Чуть менее несчастны

Пошёл третий год с тех пор, как Ки Хун завязал со ставками. В реабилитационном центре ему доступно объяснили: в тот момент, когда он начинает всерьёз считать, будто на азарте можно заработать, это становится патологией. Патологию нужно и можно лечить — и он старался утешать себя тем, что потратил на это куда меньше, чем мог бы потерять на скачках. Конечно, это не вернуло Ын Джи. Наивно было надеяться на это после того, как она вышла замуж за другого, однако Ки Хун всегда был немножко наивным. Чтобы как в кино: она бы увидела, как он изменился, и бросилась к нему в объятия, и они целовались бы под дождём… пожалуй, он пересмотрел мелодрам и романтических комедий. В жизни так не бывает. В жизни всё куда более неприглядное и пресное. Пресная — именно такой он ощущал собственную жизнь последние годы. Без азарта он больше не рисковал угодить в долговую пропасть — вместо этого проваливаясь в пропасть серости и будничного уныния. Устроиться по специальности не получалось, и он почти бросил попытки вернуться на производство. Работа шофёром была не слишком-то увлекательной и не слишком уж прибыльной — иногда приходилось срываться по ночам, иногда за целый день могло не быть ни одного вызова. Ему удалось со скрипом закрыть долги, которые он успел нахватать после развода, но денег всё равно хватало только на самое необходимое. За квартиру платила мама. К сорока пяти годам, маячившим на горизонте, Ки Хун имел все шансы прийти абсолютно несостоявшимся — растратившим всё по по пути — человеком: ни семьи, ни стабильного заработка, ни перспектив. Ни вкуса к жизни. После того, как окошки букмекерских контор закрылись для него навсегда, он стал отчаянно нуждаться в новом способе эскапизма, побега от собственного ничтожного существования, изменить которое он оказался не в силах. Сперва он заглядывал к Чон Бэ и они засиживались до ночи, копя на столе штабеля бутылок, пока супруга Пака однажды не выгнала его со скандалом и криками, что он «плохо влияет» на её мужа. Тогда от отчаяния Ки Хун совершил самый импульсивный поступок после реабилитации — пошёл в то место, куда жена не пустила бы Чон Бэ даже на пушечный выстрел. В стрип-бар, за неоновую вывеску которого его взгляд зацепился в удачный момент. Оказалось, что это заведение лишено предрассудков: в одном зале на пилонах вертелись загорелые красотки, а в соседнем, поигрывая мускулами, подставляли себя под лучи прожекторов не менее фактурные красавцы. Ки Хун интуитивно выбрал второй: с тех пор, как Ын Джи ушла, у него не стояло даже на эротические журналы и порно, а пялиться на раздетых женщин казалось едва ли не изменой — что глупо, конечно, какая ещё измена, если они больше даже не женаты. Между тем цены на пиво и соджу здесь оказались достаточно демократичные — быть может, потому, что прибыль заведение делало совсем не на этом. Так что, в первый раз устраиваясь за дальним столиком, он намеревался исключительно надраться и, как вариант, от души поржать над кривляниями танцоров и стайкой женщин, которые липли к подиуму и визжали как перевозбуждённые девчонки, когда молоденькие парни рвали на себе рубашки — и стараться не думать о том, что эти мальчишки за день зарабатывают больше, чем он за неделю. Поржать не получилось. Да и надраться тоже. Зато он хорошо запомнил: в тот день тематикой шоу была авиация. Наверное, потому что женщинам нравятся высокие, подкачанные и услужливые стюарды в форме — и ещё больше, когда эта форма приоткрывает соблазнительный пресс и мускулатуру рук. Ки Хуну это казалось довольно нелепым — ровно до того момента, как на сцене появился «пилот». В белой фуражке, в расстёгнутом кителе и настолько узких брюках, что они грозили порваться на его крепкой заднице от малейшего неосторожного движения. С ослепительной улыбкой, которой он затмевал всех парней помоложе. С такой сокрушительной аурой обаяния и секса, что женщины приходили в восторг, граничащий с помешательством, и осыпали его купюрами; под их крики на подиум летели и китель, и брюки — они и правда разошлись по швам, словно были созданы лишь для того, чтобы в нужный момент обнажить чертовски аппетитные бёдра. Фуражка оставалась последним оплотом его целомудрия; когда в конце танца под оглушительные вопли он сорвал с себя даже бесстыдно-облегающие стринги, то успел ловко прикрыть пах прежде, чем кто-либо успел разглядеть настоящее непотребство. Так и кланялся, с воздушными поцелуями поклонницам и с фуражкой на члене. Только в тот момент Ки Хун осознал, что всё это время таращился на выступление этого «пилота», так и не не донеся бутылку до рта. Его разум, совершив мёртвую петлю, унёсся куда-то под небеса прежде, чем он успел напомнить себе, что он вообще-то не по мужикам. Напоминать об этом приходилось всё чаще, когда он присаживался на примерно то же место в зале со стриптизёрами, приходя сюда всякий раз, как у него находились свободный вечер и свободные деньги. Это стало его новыми «скачками». Несколько недель спустя он уже знал, что у Ён Иля — ну каков сценический псевдоним, номер «ноль-один» во всём — есть множество амплуа. Лучше всего он смотрелся в форме — пилотской, военной, полицейской. Ещё лучше — без неё. Другие солисты могли предложить толпе лишь хлеб — собственное тело, продемонстрированное с лучших ракурсов. Ён Иль давал им зрелище. Ён Иль каждым взглядом в толпу дарил умопомрачительное ощущение того, что он смотрит именно на тебя — и именно тебе обещает сладкое афтепати после смены. Пару раз Ки Хун ловил этот взгляд и, краснея, сильнее налегал на соджу, чтобы не обманываться — Ён Иль так смотрит абсолютно на всех, это часть его образа и не более, чем иллюзия шоу. А затем всё равно следил за ним с затаённой, наивной надеждой, что стриптизёр вновь обратит внимание именно на тот угол, в котором сидел Ки Хун. Это превращалось в новую форму зависимости. У него было не так уж много средств, чтобы разбрасываться ими, и не так уж много храбрости, чтобы совать банкноты кому-то в трусы. Тем более — Ён Илю. И тем не менее с каждым новым походом в бар сделать это хотелось всё сильнее. Отблагодарить именно того танцора, ради которого он возвращался сюда из раза в раз. Это ведь вполне естественно. И даже мужчины делали это, Ки Хун замечал порой их возле подиума с деньгами в руках — бросив их возле какого-нибудь смазливого парня, они поспешно скрывались в полутьме зала. Он срезал все углы, чтобы накопить для особенного случая. На этот раз в баре играли ковбойскую программу. Обрезанные клетчатые рубашки, не прикрывавшие даже сосков, джинсы с глубокими вырезами на внутренней стороне бёдер, кожаные ремни, бахрома и широкополые шляпы. Фетишизация, возведённая в абсолют — и Ён Иль в этом маскараде смотрелся так горячо, что Ки Хун, увидев его, непременно пролил бы на себя пиво, если бы у него осталась на выпивку лишняя пара тысяч вон. И он оказался совершенно не готов к тому, что, выйдя на подиум, «ковбои» уже через несколько минут спрыгнут с него и рассредоточатся по залу, расхаживая между столиками, выставляя себя напоказ — и собирая «дань» с клиентов, которые сорили деньгами щедрее, чем обычно. Ки Хун не сводил взгляда с Ён Иля — и задержал дыхание, поняв, что тот направляется в его сторону. Расшаркавшись с дамами за соседним столиком, мужчина повернул к нему голову — и в тот момент, когда их взгляды пересеклись, Ки Хун ощутил почти позабытый трепет. Не плотской похоти — почти мальчишеского восторга от того, что его заметила знаменитость, по которой он сох уже не первый месяц. И Ён Иль его не просто заметил — он подошёл. Остановился напротив. Почти вызывающе-нагло, как и подобает лихому парню с Дикого Запада, закинул колено на пустой стол, подавшись вперёд. Обнажил крепкий ряд зубов в невозможной, открытой и щемящей улыбке. И, перекрывая грохот музыки, спросил: — Скучаете тут один, сэр? — …Я? — не сразу поняв, что ему следует ответить, Ки Хун растерянно похлопал глазами. — Да, в некотором роде… — Какое совпадение, я как раз ищу того, кто мог бы составить мне компанию. Взгляд Ки Хуна сам собой сполз ниже, дыхание перехватило — он никогда ещё не видел Ён Иля так близко. Можно было протянуть руку и дотронуться до гладкой, разгорячённой кожи, обвести контуры мощного, вызывающего приступы зависти и жажды пресса, ощутить, насколько упругая эта грудь со стоящими торчком сосками… Только когда перед ним щёлкнули пальцами, Ки Хун очнулся, словно выйдя из транса, и заставил себя вновь посмотреть Ён Илю в глаза. Тот, ухмыльнувшись, решил добить его окончательно. — Я говорю, какой из меня ковбой без коня? — придерживая одной рукой пряжку, он медленно перегнулся через весь стол, нависая над Ки Хуном, и выдохнул ему в лицо: — Так что, будете моим жеребцом на эту ночь? На несколько секунд Ки Хун абсолютно потерялся. Кровь прилила к щекам, челюсть отвисла сама собой, пока он изо всех сил пытался представить хоть что-то, кроме Ён Иля, который, вертя над собой лассо и залихватски гикая временами, скачет во весь опор на его члене. Будь он моложе, то мог бы кончить в штаны на месте от одних только этих фантазий. — Да… боже, да… — только и мог сдавленно выговорить он. Если он уснул прямо в стрип-баре и это ему снится, то пусть персонал только посмеет его разбудить. Каким-то чудом Ён Иль смог расслышать его ответ — и тут же, выпрямившись, обошёл столик и приблизился к Ки Хуну сбоку. Снова наклонившись над самым ухом, шепнул уже совершенно иным тоном — строгим и сухим, точно отдавал приказ или зачитывал инструкции: — Тогда отодвиньтесь, сядьте ровно, не шевелитесь и держите руки при себе. Ки Хун поспешил подчиниться — и даже если бы он хотел воспротивиться, то не смог бы, потому что Ён Иль, перекинув ногу, оседлал его колени и, опираясь на спинку стула за его спиной, принялся вертеть и покачивать бёдрами в медленном, бескомпромиссном приватном танце. Краем уха Ки Хун слышал чужие возгласы и догадывался, что на них обращено с десяток глаз — лишь догадывался, потому что его сознание сузилось до бесподобного, божественно-красивого и непристойно-сексуального мужчины, который использовал его, как театральный реквизит. Временами Ён Иль опускался так низко, что почти задевал голой кожей бедра выпуклость на его джинсах — в эти мгновения сердце Ки Хуна замирало, а с губ срывались короткие, рваные вздохи. Ладони постепенно переместились с деревянной спинки ему на плечи, ласково обводя плавными движениями; всё это время Ён Иль не сводил с него взгляда, и его глубокие карие глаза брали Ки Хуна в поистине гипнотический плен. Он не знал, чем заслужил такое счастье. Долгими месяцами не смея приблизиться к стриптизёру и на метр, сейчас Ки Хун купался в его внимании, его близости, его одурительном, срывающем крышу очаровании — впитывал каждую секунду танца, словно до этого годами страдал от жажды. Это было лучше, чем сорвать джекпот на ставках. Только когда очередной трек подошёл к концу и Ён Иль остановился, Ки Хун вспомнил, как дышать. А затем едва не оглох от визгов и аплодисментов, которыми взорвались сразу несколько столиков вокруг. Растерянно тряхнув головой, сфокусировал взгляд на лице стриптизёра… и на короткое мгновение поймал что-то иное в его ответном взгляде. Что-то не из этого мира агрессивного эротизма и продающего секса. Что-то печальное, горькое и надломленное. Ён Иль моргнул — и это выражение исчезло. — Thanks for a ride, — по-английски он звучал ещё красивее, улыбаясь и слезая с Ки Хуна. Тот ошарашенно кивнул и почти безотчётно протянул ему смятые купюры, которые готовил как раз для такого случая. Ён Иль замысловатым движением снял с головы шляпу, и Ки Хун, разжав подрагивающие пальцы, уронил в неё деньги. А затем ещё долго провожал его взглядом, пока стриптизёр обходил всех зрителей своего маленького представления — под конец шляпа наполнилась доверху, с приличной горкой. Он, ничуть не смущаясь, надел её, осыпав себя листопадом из банкнот под свист и одобрительные возгласы. Деньги, напомнил Ки Хун себе. Ён Иль сделал это только ради денег. Женщины обожают, когда мужчины делают это друг с другом. Он просто стал частью хорошо спланированной импровизации в постановочном шоу. В итоге Ки Хун просидел почти до самого закрытия. Ён Иль больше не появлялся в его части зала, но и ни у кого на коленях не «ездил» — разве что парочку раз запрыгивал на столики к особо щедрым дамам, постукивая каблуками ковбойских сапог и со смехом выхватывая бутафорский револьвер из кобуры, когда кто-нибудь со слишком уж нездоровым энтузиазмом тянул к нему руки. Ки Хун вспомнил о времени, лишь когда тот окончательно скрылся из вида — и обнаружил, что сегодня он точно не успеет выспаться. Не глядя по сторонам, вышел из бара и, зайдя за угол, нашарил в кармане пачку сигарет с зажигалкой. Когда он выкурил первую почти наполовину, рядом хлопнула подсобная дверь. Повернув голову в ту сторону, Ки Хун едва не зашёлся кашлем, неудачно затянувшись; захотелось одновременно провалиться сквозь землю и навсегда остаться в этой подворотне. В чёрном пальто, с причёсанными волосами и с телефоном в руках Ён Иль больше походил на офисного клерка, чем на того, кто зарабатывает на жизнь, светя телом перед экзальтированной публикой. Он тоже заметил Ки Хуна — оторвавшись от экрана, бросил взгляд по сторонам и задержался на нём, разглядывая пару секунд. Затем вскинул брови, узнавая: — А, это же вы. Жеребец. Тот ощутил, как у него заливаются краской уши. Однако в следующее мгновение Ён Иль, прищурившись, спросил куда суровей: — И долго вы меня тут караулили, мистер сталкер? — Что? — Ки Хун опешил, перевёл взгляд на сигарету, зажатую в пальцах, и обратно на мужчину. — Да я вот только вышел… Перекурить. — Хорошо, — кивнул тот, успокаиваясь. Объяснил с невесёлой ухмылкой: — А то попадаются порой… кадры. Рад, что в вас я не ошибся. Ки Хун тоже рассеянно покивал. Стоило бы отвернуться или вовсе уйти, однако он не мог сдвинуться с места, позабыв даже об окурке в руках. Контраст между Ён Илем в костюмах для выступлений и этим мужчиной в пальто был настолько невероятным, что легко можно было принять их за двух разных людей, если не слишком всматриваться в черты лица. И Ки Хун не мог решить, какая из этих ипостасей вызывает в нём больше… самых неправильных чувств. — Скажите, вы раньше нигде не снимались? — ляпнул он вслух то, что хотел лишь подумать. Ён Иль снова поднял на него взгляд и изогнул бровь. — В каком это смысле? — Ну там, в кино или на телевидении… Ки Хуну почему-то очень легко было это представить: как восходящая звезда молодёжных сериалов девяностых выходит в тираж, попутно вляпываясь в неприятный скандал, и теперь вынуждена использовать актёрские навыки и хорошую фигуру для того, чтобы продавать себя более грубым способом. — Нет, ещё чего, — фыркнул Ён Иль. И неожиданно признался: — Я раньше в полиции работал. — В полиции?! Красиво выстроенная картинка рухнула в один момент, а для открывшейся реальности у Ки Хуна не было решительно никакого объяснения. Или танцор шутит, или… тут замешана какая-то слишком уж запутанная история. — Так что вам и впрямь лучше бы не становиться сталкером, — тот улыбнулся и протянул руку. — Ладно, я вас, похоже, напугал сильнее, чем вы меня. Хван Ин Хо. — Сон Ки Хун, — отозвался тот. Рукопожатие у Ин Хо и впрямь оказалось крепким — главное не думать, как мягко эта ладонь гладила его плечи ещё парой часов ранее. Подхваченный неожиданным порывом признательности от одного только воспоминания об этом, Ки Хун сбивчиво добавил: — Спасибо вам за этот вечер. И вообще за всё. Мне долго не удавалось отблагодарить вас хоть как-то… а сегодня вы оставили меня в ещё большем долгу. — Не берите в голову, — отмахнулся Ин Хо. — Для этого номера не всегда удаётся найти подходящего человека. А у вас, простите уж за прямоту, всегда такой несчастный вид, когда вы приходите, что сразу ясно, что с вами никаких проблем не возникнет. «Несчастный вид». Ки Хун мужественно проглотил эту нелестную характеристику, ничего не возразив — потому что трудно спорить с правдой, пусть и столь неприглядной. — Ну и я рад, что мне удалось хотя бы ненадолго сделать его чуть менее несчастным, — услышал он вслед за этим. Глянул на Ин Хо с изумлением, однако тот вновь уткнулся в телефон. Пару минут они простояли молча: Ки Хун вспомнил о недокуренной сигарете, Ин Хо теребил смартфон и то и дело принимался в нём что-то набирать. Наконец, потушив окурок о кирпичную стену, Ки Хун хотел было уйти, как вдруг танцор тихо ругнулся и прошипел: — Да гребаный ж ты Убер, какого… — Вы такси ждёте? — догадался Ки Хун. Ин Хо выключил телефон, закатил глаза и пожаловался: — В ночные часы они ломят ценники как последние сволочи. А другие сволочи попросту отменяют заказы. — У вас разве нет?.. — Ки Хун заткнулся до того, как закончил фразу. Не слишком-то вежливо было интересоваться чужими финансами… с другой стороны, он лично положил в шляпу вот этому господину столько, что хватило бы и на такси премиум-класса, и на ужин в приличном кафе. — Денег? — всё равно безошибочно понял тот. Цокнул языком с досадой: — К вашему сведению, все деньги из моих трусов выгребает менеджер, а нам потом перечисляют процент на карту. Иногда с задержкой. Иногда до недели. Так что да, лишних денег у меня нет. — А вы далеко живёте? — Да уж пешком только к утру доковыляю, — съязвил Ин Хо, поглядывая на него тем не менее со всё возрастающим интересом. Набрав в грудь воздуха, Ки Хун предложил: — У меня тут машина недалеко стоит, рабочая. Я шофёр. Могу подбросить вас. Бесплатно. Если хотите, — затем, кое-что сообразив, уточнил: — Я сегодня совсем не пил. Могу дыхнуть, если не верите. — …Не надо, — подумав, ответил Ин Хо. Ки Хун было сник, и тогда тот, тоже кое-что сообразив, хмыкнул: — В смысле, дышать на меня не надо. А к машине, так уж и быть, веди, мистер сталкер. — Так точно, лейтенант, — едва веря своей удаче, просиял тот. Они прошли несколько кварталов и погрузились: Ки Хун — на водительское, Ин Хо — на заднее. Тот сказал адрес — Ки Хун отметил точку на карте и присвистнул, оценив величину маршрута. И правда, не по соседству. Завёл мотор и выехал на шоссе — кроме них, машин на дороге в такой час практически не было, и обещанные навигатором сорок минут сократились до жалких двадцати. Притормозив у нужного дома, Ки Хун глянул на пассажира сквозь зеркало заднего вида. — Вот и всё. Хорошего вам вечера, — последнее он произнёс не слишком-то уверенно, потому что в глубине души ему не хотелось прощаться. Он всё-таки оставался всё таким же наивным. Хотел, чтобы как в кино: выйдя из машины, Ин Хо обернулся, и улыбнулся ему так тепло, чтобы сердце затрепетало, и махнул рукой, и сказал… Выйдя из машины и пройдя полпути до подъезда, Ин Хо обернулся. И улыбнулся. И махнул рукой, жестом приглашая за собой. И сказал: — Заходите, Ки Хун. У меня где-то должна была остаться бутылка хорошего виски, всё не было повода открыть. Согреетесь. Если хотите. И Ки Хун должен был очнуться. Отказаться, сказать, что он же за рулём, и что они вообще друг друга не знают, и что уже слишком поздно… Однако хлопнула дверца, пискнула сигнализация, и остаток пути до входа они прошли уже вдвоём. Квартира у Ин Хо оказалась небольшая, и всё в ней кричало об одиночестве хозяина — от пустых подоконников и прибранных полок до коробок рамёна на кухне. Поискав в шкафчиках и даже заглянув под раковину, он всё-таки выудил откуда-то запылившуюся бутылку с узнаваемой этикеткой. Лить пришлось в обычные кружки — Ин Хо клялся, что где-то у него лежали ещё и тумблеры, но найти их не удалось даже совместными усилиями. Так что в итоге это не было как в кино. Скорее уж, как в жизни — двое едва знакомых мужчин посреди кухни пили старый алкоголь и так увлечённо о чём-то молчали, что прерывать это не хотелось ни одному из них. Только осушив до дна первую кружку, Ки Хун зацепился взглядом за фотографию, прицепленную на холодильник. Моментально узнал на ней Ин Хо — рядом, положив голову ему на плечо, стояла какая-то женщина. Красивая — почему-то это заставило Ки Хуна поджать губы от лёгкой зависти… едва не перетекающей в ревность. — Надеюсь, нас не отругают за поздние посиделки, — заметил он. Проследив за его взглядом, Ин Хо вздохнул: — Нет, здесь больше никто не живёт, — а затем в несколько глотков опрокинул в себя порцию виски, поморщившись лишь под конец. — Развелись? — сочувственно спросил Ки Хун. Ин Хо глянул на него как-то кисло. — Ага. Посмертно. Ему разом стало стыдно и за едва оформившуюся ревность, и за свой нескромный вопрос, и вообще за то, что он вот так с порога полез в чужую личную жизнь. — Простите. Соболезную. — А, что там. Первое время хреново было, да, — Ин Хо налил себе ещё. — Ещё и без работы остался, чуть руки на себя не наложил. Пил страшно… Брат вразумил и оттащил к врачам, спасибо ему. Стало полегче. Потом устроился в этот бар… и это тоже вроде как терапия своего рода. «Работа под прикрытием», так я это называю, — разговорившись, он сделал ещё один глоток и вдруг нервно рассмеялся: — Знаешь, что самое абсурдное, Ки Хун? Я работаю в стрипушнике, а у меня самого секса не было лет пять, если не больше. — У меня лет шесть, — пробубнил тот в кружку, — хотя развелись мы только четыре года назад. На несколько секунд между ними повисла такая оглушительная тишина, что было слышно, как капли воды, срываясь с кухонного крана, разбиваются о раковину. А затем они оба, не сговариваясь, подались вперёд, приоткрывая рот для вопроса — и тут же понимая, что уже получили ответ. Ки Хуну казалось, что он не целовался целую вечность. Особенно с таким остервенением и жаром, почти что юношеским запалом, со вкусом хорошего виски и недавно выкуренной сигареты — как в кино, но только по-настоящему. Ин Хо целовался хорошо и жадно, жмурясь и едва слышно мыча в его губы, пока Ки Хун, не зная, куда деть руки, теребил и мял его футболку. В конце концов, отстранившись, Ин Хо сдёрнул её с себя, взмахом руки едва не опрокинув бутылку с остатками выпивки. Они стремительно переместились на диван в гостиной; Ки Хун рухнул на него так, что спинка жалобно скрипнула, и тут же сверху на него навалился Ин Хо. В груди шевельнулось приятное чувство дежавю, усилившееся во сто крат, стоило тому нечаянно проскользить по его промежности; Ки Хун зашипел и схватил Ин Хо за бока, с упоением ощупывая крепкое, ухоженное тело — предоставленное теперь одному лишь ему. Однако вместе с тем это было совершенно не так, как в баре — они больше не были клиентом и танцором. Они были двумя людьми, каждый из которых отчаянно нуждался в другом — жизнь била по ним наотмашь, они собирали себя заново, теряя по пути часть деталей, и вот, совершенно отчаявшись, готовы были делиться недостающими кусками с таким же несчастным. Разорвав очередной поцелуй, Ки Хун притянул Ин Хо к себе ближе и со стоном прижался губами к его груди — чёрт, она и вправду такая упругая на ощупь, настоящий антистресс. Он мог бы целовать её часами. Часами гладить мощные бёдра, взявшие его в плен, изучать контуры чужого рельефа, резаться о его линию челюсти и косые живота… и задыхаться от ответных прикосновений — Ин Хо решительно залез ему под поло, а затем и вовсе задрал, чтобы полюбоваться на чуть впалый живот и слегка виднеющиеся рёбра. — Ты такой красивый… — выдохнул Ки Хун, пылающей щекой вжимаясь ему между плечом и шеей. В ответ Ин Хо устало простонал: — Прошу, не надо. Я слышу это по сто раз за день. Лучше… — он захлебнулся вздохом, когда пальцы Ки Хуна опустились ниже, под пояс его брюк. — Лучше делай, чем говори! И тот принялся за дело — вступил в неравный бой с чужой ширинкой, пока Ин Хо так же спешно расстёгивал его джинсы. Приспустив одежду вместе с бельём, они хором издали тихий стон облегчения. В этот момент Ки Хун замер, не зная, как следует поступить дальше. Неужели воплощение его фантазий зайдёт так далеко?.. Однако в жизни не бывает как в кино — и как в порнофильмах в том числе. — Давай же, — придвинувшись, Ин Хо задел его привставший член своим и плюнул себе в ладонь, накрывая ею оба их ствола. — Вместе. — Ага, — выдавил Ки Хун, повторяя за ним. И это было в сотни раз лучше, чем мучительно доводить себя в одиночестве. Терпкий запах чужого и собственного пота, и предсемени, и чего-то ещё неуловимо-настоящего смешивались в бурный возбуждающий коктейль; Ки Хун не мог надышаться этим, заглатывая воздух, как хороший алкоголь. Чужая сильная рука на его члене ощущалась так хорошо; тело — буквально созданное для того, чтобы на него дрочили и из-за него плакали — над ним двигалось так горячо и с такой отдачей; Ин Хо дышал так часто и постанывал так низко-сладко, что Ки Хуна едва хватило на несколько минут, прежде чем его окончательно унесло и он, запрокидывая голову, кончил, пачкая их ладони. Ин Хо последовал вслед за ним — и, шумно вздохнув в последний раз, повалился на него, утыкаясь лбом в плечо. — Чёрт, это было… — стараясь отдышаться — и до сих пор не зная, чем он заслужил весь сегодняшний день, — проговорил Ки Хун. — Да, — глухо отозвался Ин Хо. Они провалялись так несколько минут, прежде чем реальность напомнила о себе. Что нужно было подняться, вытереться, одеться. А потом, по идее, распрощаться, уехать к себе, пойти спать и завтра вновь проснуться на работу… — Хочешь остаться у меня на ночь? — не глядя на него, спросил Ин Хо, комкая салфетки. — Тебе нельзя сейчас за руль. Диван свободен. — Только сейчас вспомнил про нетрезвое вождение, лейтенант? — хмыкнул Ки Хун. Провёл ладонью по обивке. — Да, сгодится. Заночую, если найдёшь мне одеяло. Он прилёг, чувствуя почти позабытую усталость — приятную, в кои-то веки. Правильную. Всё-таки жаль будет с ней расставаться назавтра… — Ну вот, снова этот несчастный вид, — донёсся до него голос Ин Хо, после чего ему в ноги кинули сложенный плед. Потянувшись к нему, Ки Хун глянул на хозяина квартиры и парировал: — От несчастного слышу. Теперь он понял, что это был за странный взгляд у Ин Хо под конец приватного танца. Точно такой же убитый, измученный серостью жизни, как и у него самого. — Не приходи больше в бар, где я работаю, — внезапно огорошил его тот. У Ки Хуна сжалось сердце; он хотел было возразить, узнать, в чём причина, однако ему не дали и слова вставить: — Послезавтра у меня выходной. Хочешь, сходим куда-нибудь ещё? Туда, где ты будешь чуть менее несчастным, чем там. Или сейчас. Если хочешь. Кажется, ещё немного, и этот человек и вправду доведёт Ки Хуна до слёз. — Хочу, — прошептал он. — Куда угодно, Ин Хо. С тобой — куда угодно.