love in portofino

Солнце скользнуло по лицу, облизывая ресницы, и Нико поморщился, не стремясь пробуждаться. В постели было тепло, мягко и уютно. Витражные двери балкона были распахнуты, тонкие занавески развевались в свежем утреннем бризе, и немец зябко повёл плечом. Палаццо прогревался плохо, не приспособленный к прохладе, хотя зима на северо-западе Италии по меркам остальной части Европы была очень даже мягкой. Но всё же в огромном доме по утрам гулял неприятный сквозняк, требовалось время, чтоб белый камень прогрелся от солнечных лучей, так что вне перины сейчасявно было немного некомфортно.  Чужая рука медленно натянула тяжёлое одеяло на оголившуюся кожу, затем ладонь ласково огладила его шею и принялась перебирать растрёпанные волосы. Прошлой ночью они никак не могли отлипнуть друг от друга, так что тело приятно ломило, как после неплохой тренировки, и будь на то воля Нико, он бы проспал ещё сутки, наслаждаясь заслуженным отдыхом и новым статусом. Потёршись щекой о грудь, на которой он дремал, Росберг отчётливо расслышал шёпот: - Доброе утро, детка.  Подняв будто налитую свинцом голову, он неприлично широко зевнул, потёр щеку и уставился на Дженсона сощуренными и слегка опухшими глазами. Тот выглядел не особо лучше, с чуть влажным и красноватым взглядом и помятым лицом, к тому же уже пару дней забывал побриться, совсем прибалдевший от свободы и безучастности со стороны папарацци. Так что перед Нико явно лежал сейчас не плейбой с обложки, с которым он недавно стоял под венцом, а заколебавшийся от работы и назойливых людей мужчина за тридцать. И тем не менее что-то дико привлекательное в нём присутствовало даже сейчас. - Если хочешь ещё поспать – полежи. - Нет, я уже не засну, - хрипло пробормотал в ответ Нико, бросил взгляд на прикроватную тумбочку, где стояли часы, и потянулся за утренним поцелуем. Теперь этот особый ритуал по какой-то чудесной магии стал ощущаться куда ярче и приятнее, и он бы соврал, если бы сказал, что его сердце не пропускало удар, когда одной из рук его притискивали к себе, а второй – накрывали подбородок, не позволяя вырваться и уклониться от вездесущих, жадных до поцелуев губ. Но не то, чтобы особенно хотелось. Нежно поглаживая избранника большим пальцем по подбородку, Баттон всё никак не мог отвести своих заспанных и безбожно влюблённых глаз с румяного лица. Нико под его взглядом накрыл ладонью запястье мужа и оставил ещё один поцелуй, но уже на простом и не особо выразительном кольце. Их ноги под одеялами тоже были переплетены, тела прижимались настолько близко, словно хотели вплавиться друг во друга, было тихо и спокойно, словно время замедлило свой ход – настоящий маленький рай, может, и не в шалаше, но принадлежавший только им двоим.  Под пальцами ощущалось колебание чужой жизни, над головой был расписной потолок, на террасе заливалась красивой трелью птица, а какое-либо расписание вовсе отсутствовало. Привыкшим к жёсткому распорядку дня мужчинам было на самом деле довольно трудно перестроиться на другой режим, и как минимум первая неделя отпуска всегда проходила смутно и скомкано. Со всеми празднествами и поздравлениями так вышло и на этот раз. Пусть они находились в своём медовом месяце уже больше недели, осознавать, что происходит, они стали, наверное, только в последние дни. На смену пьянящей эйфориипришло горячее пламя любви, которое хотелось смаковать каждую минуту, и они себе в этом банально не могли отказать. Широкая ладонь Дженсона приятной тяжестью лежала на пояснице, длинные пальцы выводили замысловатые узоры на коже, понятные только лишь ему. Несмотря на долгий срок жизни в Монако, Нико всё ещё превалирующую часть года был бледным и абсолютно не тронутым солнцемевропейцем, но сейчас, когда в Портофино стояла на редкость тёплая зима, немец позволял себе часто залёживаться на шезлонге у бассейна в снятом ими палаццо, подставлял покатые плечи под тепло, и очень скоро бледность сменилось на дорогое золото. Баттона натурально выстёгивало при виде этого холёного шёлка, и он только и мог, что исступлённо касаться чужого тела руками и часами покрывать его в ленивой истоме долгими влажными поцелуями. Но вместо этого он покорно натирал из раза в раз всего его кремом, заботливо массируя каждую мышцу, поддерживал тактильный контакт столько, сколько вообще это было возможно, а потом уходил плавать сам, по долгу ныряя в большом бассейне, выложенном венецианской мозаикой. Нико каждый раз подскакивал с шезлонга как ошпаренный, когда его окатывали со смехом порцией брызг, срывался на раздражённую брань, стягивая с глаз очки, но весь его протест быстро сходил на нет при виде самого Аполлона, заглянувшего на чай. Поджарое и красиво сложенное тело отлично загорало даже на зимнем солнце Северной Италии, в отличие от Нико с его финскими корнями, и веснушки, едва заметные в остальные сезоны года, отныне сплошь и рядом украшали лицо и широкий разворот плечей, только выгоднее подчёркивая яркие голубые глаза. Ворох кудрей от постоянного контакта с водой выгорел, так что Росберг с едва скрываемым наслаждением косился на супруга из-за неинтересной книжки, когда тот выбирался по лестнице из бассейна, чтоб в следующий моментбез лишних прилюдий умять голыми руками профитроли с кремом и ещё долго облизывать пальцы с каким-то тёмным волчьим взглядом. Так что не один Нико постоянно изнывал от жажды, которую не был способен утолить никакой домашний итальянский лимонад. В голове британца, между тем, всё ещё периодически крутилось зрелище, которое произвело на него настолько яркое впечатление, что он никак не мог отделаться от мыслей о нём и периодически подвисал в пространстве. В их первое утро в Портофино, когда небо только начало светлеть, и на горизонте едва занималась заря, Дженсон пробудился как от толчка, с мычанием потёр лицо ладонями и через пару минут бесцельного разлёживания свесился с кровати, чтоб подцепить заранее подготовленный серебрянный графин с холодной водой. Кровать была высокой, на резных дубовых ножках, со стойками для балдахина, который с неё когда-то сняли, чтоб не собирал лишнюю пыль, и даже так представляла собой по истине королевское ложе. Смочив горло, англичанин окончательно выполз из-под одеяла, встал на ноги и оглянулся в поисках чего-то, что можно было надеть. Вечером они были слишком заняты друг другом, чтоб как следует рассмотреть их жилище на ближайший месяц, пока они не отправятся в следующий пункт путешествия по Северной Италии, так что мужчина далеко не сразу обнаружил в потёмках халат, накинул его на плечи и вышел на террасу босиком, чтоб хотя бы убедиться в красоте видов, которые ему обещали.   Неровное, ступенчатое побережье напоминало гнёзда ласточек, у их подножия плескалось и шумело бирюзовое море, настолько яркое, что в моменте Дженсон протёр глаза, подумав, что ему привиделось. От этого по правде захватывало дух.Насколько же приятно было вот так путешествовать по разным местам, при этом не будучи кому-то чем-то обязанным и не по работе. Да, Баттон любил гонять, любил свою работу, это было его истинной страстью, вся его жизнь годами сводилась к скорости и безудержному адреналину, ещё пару лет назад он бы даже не стал забивать себе голову серьёзными отношениями и любыми вещами, которые бы его сдерживали. А теперь он никак не мог отделаться от навязчиво задумчивого состояния, когда стоял на террасе палаццо в пустынном утреннем Портофино, опёршись на мраморные перила, в кои-то веки ему не надо было никуда спешить, а на теле из предметов гардероба были только халат да кольцо. Кольцо. Надо же, вчера с ним разделил таинство брака самый желанный и любимый человек на свете, и раз одна мысль об этом вдруг бросала Баттона в сладкую дрожь, то становилось очевидным его скорое старение. Люди выходили на пробежку, ветер реял в волосах, деликатно тревожа их, солнце медленно заливало узенькие улочки и жёлтую облицовку домов, а Дженсон всё стоял в чём мать родила, для вежливости запахнувшись, да вертел с глупой улыбкой на пальце металлический ободок, что ощущался не как кандалы, а как красная нить. Когда солнце встало достаточно высоко, мужчина побрёл обратно в комнату, остановившись на мгновение между витражных дверей, чтоб хорошенько потянуться. Затем его взгляд упал наспящего в постели Нико. Он лежал на животе, согнув одну ногу в колене и подобрав руки под пышной подушкой, одеяло сбилось в ком от его беспокойного сна в одиночестве и совершенно не скрывало ничего. Ни красоты сильного и выносливого тела, ни его манящих гладких форм, и уже тем более - не таящейся под холёной кожейугрозы, лишь на время улёгшейся, словно склонившая голову горделивая львица. Нико, весь целиком усыпанный в следы ретивой и жадной любви Дженсона, сам был похож на те агрессивные и сексуальные до невозможия машины, в которых они гоняли.  На плечо с выразительной косточкой приземлилось крошечное белое пёрышко, и мягкое, светлое лицо в обрамлении золотых локонов даже не двинулось – настолько безмятежным и крепким был его сон. Такой трогательный, нежный, чистый, как будто совершенно не тронутый и невинный цветочный бутон, выточенный из драгоценного мрамора. Белые смятые простыни, белое перо и ангел во плоти, возлежавший в постели после первородного греха. Солнце из-за спины Баттона падало на двери и играло в цветном стекле, раскрашивая пол и стены в разные причудливые рисунки, но оставляя нетронутым ложе новобрачных, и вся эта картина показалась настолько сюрреалистичной, что Дженсон подумал, что прямо сейчас испытал свой первый религиозный приход, буквально лишившись дара речи от красоты. Когда способность передвигаться вернулась к нему, он медленно прошёл к кровати со стороны Нико, уселся полубоком по отношению к нему и в нерешительности замер, размышляя над чем-то. Затем поднял одну из рук и отодвинул одеяло ещё дальше, с практически физическим наслаждением впиваясь глазами в россыпи родинок на любимом теле. Указательным пальцем, едва касаясь кожи, он принялся их соединять в различные созвездия и в качестве игры придумывать им самые дурные имена. Где-то на Альберте светлые ресницы Нико затрепетали, глаза медленно приоткрылись, и Дженсон не удержался от закушенной губы. Право слово, он готов был завыть от того, как сильно он восхищался и любил Росберга. И всё это тело теперь принадлежало ему. Сдув с кожи пёрышко, англичанин с готовностью склонился к нему и долго поцеловал плавный стык плеча и мышц шеи, томно заглядывая прямиком в осоловелые глаза. Хотелось его съесть. Точно так же, как Нико хотелось съесть Дженсона, когда по вечерам они праздно шатались по спокойным улочкам курортного города, взявшись за руки и болтали одновременно обо всём и ни о чём. На Баттоне были тёмно-синие брюки и чуть помятая белая рубашка, фривольно расстёгнутая до середины груди, сам Нико предпочитал любую широкую и лёгкую одежду, чтоб та развевалась в морском ветерке. По-домашнему тепло звучала итальянская речь, отовсюду пахло то пастой, то цитрусами, и Дженсон без лишних вопросов покупал им порцию настоящего джелатто из сицилийских апельсинов, которую скорее целиком скармливал Нико, чем пробовал сам.  Когда они останавливались у каждого спуска к морю, наблюдая закат всех красок мира, супруг обнимал немца со спины и опускал свой подбородок к нему на плечо. Нико укладывал свои ладони поверх чужих, задумчиво поглаживая, затемизворачивался и как бы вскользь целовал в щеку в высшем акте признательности и любви. Они могли так долго стоять, созерцая, как небо постепеннотемнело, на небосводе появлялись первые звёзды, и солнце скрывалось за кромкой моря.  Тогда они снимались с места и снова брели без карт и путеводителей. Обычно после этого они натыкались на очередное семейное заведение, гдеза оставшийся вечер распивали на пару бутылку красного под красиво сервированного ягнёнка или бутылку белого – вместе с морскими гадами в тарелках. Всё время за маленьким столиком с чугунными ножками они сидели молча, не глядя друг на друга, но не разрывали сцепленных на столе рук с горделиво блестящими кольцами, не отнимали соприкасающихся под столом щиколоток и коленей. Им и не нужно было говорить. Красиво играла откуда-то живая музыка, шумело ночное море, и слишком ясно ощущалось – всё только впереди. По пути домой, на холм, где располагался их палаццо, гонщики травили какие-то совершенно не смешные шутки, но смеялись с них до слёз, качаясь на ногах и цепляясь друг за друга, передразнивались и беззлобно спорили о самых бытовых вещах, как любые новоиспечённые женатики. Когда Нико в какой-то из вечеров из вредности в очередной раз что-то ляпнул про Бритни Спирс, британец расплылся в лукавой улыбке и через крики и протест сгрёб Нико в охапку и взвалил к себе на плечо, намереваясь дотащить его наверх уже так. Стоило ли говорить, что в итоге о своей затее прежде всего пожалел сам Дженсон, что ещё долго ныл о неправоте Нико и потирал натруженное плечо.  Уже тем же вечером от малейших, даже шуточных стычек не осталось ни следа, когда Нико вжимали в стену дорогущей душкабины размером с полноценную кладовую и кусали, кусали, кусали, словно никакая мраморная говядина и рядом не стояла с этим лакомым кусочком. От горячей воды, хлеставшей в лицо, валил пар, и тихие, надсаженные стоны тонули в стуке капель о каменный пол. Загребущие сильные руки были везде, они цеплялись за него как за спасательный круг и тянули вниз, на самое дно, где ему обещали сладчайший дар – дар живой и нефильтрованной любви, такой, какая она есть. Падающего в омут с головой Росберга доводило до крайности и возносило на небеса от одного ошущения того, как его могли желать, всецело и без разбору. Это до сих пор было чем-то в новинку, и каждая разделённая на двоих ночь заставляла забыть о всём, что только происходило. Теперь в его реальности был только его муж, Дженсон Баттон, и его окровавленное, заполошно бьющееся сердце в протянутой руке. И Нико был счастлив как никто другой. Иногда случается так, что, чтоб найти ключ к себе, необходимо воспользоваться чужим ключом.