За темнотой

Маленький мальчуган сидел на качеле. Весело размахивая ногами, поднимая на высоте руки вверх, он смеялся. Ему нравилось кататься на качелях. Это было его единственное развлечение. Ему было всего шесть лет, в этом году он должен был пойти в школу. Мальчишка каждый день думал о жизни в школе: какая она? Появятся ли у него друзья?  Ребята на детской площадке не решались подходить к Тристану, о нем и его семье ходили нехорошие слухи. Но, к сожалению, большинство из сплетен не были ими. Это была грустная правда, от которой родители пытались отгородить своих чад. Если и кто-то пытался заговорить с Тристаном, то их родители кричали из окна о возвращении домой.   Семья Тристана была неблагополучная и жестокая. В ней страдал не один Тристан, а все разом. Мальчуган случайно оказался нежеланным ребенком. Его мать залетела в шестнадцать лет от парня из клуба. Тот не захотел брать ответственность, поэтому сбежал. Бабушка, а то есть мать матери Тристана, человек не от мира сего. Каждый день она проводит обряды различным бабкам из округа, иногда эти ритуалы переходят границы и бабуля зовет своего внука, как символ черной души. Бабушка «вселяет» темную энергию клиентов в него. Есть у Тристана и отчим. Но иногда Тристан считает его просто «проходным мужиком». Появляется в доме он не часто, а если приходит, то мальчику остается только сбегать. Дядя Генри настолько не любит этого ребенка, что каждый раз Тристану летит какой-то предмет в голову. Причину Тристан искал долго, но как сказала бабушка, то это потому, что он грязный. Тристан тщательно мылся, но после сказанного стал использовать все, что может отмыть его. Однажды он так взял отбеливатель со стиральным порошком, смешал и намазался им сполна. Как итог, ожоги на ногах, где он держал эту смесь дольше всего, и полуслепой глаз. На удивление, кроме бабушки его никто не наругал. Мать орала на свою мать несколько часов, а отчим принес Тристану шоколад. Только это было единожды.   И Тристан снова, сбегая от криков, качался на качеле. Он касался весенней листвы, которая только проступала из зеленых почек. В тот раз отчим вернулся домой и узнал, что его жена изменяет ему. Хоть и Генри делал тоже самое десятки раз, он все равно сорвался на Джез. Как только первая тарелка полетела в лицо матери, Тристан выбежал на улицу, прихватив две ириски с гостиной. Одну он уже слопал, а вторую оставил на вечер, если к полднику ругань не прекратится.  В тот вечер Тристану суждено было вернуться домой. Двух ирисок ему не хватило, а живот болел жутко. Также ему хотелось пить, но до ближайшей колонки с водой пришлось бы идти до частного сектора, где месяц назад появились злые собаки. Неделю назад Тристан уже лежал в больнице от укуса за икру, повторять не хотелось. Поэтому, попутно встречая персиково-голубой закат, Тристан плелся до подъездной двери. Крики в открытом окне его квартиры прекратились пятнадцать минут назад, слышались только вопли. Это означало только одно — ссора закончилась, отчим пошел смотреть старую коробку-телевизор, а мать рыдать на кухне вместе с веником. Подъездная дверь никогда не закрывалась, поэтому Тристан, еле как открыв железяку маленькими руками, вошел без проблем.   Поднимаясь по лестнице темного уродливого подъезда, Тристан не слышал привычные громкие звуки телевизора. Дядя Генри всегда включал его на полную громкость, дабы не слушать всхлипы жены. Бабушкины обряды тоже не было слышно, хотя обычно в это время приходит её любимая клиентка, толстая тетя Оливия. Ни шаманских завываний, ни вечернего дядьки-телеведущего: ничего не было слышно. Поднявшись на третий этаж, Тристан боязно заглянул внутрь незакрытой двери своего дома. В коридоре никого.  Пройдя в коридор, Тристан, снимая веселые красные башмачки, глядел по комнатам. Спальня бабушки пуста, гостиная чуть прикрыта, комната родителей закрыта на внутренний замок. Только кухня была открыта. И там, сквозь вечернее солнце, Тристан увидел то, что не должен.  Старая бабка сидела за столом, в руке у нее красовалась раритетная стопка с прозрачной жидкостью. Она, хватаясь за сердце, рыдала. Нечеловечески. Сняв башмачки, Тристан взглянул на стационарный телефон. Он стоял на разваливающейся тумбочке, и поникше свисала брошенная трубка. Тристан обратно взглянул на кухню и пошел к бабушке. Проходя все дальше, Тристан чувствовал надвигающийся страх. Под охания бабки Тристан зашел на кухню.  Его мать лежала на полу. На рабочем фартуке растекалась кровь. Она была без сознания. Отчима рядом не наблюдалось.  Мальчишка совсем не знал, что случилось. Он подошел к столу и потянул бабушку за рукав странной рубашки. — Баба, что с мамой?  Бабка прекратила охать и наконец обратила внимание на своего внука. Она впервые смотрела на него не со злостью. Бабушка вся покраснела от слез. — Умерла мама, умерла… — сказала бабка, утирая нос салфеткой. — Нет у тебя больше никого… Генри повесился в комнате, не ходи туда.  Через минут десять приехала полиция и скорая. Оказалось, что дядя Генри в ссоре проткнул два раза живот Джез, а после повесился. Он был в нетрезвом состоянии. Когда приходила полиция, маленький Тристан плакал. Горько плакал. Одна тетка в форме подошла к нему и крепко обняла. В слезах он ещё просыпался и засыпал месяц.  Бабке Тристан оказался ненужным. Матери больше нет, а она была единственной, кто зарабатывал. Пенсии бабушки может быть и хватило на них двоих, но та решила тратиться только на себя. Подыскав новое жилище для Тристана, бабка отправила его в закрытый церковный интернат, где ему останется провести половину своей жизни. Сквозь бесконечные кошмары мертвого тела матери, Тристан вставал целое лето в шесть утра. Сразу после пробуждения он шел на детскую площадку. Но и там ничего не прекращалось. Ему до сих пор мерещились крики отчима и матери. В эти моменты тело Тристана сковывалось и он падал с качели на землю. Он помнил все до мелочей: синий фартук становился фиолетовым, у батареи сверкала алая жидкость, белое лицо стало ещё белее. В его сне он бесконечно снимает ботинки и смотрит выше крыши, прямо на небо. Через два месяца у Тристана уже не хватало слез.  Тристан ещё продолжал жить с бабкой, что ей совсем не нравилось. Зачисление в интернат проходило в августе, а на дворе ещё сверкали последние июньские лучики солнца. Ритуалы бабушки проходили все чаще, и все чаще Тристан на них присутствовал. Он всегда старался убежать до их начала, но иногда бабка поднимала его с постели ночью.   Чтобы занять себя летом, Тристан, преодолев свой страх собак, ходил в частный сектор купаться. На небольшом карьере обстановка была не лучше: вместо сумасшедшей бабки куча пьяниц. В дни купания Тристан вспоминал дядю Генри. Возможно, Тристан даже был рад его смерти. Но понимал в душе, что лучше бы тот жил и мучился в тюрьме, а не выбрал легкий путь уйти от ответственности. Тристан думал об этом, но поверхностно. Хоть он и знал много, но на такие темы ему еще было сложно размышлять.   Пару раз на карьере Тристан чуть не получал серьезные травмы: случайно прыгнул на железную пластину, толстый синяк упал ему на шею. К счастью, все обошлось.   Тристан или купался, или качался на качелях. И так весь июль. А после наступил август, но муки маленького мальчика только начались.