Логарифмы чувств

Город раскинулся внизу, как сверкающая игрушка, но Ли Феликс не смотрел в окно. Он сидел за широким стеклянным столом в центре огромной гостиной, выравнивая края учебников и тетрадей идеально параллельно краю столешницы. Здесь, на высоте двадцать пятого этажа, царила почти нереальная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Пентхаус семьи Хван был образцом современного минимализма: белые стены, серый полированный бетон пола, диван размером с небольшую лодку и панорамные окна от пола до потолка, открывающие вид на бесконечные огни. Феликс проверил время на своем простом черном хронометре. До начала занятия оставалось три минуты. Он сделал глубокий вдох, чувствуя легкое, привычное давление пластыря-подавителя запаха на боковой стороне шеи, под линией челюсти. Блокаторы он принял утром, как и всегда — строго по расписанию, запивая стаканом воды комнатной температуры. Контроль был его щитом и его кредо. Дверь лифта с мягким шумом открылась. Феликс поднял взгляд. Он вошел неспешно, как хозяин этих владений, что, в общем-то, было правдой. Хван Хёнджин был высоким, почти на голову выше Феликса, с широкими плечами, которые не скрывала просторная черная худи с капюшоном, накинутым на голову. На ногах — дорогие, слегка потрепанные кроссовки. Он что-то жевал, держа в руке полупустую банку энергетика. — Репетитор? — Голос у него был низкий, немного хрипловатый от недавнего пробуждения, но в нем чувствовалась насмешка. — Ли Феликс. Добрый день, — Феликс встал, кивнул вежливо, но без улыбки. — Мы договорились на три часа. — Договорились мои родители и мой кошелек, — парировал Хёнджин, подходя к столу. Его взгляд, темный и оценивающий, скользнул по аккуратному внешнему виду Феликса: светлая рубашка, застегнутая на все пуговицы, темные прямые джинсы, аккуратная стрижка. — Ты выглядишь как староста класса. Самый скучный. Феликс проигнорировал колкость. Он привык. За два года репетиторства он видел разных избалованных детей богатых родителей. Хван Хёнджин, судя по всему, был одним из них. — Садитесь, пожалуйста. Начнем с диагностики ваших текущих знаний. У вас есть последние контрольные работы? Хёнджин тяжело опустился на стул напротив, откинулся на спинку и закинул ноги на стол, прямо рядом с учебниками. Феликс едва заметно поморщился. — Зачем? Там одни двойки. Или, в лучшем случае, тройки, которые учительница ставит, чтобы не портить статистику школе. Я не вижу смысла в этой… — он мотнул головой в сторону книг, — …в этой ерунде. Формулы, интегралы. В моей жизни они не пригодятся. — Ваши родители считают иначе. И они наняли меня, чтобы я помог вам успешно сдать выпускные экзамены, — Феликс говорил спокойно, методично, как заведенная машина. Он открыл тетрадь. — Давайте начнем с основ. Алгебра. Квадратные уравнения. — Скучно, — протянул Хёнджин. Он взял банку и сделал большой глоток, не отрывая взгляда от Феликса. — Сколько тебе лет? Ты сам-то все это уже сдал? — Двадцать. И да, сдал. С отличием. Сейчас учусь на втором курсе матфака. — Матфак, — Хёнджин фыркнул. — Ну конечно. Омега-отличник. Самая классика. Сердце Феликса ровно и привычно качнулось в груди. Он не позволил ни единой эмоции отразиться на лице. Его динамику знали все, это не было секретом. Но то, как Хёнджин это произнес — с легким презрением, как о какой-то предсказуемой и неинтересной особенности, — задело его глубже, чем он ожидал. — Моя динамика не имеет отношения к вашей способности решать уравнения, — сказал Феликс холодно. — Пожалуйста, уберите ноги со стола и откройте учебник на странице сорок пять. Хёнджин медленно, с преувеличенной неохотой, опустил ноги. Учебник он не открыл. — А что имеет отношение? К моим способностям? — Внимание, трудолюбие и дисциплина. — У тебя это все есть, да? — Хёнджин наклонился вперед, упершись локтями в стол. Его глаза, казалось, просверливали Феликса насквозь. — Дисциплинированный омега. Сидит, ровно дышит, терпит наглого ученика. Ты даже пахнешь… чем? Ничем. Чистым листом бумаги. Стерильно. Это не скучно, это грустно. Жар вспыхнул у Феликса где-то в районе живота и пополз вверх, к щекам. Он сжал ручку в пальцах. — Хёнджин, мы здесь не для обсуждения моих личных качеств или запахов. Мы здесь, чтобы заниматься математикой. Пожалуйста, сосредоточьтесь. — Я сосредоточен, — парировал альфа с внезапной, опасной ухмылкой. — На самой интересной задаче в этой комнате. На тебе. Почему омега-отличник подрабатывает репетитором для безнадежных? Деньги нужны? Или просто нравится чувствовать себя умнее всех? — Это не ваше дело, — голос Феликса дрогнул, и он немедленно возненавидел себя за эту слабину. Он сделал еще один глубокий, контролируемый вдох. Запах в комнате был нейтральным — чистое помещение, аромат свежего кофе от машины на кухне и… и что-то еще. Едва уловимое. Что-то плотное, теплое, похожее на нагретый на солнце асфальт после дождя, смешанное со сладковатой химией энергетика. Запах Хёнджина. Альфа-запах. Подавленный, фоновый, но присутствующий. Феликс потянулся к своей сумке, будто ища что-то, чтобы разорвать этот тяжелый, пристальный взгляд. — Давайте все же начнем. Вот уравнение. Попробуйте его решить. Он пододвинул листок с заранее написанным примером. Хёнджин скосил глаза на бумагу, потом снова на Феликса. — Не хочу. — Вы должны. — Или что? Пожалуешься моим родителям? — Хёнджин рассмеялся. — Они в Сеуле на неделе. А может, и дольше. Так что тут только ты и я, репетитор. Это было как удар. Феликс не знал, что родителей нет. Он чувствовал себя еще более уязвимым в этой огромной, пустой квартире с этим наглым, непредсказуемым альфой. — Тогда я буду вынужден сообщить им, что вы отказываетесь сотрудничать, и прекратить занятия. Согласно договору, в таком случае оплата за пропущенные уроки не возвращается. Он сказал это четко, по-деловому, надеясь, что угроза финансовых потерь подействует. Хёнджин задумался на секунду, его взгляд стал хищным. — Ладно, ладно. Не кипятись, — он взял ручку, которую ему протянул Феликс. Их пальцы случайно соприкоснулись. Кожа Хёнджина была сухой и горячей. Феликс одернул руку, как от огня. — Какое нежное касание для такого строгого учителя. — Хёнджин! — Что? Я просто констатирую факт, — альфа усмехнулся, начиная что-то небрежно чертить на бумаге. Он явно не собирался решать уравнение, а просто рисовал какие-то каракули. Феликс закрыл глаза на секунду, собирая волю в кулак. Он должен был это вытерпеть. Ему нужны были эти деньги. Очень нужны. Обучение, аренда комнаты, блокаторы — все это стоило недешево. А этот мажор был его билетом к относительной финансовой стабильности на ближайшие два месяца. Десять занятий по три часа. Тридцать часов. Он сможет. — Хорошо, — сказал Феликс, открывая глаза. Его голос вновь был ровным и безэмоциональным. — Давайте я объясню принцип решения. Смотрите сюда. Он встал, обошел стол и встал рядом с Хёнджином, наклонившись над листком. Он чувствовал исходящее от альфы тепло. Тот запах — асфальт, дождь, что-то горьковато-сладкое — стал чуть отчетливее. — Переносим слагаемое в правую часть, меняя знак, — Феликс протянул руку, чтобы показать на строчку, но Хёнджин вдруг резко повернул голову. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Феликс замер. Он видел каждую ресницу на темных глазах альфы, маленькую родинку у виска, легкую небритость на щеках. Дыхание Хёнджина было теплым и пахло мятной жвачкой. — Твой запах все же не совсем как у бумаги, — тихо, почти задумчиво произнес Хёнджин. Его зрачки расширились. — Там, где-то под этим… ничего. Есть что-то еще. Сладковатое. Как испорченный мед. Феликс отпрянул, как ужаленный. Сердце бешено заколотилось в груди. Это было невозможно. Блокаторы и подавители работали идеально. Никто и никогда не чувствовал его настоящего запаха. Никто. — Вам показалось, — он выдавил из себя, отступая к своему стулу. Его ноги были ватными. — Пожалуйста, смотрите на задачу. Хёнджин наблюдал за ним, и на его лице впервые появилось выражение не просто насмешки, а настоящего, живого интереса. — Ладно, — он наконец повернулся к листку. — Объясняй дальше, репетитор. Сладковатый репетитор. Оставшиеся два часа сорок минут были пыткой. Феликс говорил монотонно, объясняя азы алгебры, которые Хёнджин, как выяснилось, понимал с полуслова. Он был умен. Очень умен. Он мгновенно схватывал суть, задавал неожиданные, острые вопросы, которые показывали, что его мозг работает куда быстрее, чем он сам этого хочет. Но он совершенно не был сосредоточен. Он перебивал, снова закидывал ноги на стол, рисовал в тетради, смотрел в окно, задавал Феликсу личные вопросы. — А у тебя есть парень, омега-отличник? — Это не относится к делу. — Наверное, нет. Ты же все контролируешь. Даже свою омега-сущность. Принимаешь таблетки, чтобы не пахнуть, да? Чтобы не привлекать альф. Это же против природы. — Природа — понятие растяжимое. Цивилизация дает нам выбор. — Скучный выбор. — Возможно. Но эффективный. К концу занятия Феликс чувствовал себя так, будто пробежал марафон. Голова гудела от напряжения, тело было сковано одной сплошной зажимающей мышцей. Хёнджин же, казалось, только разошелся. — Ну что, на сегодня все? — он потянулся, и худи задралась, обнажив полоску плоского, загорелого живота. Феликс быстро опустил глаза на тетрадь. — Да. Я подготовлю для вас домашнее задание на следующее занятие. В четверг, в это же время. — Не могу дождаться, — сказал Хёнджин без тени энтузиазма. Он встал и пошел к лифту, не оглядываясь. — Сам найдешь выход? Или тебе карту нарисовать? — Я справлюсь. До свидания. Как только дверь лифта закрылась за альфой, Феликс облокотился на стол и выдохнул, выпуская воздух, который, казалось, копил все эти три часа. Его руки дрожали. Он с силой потер лицо ладонями. «Сладковатый. Как испорченный мед». Это была игра. Провокация. Хёнджин пытался его вывести из себя, найти слабое место. И он нашел. Феликс ненавидел, когда кто-то касался темы его контроля. Его динамики. Его выбора. Он быстро собрал свои вещи, стараясь не смотреть на огромный, пустой диван, на панорамные окна, за которыми сгущались вечерние сумерки. Квартира казалась еще более огромной и безлюдной без дерзкого присутствия Хёнджина. Феликс поспешил к лифту, чувствуя необъяснимое желание поскорее оказаться на улице, среди людей, среди обычных, ничем не примечательных запахов. Лифт плавно понес его вниз. Он прислонился к зеркальной стене, закрыв глаза. Образ темных, насмешливых глаз не отпускал его. И этот запах… Феликс сжал пальцы в кулаки. Это просто запах незрелого альфы. Ничего особенного. Ничего, что могло бы пробиться сквозь его защиту. Он вышел на улицу, и прохладный вечерний воздух ударил ему в лицо. Феликс сделал несколько глубоких вдохов, очищая легкие от того, что ему чудилось. Он достал телефон, чтобы отметить первое занятие в своем планировщике. «Хван Хёнджин. Умный, ленивый, наглый. Склонен к провокациям и нарушению личных границ. Требует жесткой дисциплины и четких рамок». Он сохранил заметку и пошел к станции метро, шагая быстро и ровно, как и всегда. Контроль возвращался. Он был его крепостью. И ни один избалованный альфа-старшеклассник не сможет ее разрушить. *** В среду вечером, за день до следующего занятия, Феликс получил сообщение. Неизвестный номер: Завтра занятие переносится. На 8 вечера. Есть проблема? Феликс нахмурился. Он планировал вечером поработать над своим курсовым проектом. Ли Феликс: Это неудобно. У нас договоренность на 15:00. Неизвестный номер: Договоренности меняются. Родители заказали мне какую-то срочную встречу с «важным человеком» днем. Вечером свободен. Ты свободен? Или твой строгий распорядок не позволяет? Феликс почувствовал знакомое раздражение. Он представил себе ухмылку Хёнджина на другом конце провода. Ли Феликс: Хорошо. В 20:00. Но это исключение. Неизвестный номер: Конечно, репетитор. Исключение. Жду с нетерпением. Смайлик с подмигиванием. Феликс с силой отложил телефон. Этот парень был невыносим. *** В четверг в 19:55 Феликс снова стоял в лифте, набирающем высоту. На этот раз он чувствовал себя немного более подготовленным. Он мысленно построил стену из ледяного безразличия. Никаких реакций на провокации. Только математика. Лифт открылся прямо в гостиной. Свет был приглушенным, горели только торшеры у дивана и светился огромный экран телевизора, на котором шла какая-то игра. Хёнджин сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, в наушниках, яростно нажимая на кнопки геймпада. Он был в серых спортивных штанах и белой футболке, которая обтягивала рельеф его спины и плеч. На столе стояли две пустые банки из-под газировки и пачка чипсов. Феликс кашлянул. Хёнджин не обернулся. Он был полностью поглощен игрой. Феликс подошел ближе, за его спину. На экране его персонаж проигрывал, кровь брызгала во все стороны. — Хёнджин, — сказал Феликс громче. Никакой реакции. Раздражение, острое и горячее, кольнуло Феликса под ложечкой. Он шагнул вперед и нажал кнопку на пульте телевизора. Экран погас. Хёнджин резко дернул головой, сорвал наушники. — Что за черт?! — Наше занятие началось пять минут назад, — холодно сказал Феликс. — Я не намерен тратить оплаченное вашими родителями время на видеоигры. Альфа медленно повернулся к нему. Его лицо было искажено злостью от прерванной игры. Но что-то в его глазах было… иным. Более темным. Более острым. Он казался более нервным, чем два дня назад. — Ты выключил мою игру, — произнес Хёнджин низким, опасным голосом. — Я начал занятие, — не отступил Феликс, хотя инстинкт велел ему сделать шаг назад. — Пожалуйста, пересядьте к столу. Они измеряли друг друга взглядами несколько долгих секунд. Воздух снова сгустился, но на этот раз в нем висело не просто напряжение противостояния, а что-то более электрическое. Феликс снова почувствовал тот запах — асфальт, дождь. Но теперь к нему примешивалась нотка чего-то горького, едкого, как перегретое железо. Хёнджин встал. Он был действительно высоким, и сейчас, без каблуков, разница в росте ощущалась еще сильнее. Он подошел вплотную к Феликсу, глядя сверху вниз. — Ты очень смелый для омеги, который не пахнет, — прошипел он. — Я репетитор, которого вам наняли, чтобы вы не провалили экзамены, — парировал Феликс, не опуская глаз. Его сердце колотилось где-то в горле. — И я буду делать свою работу, даже если мне придется выдергивать вас за уши от развлечений. Теперь — к столу. Он повернулся и твердыми шагами прошел к стеклянной поверхности, за которой лежали учебники. Он слышал, как Хёнджин что-то бормочет себе под нос, но тот все же последовал за ним и тяжело упал на стул. — Ладно, ладно. Начинай свой скучный урок. Феликс открыл тетрадь с домашним заданием, которое он подготовил. Оно лежало нетронутым. — Вы не выполнили то, что я просил повторить. — Не было времени. И желания. Феликс вздохнул. Он открыл учебник на новой теме. — Тогда сегодня разберем логарифмы. Это основа для многих задач на экзамене. — Ура, — безэмоционально произнес Хёнджин. Феликс начал объяснять. Он говорил четко, структурированно, разбивая сложное на простые шаги. Хёнджин первое время сидел, откровенно скучая, глядя в окно на огни города. Но постепенно, по мере того как Феликс углублялся в суть, альфа начал слушать. Он перестал вертеться. Его взгляд стал сосредоточенным. — Подожди, — он перебил на полуслове. — Ты говоришь, логарифм — это степень? То есть, если у нас лог по основанию два от восьми равен трем, это потому что два в третьей степени равно восьми? — Именно так, — кивнул Феликс, не скрывая удивления. Хёнджин схватил суть мгновенно. — И зачем эти сложности? Почему нельзя просто писать степень? — Потому что в некоторых случаях нам неизвестна степень, но известно основание и результат. Логарифмирование — это инструмент для нахождения неизвестной степени. — Хм, — Хёнджин взял ручку и начал что-то быстро вычислять на чистом листе. — Получается, это как обратная операция… как вычитание для сложения или деление для умножения. Феликс смотрел на него, и впервые за все время их общения он почувствовал не раздражение, а нечто похожее на профессиональное удовлетворение. — Да. Вы поняли правильно. Хёнджин поднял на него глаза, и в них на миг вспыхнула неподдельная, живая искра интереса. Не к Феликсу как к омеге, а к решаемой задаче. — А если основание — «е»? Это что, натуральный логарифм? Я где-то слышал. — Верно. — И где это применяется? Феликс сел рядом с ним, забыв на мгновение о дистанции. Он начал рисовать графики, объяснять про производные, про рост популяций, про радиоактивный распад. Хёнджин слушал, затаив дыхание, задавая все новые и новые вопросы. Его ум работал с невероятной скоростью, он строил логические цепочки, делал выводы, некоторые из которых были неверными, но показывали глубину его мышления. Феликс увлекся. Впервые за долгое время он говорил о математике не как о скучном предмете для сдачи экзамена, а как о живой, красивой науке. Его глаза горели, жесты стали более оживленными. — …и поэтому логарифмическая шкала позволяет уместить огромный диапазон значений на одном графике, — он закончил, указывая на нарисованную им диаграмму. Хёнджин смотрел то на график, то на его лицо. Искра интереса в его глазах не погасла, но она сменилась чем-то другим. Более пристальным, более… голодным. — Ты совсем другой, когда говоришь о том, что тебе нравится, — тихо сказал Хёнджин. Феликс опомнился. Он отодвинулся, снова надевая маску отстраненности. — Математика — это не «нравится» или «не нравится». Это инструмент. — Вранье, — парировал Хёнджин, но без прежней злости. Он тоже откинулся на спинку стула, не сводя с Феликса глаз. — Ты живешь этим. Это видно. Почему тогда тратишь время на таких, как я? — Я уже говорил — мне платят. — Только поэтому? — Да. Хёнджин прищурился, как будто пытаясь разглядеть ложь. — Скучная причина. Я думал, может, тебе нравится власть. Стоять над глупым альфой, чувствовать себя умнее. — Я не чувствую себя умнее. Я знаю больше в конкретной области. Это разные вещи. Альфа вдруг резко встал и прошелся по комнате. Он был напряжен, его движения были резкими, порывистыми. Он провел рукой по волосам. — Мне жарко. Ты не находишь, что здесь жарко? Феликс посмотрел на термостат. Было выставлено 22 градуса. — Нормальная температура. — Для тебя, может, — Хёнджин подошел к панорамному окну и распахнул его. В комнату ворвался прохладный ночной воздух и уличный гул. Он стоял спиной к Феликсу, его плечи были напряжены под тонкой тканью футболки. Феликс почувствовал, как запах в комнате изменился. Теплый, горьковатый запах альфы стал гуще, тяжелее. Он витал в воздухе, смешиваясь с прохладой с улицы. Феликсу стало не по себе. Что-то было не так. Что-то в поведении Хёнджина, в его энергии. — Может, продолжим? — предложил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Не могу сосредоточиться, — бросил Хёнджин через плечо. Его голос звучал хрипло. — Вы прекрасно сосредотачивались пять минут назад. — А теперь не могу! — он резко обернулся. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели слишком ярко. — Твой запах… он снова другой. Мешает. Феликс замер. — Какой другой? Я ничего не чувствую. — А я чувствую! — Хёнджин шагнул к нему. Он дышал часто, поверхностно. — Ты пахнешь не просто сладковатым. Ты пахнешь… я не знаю, как описать. Раздражает. Выводит из себя. Сиди там, где сидел, и не двигайся. Феликс, ошеломленный, не двинулся с места. Он смотрел на альфу, и впервые настоящий страх, холодный и липкий, сковал его изнутри. Это был не просто капризный подросток. В Хёнджине что-то боролось. Что-то дикое и неконтролируемое. Хёнджин отвернулся, схватился за спинку стула, костяшки его пальцев побелели. — Ладно, — он выдохнул с усилием. — Объясняй дальше. Быстрее. Феликс попытался продолжить объяснение, но его голос дрожал. Он чувствовал, как каждое его слово, каждое движение раздражает Хёнджина еще сильнее. Альфа сидел, сжавшись в комок, стиснув зубы, и смотрел не на учебник, а куда-то внутрь себя, будто борясь с невидимым врагом. — …и поэтому логарифм произведения равен сумме логарифмов, — закончил Феликс фразу, больше не в силах продолжать. — Хёнджин, вам плохо? Может, стоит прерваться? — Нет! — выкрикнул тот. — Я заплатил за три часа. Три часа ты будешь здесь сидеть, понимаешь? Не смей уходить. Это прозвучало уже не как приказ избалованного ребенка, а как что-то первобытное, инстинктивное. Голос Хёнджина опустился на октаву, стал вибрировать, отдаваясь где-то глубоко в костях Феликса. Омега непроизвольно съежился. — Хорошо, — прошептал он. — Я не уйду. Они просидели так еще час. Самый долгий час в жизни Феликса. Он говорил что-то о свойствах логарифмов, решал примеры, а Хёнджин молчал, лишь изредка издавая странные, сдавленные звуки. Воздух в комнате был густым, как сироп, от его запаха. Феликсу начало казаться, что он вот-вот задохнется. Он чувствовал легкое головокружение, слабость в коленях. Его собственное тело начало реагировать на этот мощный, тревожный альфа-сигнал, посылая по жилам странные, забытые импульсы. Он подавил их, вцепившись ногтями в ладони. Когда стрелка часов наконец-то показала 23:00, Феликс почти рывком вскочил на ноги. — Время вышло. Хёнджин медленно поднял на него голову. Он выглядел изможденным, но его глаза все еще горели тем же странным огнем. — Уже? — Да. Мне нужно идти. Феликс стал собирать вещи с такой скоростью, словно за ним гнались. — Когда следующее занятие? — В… в понедельник. В три, как и договаривались изначально. — Перенеси на вечер. — Нет, — Феликс сказал это с такой резкостью, что сам удивился. — В три. Иначе я откажусь от контракта. Они снова измерили друг друга взглядами. На этот раз в глазах Хёнджина Феликс увидел не только раздражение, но и что-то похожее на растерянность. Как будто он и сам не понимал, что с ним происходит. — Ладно, — наконец пробурчал альфа. — В три. Феликс кивнул и почти побежал к лифту. Он чувствовал на спине жгучий взгляд. Лифт понес его вниз. Он прислонился к стене, дрожа всем телом. Его рука потянулась к шее, к пластырю-подавителю. Он держался крепко. Все было в порядке. Его защита была на месте. Но тогда что это было? Почему Хёнджин сказал, что его запах другой? Феликс вышел на улицу и сделал несколько глубоких, судорожных вдохов. Он должен был проверить. Он зашел в аптеку по дороге к метро и купил новый, усиленный пластырь. И новую упаковку блокаторов. На всякий случай. Дома, под струей горячего душа, он пытался смыть с себя ощущение той тяжелой, горячей атмосферы пентхауса. Запах асфальта и перегретого железа, казалось, въелся в его кожу. Он тер ее мочалкой, пока кожа не стала красной. Ложась спать, он установил будильник, чтобы принять блокаторы за час до занятия в понедельник. И еще один, чтобы проверить пластырь. «Все под контролем, — сказал он себе, глядя в потолок. — Все будет под контролем». Но образ темных, полных внутренней борьбы глаз Хёнджина преследовал его даже во сне. *** Следующие три дня прошли для Феликса в странном, нервном ожидании. Он проверял пластырь по утрам и вечерам, точно по часам принимал блокаторы, старался занять себя учебой и другими, менее сложными учениками. Но мысли возвращались к тому вечеру в пентхаусе: к горящему взгляду Хёнджина, к его хриплому голосу, к тому давящему, почти физическому запаху, который висел в воздухе. Феликс рационализировал это: стресс, переутомление, может, у альфы начиналась простуда. Все что угодно, только не то, о чем он боялся подумать. В понедельник, ровно в 14:50, он снова стоял перед зеркальными дверями лифта в роскошном доме. Его ладони были слегка влажными. Он вытер их о джинсы, сделал глубокий, успокаивающий вдох и нажал кнопку. Тишина в гостиной на 25-м этаже была оглушительной. Ни музыки, ни телевизора, ни звука игры. Солнечный свет яркими квадратами падал на полированный пол. Стол был пуст. Феликс нахмурился. — Хёнджин? — осторожно позвал он. Из глубины квартиры донесся какой-то приглушенный звук. Феликс прошел мимо дивана, мимо кухни-острова, к коридору, ведущему, как он предполагал, в спальни. — Хёнджин, я здесь для занятия. Дверь в одну из комнат была приоткрыта. Феликс постучал костяшками пальцев. — Входи, — голос оттуда прозвучал глухо, безразлично. Феликс толкнул дверь. Это была не спальня, а скорее кабинет или гостевая комната с большим письменным столом у окна. Хёнджин сидел за столом, спиной к двери, уставившись в ноутбук. На экране была открыта какая-то сложная графическая программа, а не игра. — Занятие должно проходить в гостиной, — напомнил Феликс, останавливаясь на пороге. — Здесь тише, — ответил Хёнджин, не оборачиваясь. — И свет лучше. Садись. Он мотнул головой в сторону второго кресла у стола. Феликс, после секундного колебания, вошел и сел, положив сумку на пол. Он посмотрел на Хёнджина. Альфа выглядел… иначе. Бледнее. Под глазами легли темные круги, словно он плохо спал. Его движения, когда он закрыл ноутбук, были резкими, почти отрывистыми. Он был одет в простую черную футболку и спортивные шорты, ноги босые. — Вы хорошо себя чувствуете? — спросил Феликс, не в силах игнорировать его вид. — Прекрасно, — отрезал Хёнджин. Он повернулся, и его взгляд упал на Феликса. И снова — это было не просто раздражение или скука. В его темных глазах плавало что-то неспокойное, словно под тонким льдом клокотала вода. — Начнем. Что там сегодня? Тригонометрия? — Да, — Феликс открыл учебник, стараясь сосредоточиться на деле. — Мы закончили на логарифмах. Сегодня начнем основы тригонометрии. Синус, косинус, тангенс. — Звучит увлекательно, — проворчал Хёнджин, но взял предложенную ему тетрадь. Его пальцы слегка дрожали. Феликс начал объяснять, чертя на чистом листе единичную окружность. Он старался говорить четко, методично, но все его чувства были обострены и прикованы к альфе напротив. Воздух в комнате был прохладным, но от Хёнджина исходило заметное тепло. И запах… Запах изменился. Теплые, горьковатые ноты стали доминировать, оттеснив асфальтовую свежесть. Теперь это напоминало запах грозы перед самым дождем, смешанный с чем-то металлическим, почти кровяным. Он был густым, обволакивающим. Хёнджин сначала слушал внимательно, даже делал пометки. Но через двадцать минут его концентрация начала таять. Он начал ерзать на стуле, тереть шею, поправлять воротник футболки, которого не было. — Жарко, — пробормотал он, отодвигаясь от стола. — Откроем окно? — предложил Феликс. — Нет! — реакция была мгновенной и резкой. Хёнджин взглянул на него, и в его глазах вспыхнула искра чего-то дикого. — Не надо. Сквозняк. — Хорошо, — Феликс кивнул, ощущая, как тревога сжимает его горло. Он продолжал объяснять формулы приведения. — …и поэтому синус угла равен косинусу а, — он наклонился над своим чертежом, чтобы подчеркнуть мысль, его рука с ручкой легла на стол рядом с рукой Хёнджина. Альфа замер. Абсолютно. Все его тело напряглось, как у хищника, уловившего движение в траве. Феликс почувствовал это изменение в атмосфере и поднял взгляд. Хёнджин смотрел не на формулу. Он смотрел на руку Феликса. Его зрачки расширились настолько, что почти не осталось радужки. Дыхание стало громким и свистящим. — Хёнджин? — тихо позвал Феликс. — Отойди, — прошипел альфа. Его голос был чужим — низким, хриплым, полным такой первобытной угрозы, что волосы на затылке Феликса встали дыбом. — Что? — Я сказал, отойди! — Хёнджин рывком встал, отшвырнув свое кресло. Оно с грохотом ударилось о стену. — Твой запах… он другой! Он… мешает думать! Он везде! Феликс отпрянул, прижимаясь к спинке своего кресла. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Страх, острый и чистый, залил его холодной волной. Это не была игра. Это не была провокация. Хёнджин был не в себе. Его инстинкты, долго дремавшие, теперь прорывались наружу, и он не знал, как с ними справиться. — Я… я не понимаю, — выдавил Феликс. — Я не менял ничего. Пластырь, блокаторы… — Вранье! — крикнул Хёнджин. Он схватился за края стола, его пальцы впились в дерево. Мускулы на его предплечьях вздулись от напряжения. Он тряс головой, словно пытаясь стряхнуть что-то. — Ты пахнешь не так, как раньше. Ты пахнешь… ты пахнешь… Он не договорил. Словно не в силах вынести близость, он резко развернулся и вышел из комнаты, тяжело ступая босыми ногами. Феликс услышал, как хлопнула дверь ванной, а через секунду донесся звук бегущей воды. Феликс сидел, парализованный. Его разум лихорадочно работал. «Запах другой». Что это могло значить? Его собственная защита была непроницаема. Но что, если… Что, если дело не в его запахе, а в восприятии Хёнджина? Что, если обоняние альфы изменилось? Стало острее, избирательнее? Признаки были налицо: раздражительность, перепады температуры, агрессия, обостренное восприятие запахов. Предвестники. Предвестники первого гона. Ледяная рука сжала сердце Феликса. Первый гон у альфы. Непредсказуемый, мощный, часто неконтролируемый. И он, омега, находился с ним один на один в закрытой квартире. Инстинкт кричал: бежать. Сейчас же. Но профессионализм и какая-то странная, глупая ответственность удерживали его на месте. Он был его репетитором. Он был взрослее. И он видел в этих темных глазах не только угрозу, но и настоящую, детскую растерянность. Хёнджин не понимал, что с ним происходит. Он боялся этого. Вода в ванной перестала течь. Наступила тишина. Затем дверь открылась. Хёнджин вышел. Его волосы и лицо были мокрыми, футболка на груди промокла. Он выглядел немного более собранным, но напряжение в нем все еще вибрировало, как натянутая струна. Он не смотрел на Феликса, прошел обратно к своему креслу, поднял его и сел. Он уставился в учебник, но взгляд его был пустым. — Продолжай, — сказал он глухо. — Хёнджин, — начал Феликс осторожно. — Может, нам стоит перенести занятие? Вы явно нездоровы. — Я здоров! — он ударил кулаком по столу. Учебник подпрыгнул. — Просто голова болит. Твоя болтовня ее раскалывает. Так что либо объясняй дальше, либо убирайся к черту и верни деньги. Феликс сглотнул. Он не мог позволить себе потерять эти деньги. И… он боялся оставить альфу одного в таком состоянии. Что, если что-то случится? — Хорошо, — он сказал тихо. — Продолжим. Но если вам станет хуже, вы скажете. Хёнджин ничего не ответил. Оставшиеся два часа были адом. Феликс говорил что-то о свойствах логарифмов, решал примеры, а Хёнджин сидел, как каменное изваяние, лишь изредка кивая или делая короткую пометку. Он больше не перебивал, не задавал каверзных вопросов, не флиртовал. Он просто терпел. И это было в тысячу раз страшнее его прежнего поведения. Временами он закрывал глаза и делал глубокие, медленные вдохи, будто пытаясь успокоить бушующую внутри бурю. Запах грозы в комнате то усиливался, то немного ослабевал, но никогда не исчезал полностью. Феликс чувствовал, как его собственное тело начинает реагировать на этот мощный, тревожный сигнал. Легкая слабость в конечностях, нарастающее беспокойство, странная теплота внизу живота. Он игнорировал эти сигналы, впиваясь ногтями в ладони до боли, концентрируясь на цифрах и формулах. Это была его крепость. Математика. Логика. Все, что противоположно этому животному хаосу. Когда часы наконец показали 18:00, Феликс почувствовал, что готов расплакаться от облегчения. — Время вышло. Хёнджин медленно поднял на него глаза. В них была усталость, глубокая, изматывающая. — Уже? — Да. Я… я надеюсь, вам станет лучше. Может, стоит вызвать врача? — Не нужен мне врач, — Хёнджин отмахнулся, но без прежней злости. Он выглядел опустошенным. — Просто посплю. — Когда следующее занятие? — спросил Феликс, вставая и собирая вещи. Ему хотелось выбежать отсюда как можно скорее. — Четверг. В три, — ответил Хёнджин автоматически. Потом он вдруг встрепенулся. — Нет. Вечером. В семь. — Хёнджин, мы договорились… — Родители возвращаются днем в четверг, — перебил он, и в его голосе впервые за все занятие прозвучала какая-то сложная, недетская эмоция. Что-то между стыдом и страхом. — Они… они не должны видеть. Вечером. Пожалуйста. Это «пожалуйста», сказанное тихо, почти по-детски, обезоружило Феликса больше, чем любая агрессия. — Хорошо, — он сдался. — В семь в четверг. Он пошел к выходу, но у двери обернулся. Хёнджин сидел, склонив голову на руки, и смотрел в окно на закатное небо. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, казалась сгорбленной под невидимой тяжестью. Феликс молча вышел. *** На улице он снова глотнул воздуха полной грудью, но облегчение не приходило. Тревога сидела в нем глубоко, грызущим червем. Он зашел в первую же аптеку и купил самый сильный, рецептурный подавитель запаха, который смог найти, соврав про срочную необходимость. Блокаторы он и так принимал. Что еще он мог сделать? Он провел ночь в тревожных раздумьях. Отменить занятия? Но контракт, деньги, да и та странная ответственность, которую он чувствовал к этому сложному, запутавшемуся альфе, не отпускала его. Он думал позвонить родителям Хёнджина, но что он скажет? «Ваш сын странно пахнет и кричит на меня»? Это звучало бы абсурдно. Да и Хёнджин явно не хотел, чтобы они знали. В среду Феликс получил короткое сообщение. Хёнджин: Ты придешь завтра? Просто, без насмешек, без подмигивающих смайликов. Феликс долго смотрел на экран, прежде чем ответить. Ли Феликс: Да. В 19:00. Вы в порядке? Хёнджин: Нормально. Больше ничего. *** Четверг. 18:55. На этот раз, поднимаясь в лифте, Феликс чувствовал не просто нервное напряжение, а почти что решимость. Он должен сохранять спокойствие. Он должен быть профессионалом. Он должен контролировать ситуацию, раз альфа не мог контролировать себя. Лифт открылся в тишину и полумрак. Гостиная была освещена лишь торшерами и светом от кухни. Воздух был прохладным, кондиционер работал на полную мощность. И все же, едва ступив внутрь, Феликс почувствовал удар. Запах. Он стал еще сильнее, еще плотнее. Это уже не просто гроза. Это было как стоять в эпицентре урагана, где пахло озоном, разогретой землей, дикой полынью и чем-то животным, мускусным. От этого запаха слегка кружилась голова и перехватывало дыхание. — Хёнджин? — его голос прозвучал тише, чем он хотел. — Здесь. Голос донесся с дивана. Феликс обернулся. Хёнджин лежал на белом диване, накрытый тонким пледом, лицом к спинке. Он не двигался. — Вам хуже? — Феликс приблизился, но остановился в нескольких метрах. — Я сказал — нормально, — послышался глухой ответ. Хёнджин перевернулся и сел. Феликс едва сдержал вскрик. Альфа выглядел ужасно. Его лицо было бледным и осунувшимся, глаза лихорадочно блестели, кожа на шее и открытых плечах покрылась легким блеском пота. Он дышал ртом, часто и неглубоко. В его позе, в его взгляде читалась такая сильная внутренняя боль и смятение, что Феликсу стало по-настоящему жаль его. — Вам нужен врач, — сказал Феликс твердо. — Сейчас же. Это может быть серьезно. — Не врач, — Хёнджин провел дрожащей рукой по лицу. — Это… это оно. Он произнес это так просто, с таким горьким пониманием, что Феликс понял все без слов. Первый гон. — О Боже, — вырвалось у Феликса. Он отступил на шаг. Инстинкт самосохранения заорал в нем на все лады. Беги! Беги сейчас же! — Успокойся, — Хёнджин фыркнул, но в его голосе не было силы. — Я не трону тебя. Я… я не знаю, что делать, но я не трону. Просто… не уходи. Пожалуйста. — Хёнджин, это безумие! Я омега! Мое присутствие только усугубит… — Я знаю! — он крикнул, и в крике прозвучала настоящая мука. Потом он сжался, обхватив себя руками. — Я знаю. Но если ты уйдешь… я не знаю, что я сделаю. Я могу… могу выбежать на улицу. Или сломать здесь все. Я чувствую, как во мне ломается что-то. Мне нужен… якорь. Что-то знакомое. Ты хоть и занудный репетитор, но ты… ты здесь был. Все эти дни. Ты часть этого… этого кошмара. Не оставляй меня одного с ним. Феликс стоял, разрываясь между паникой и странным, глупым состраданием. Перед ним был не наглый мажор, а напуганный, страдающий юноша, которого накрыла его собственная, неумолимая природа. Оставить его одного в таком состоянии в пустом пентхаусе было бы бесчеловечно. Но остаться… это было самоубийственно. — Я останусь, — он сказал, и сам не поверил своим словам. — Но не здесь, в гостиной. Я… я сяду на кухне. И ты будешь там, на диване. И мы не будем подходить друг к другу ближе, чем на пять метров. Договорились? Хёнджин смотрел на него, и в его глазах мелькнула что-то похожее на благодарность. — Договорились. — И… и если ты почувствуешь, что теряешь контроль, ты сразу скажешь. И я уйду. Понимаешь? — Понимаю. Феликс кивнул и, пятясь, как от дикого зверя, прошел на кухню. Он сел на высокий барный стул у острова, положив сумку перед собой, как баррикаду. Отсюда он видел диван и фигуру Хёнджина, снова сжавшегося в комок. Прошло минут сорок тишины, нарушаемой лишь тяжелым дыханием альфы и гулом техники. Феликс сидел неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху. Его собственное тело начало отзываться на феромоны, витающие в воздухе. Легкая дрожь в руках, учащенное сердцебиение, нарастающее чувство беспокойства, которое было не только страхом. Он стиснул зубы, пытаясь подавить эти реакции. Он думал о логарифмах, о мнимых числах, о теоремах — обо всем, что было далеко от биологии. Вдруг с дивана послышался стон. Не просто звук боли, а что-то более глубокое, отчаянное. Феликс вздрогнул. — Хёнджин? — Не… не обращай внимания, — сквозь зубы выдавил тот. — Просто… больно. Везде. Как будто меня сжимают тисками изнутри. — Может, все же позвонить… — Нет! Еще час прошел в этом мучительном противостоянии. Запах в квартире стал таким густым, что его почти можно было потрогать. Феликсу стало трудно дышать. Он чувствовал, как его собственный внутренний контроль начал давать трещины. Тепло разливалось по низу живота, сладкая, липкая волна лениво поднималась по позвоночнику. Его пластырь на шее вдруг показался ему бесполезным куском ткани. А блокаторы… он с ужасом подумал, что их действие могло ослабеть под таким мощным, целенаправленным воздействием. Хёнджин на диване зашевелился. Он сел, потом встал. Его движения были неуверенными, шаткими. Он прошел к панорамному окну и уперся лбом в холодное стекло. — Не помогает, — простонал он. — Холод не помогает. — Держись, — прошептал Феликс, не зная, что еще сказать. — Это… это должно пройти. — Ты не знаешь, — Хёнджин обернулся. Его лицо исказила гримаса боли и желания. Он смотрел на Феликса через всю комнату, и этот взгляд был подобен прикосновению. Горячему, властному. — Ты не знаешь, каково это. Как будто тебя разрывают на части. И единственное, что может это остановить… это там. В тебе. Феликс замер. Слова прозвучали не как угроза, а как страшная, неподдельная исповедь. — Хёнджин, не надо… — Я не сделаю ничего! — альфа крикнул, ударив кулаком по стеклу. Оно задрожало. — Я сдержу слово. Но я не могу… я не могу перестать думать. Чувствовать. Твой запах… он уже не просто другой. Он… он зовет. Понимаешь? Он говорит со мной на языке, которого я не знал. И мое тело понимает его. Оно рвется к тебе, а я держу его здесь, силой. И мне больно! Он говорил прерывисто, задыхаясь, и слезы — слезы ярости, бессилия и страдания — выступили у него на глазах. Он вытер их с такой силой, словно хотел стереть с лица. Феликс видел его борьбу. Видел, как альфа буквально разрывается на части между инстинктом и данным словом. И в этот момент что-то в нем дрогнуло. Какая-то часть его собственной, тщательно подавляемой омега-сущности откликнулась на эту агонию. Не желанием, нет. Но пониманием. Состраданием. Желанием… помочь? Успокоить? Это была безумная мысль. Самоубийственная. — Хёнджин, — сказал он мягко, вставая. Он не подходил ближе, просто стоял у барной стойки. — Слушай меня. Дыши. Глубоко. Концентрируйся на чем-то другом. Вспомни… вспомни логарифмы. Вспомни, как мы вчера решали. Помнишь формулу? Хёнджин смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень прежнего, живого интереса, тут же поглощенная волной боли. — Логарифм произведения… — он выдохнул, закрыв глаза. — Да! Равен сумме логарифмов. Вспомнил? — Вспомнил, — прошептал Хёнджин. Он прислонился к окну, его плечи подрагивали. Он повторял формулу про себя, как мантру. Это сработало. Ненадолго. Может, на пять минут. Он успокоился, его дыхание стало чуть ровнее. Он открыл глаза и посмотрел на Феликса. В этом взгляде уже не было дикой агрессии. Была усталость, боль и… что-то еще. Что-то похожее на изумление. — Ты пытаешься лечить мой гон логарифмами, — сказал он, и в его голосе прозвучал хриплый, надтреснутый смешок. — Это все, что у меня есть, — честно ответил Феликс. Хёнджин снова засмеялся, и этот звук был почти нормальным. — Ты чертовски странный репетитор, Ли Феликс. И в этот момент, на этой странной, хрупкой ноте временного перемирия, дверь лифта с тихим шумом открылась. В гостиную, громко разговаривая, вошли двое людей: элегантная женщина в деловом костюме и мужчина с дорогим портфелем. Родители Хёнджина. Они замерли, увидев сына, прислонившегося к окну, бледного, в потной футболке, и Феликса, стоящего у кухни с лицом, выражающим чистый ужас. — Хёнджин? — женщина сделала шаг вперед, нахмурившись. — Что происходит? Ты болен? И… кто это? — Это мой репетитор, мама, — быстро, но хрипло сказал Хёнджин. Он выпрямился, пытаясь придать себе вид нормальности. Это удалось ему плохо. — Мы… мы как раз закончили. Он собирался уходить. Запах в комнате был непередаваемым. Родители, будучи бетой и омегой соответственно, возможно, не чувствовали его так остро, как Феликс, но они явно ощущали неладное. Отец, бета, насторожился, его взгляд перебегал с сына на Феликса. — Ты уверен, что с тобой все в порядке, сын? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Все отлично, папа. Просто устал. Голова болит. Репетитор, — он кивнул в сторону Феликса, — помог разобраться со сложной темой. Спасибо, Феликс. До следующего раза. Это был явный сигнал. Феликс схватил свою сумку. — Да, конечно. Всего хорошего. До свидания, — он кивнул родителям и почти побежал к лифту. Он чувствовал на себе их недоуменные взгляды. Лифт, к его счастью, ждал на этаже. Дверь закрылась, и он, шатаясь, прислонился к стене. «Он помог разобраться со сложной темой». Какая ирония. Феликс выбежал на улицу, и его тут же вырвало в ближайшем кустарнике. Его трясло мелкой дрожью. Он сделал это. Он пережил это. Он остался с альфой в предгоне и вышел живым. Более того, он… помог. Чем-то. Хотя бы на пять минут. Он посмотрел на телефон. Было 21:30. Занятие длилось два с половиной часа, но казалось, что прошла целая вечность. Телефон завибрировал. Сообщение. Хёнджин: Спасибо. За логарифмы. И за то, что не сбежал. Феликс долго смотрел на экран. Его пальцы дрожали. Ли Феликс: Как вы? Родители что-то заподозрили? Хёнджин: Отправили меня спать. Сказали, что я похож на смерть. Почти не соврал. Завтра они снова уезжают. Надолго. Пауза. Потом второе сообщение. Хёнджин: Оно не прошло. Оно стало только сильнее. Что мне делать, репетитор? Феликс закрыл глаза. Он знал, что будет дальше. Предвестники закончатся. Начнется сам гон. Полномасштабный, неудержимый. И Хёнджин будет один в этой пустой, роскошной тюрьме на двадцать пятом этаже. С логарифмами он уже не справится. Он написал ответ, прежде чем разум успел остановить его. Ли Феликс: Держись до завтра. Я приду после пар. В шесть. Он не знал, зачем он это делает. Это было безумием. Но он не мог оставить его. Не сейчас. Хёнджин ответил почти мгновенно, одним словом: Жду. *** Пятница тянулась для Феликса мучительно медленно. Он сидел на лекциях, но слова профессора пролетали мимо ушей, растворяясь в тревожном гуле его собственных мыслей. Он механически записывал, но в тетради получались бессвязные каракули. В его голове звучало одно: «В шесть. В шесть. В шесть». Он проверял пластырь каждые полчаса, хотя знал, что это бессмысленно. Купил на перерыве бутылку воды и новые, самые сильные безрецептурные блокаторы, принял двойную дозу, хотя понимал, что это может быть опасно. Но опасность, которая ждала его в пентхаусе, казалась больше. Последняя пара закончилась в пять. Феликс собрал вещи и вышел из университета, чувствуя себя идущим на плаху. Солнце еще светило, город жил своей обычной жизнью, и эта нормальность казалась ему чуждой, почти оскорбительной. Как может все быть так, как прежде, когда в нем самом все перевернулось с ног на голову? Он приехал к дому Хван на десять минут раньше. Стоял у подъезда, глядя на отражение неба в зеркальных окнах небоскреба, и пытался убедить себя, что может все исправить. Придет, проверит состояние Хёнджина, вызовет скорую, если нужно, или свяжется с его родителями, несмотря на протесты. Все по-взрослому, по-разумному. Лифт, поднимаясь, казался ему кабиной падающего самолета. Тишина на этаже, когда двери раздвинулись, была абсолютной, давящей. И запах… О, Боже, запах. Его ударило, как физическую волну. Он едва устоял на ногах, схватившись за стенку лифта. Это был уже не просто густой, тяжелый аромат грозы. Это был ураган. Цунами из феромонов. Воздух был насыщен ими до такой степени, что казалось, его можно пить. Запах дикой полыни, дыма от костра, темного, спелого мускуса и чего-то неистово живого, животного, того, что заставляет кровь бежать быстрее, а разум — отключаться. Этот запах кричал об одном: альфа здесь. Альфа в гоне. Альфа ищет. Гостиная была погружена в полумрак. Шторы на панорамных окнах были задернуты. Свет падал только от кухонной подсветки. И в этом сумраке Феликс увидел его. Хёнджин стоял посреди комнаты, спиной к нему. Он был босиком, в тех же спортивных шортах, что и вчера, но футболка валялась где-то на полу. Его спина, широкие плечи, рельеф мышц, проступавший под кожей, блестели от пота. Каждое дыхание было глубоким, с усилием, будто ему не хватало воздуха. Он был сосредоточен на чем-то, что держал в руках. Феликс присмотрелся и с ужасом понял — это была его, Феликса, ручка, забытая здесь вчера. Альфа поднес ее к лицу, вдыхая запах, и издал низкий, похожий на стон звук. — Хёнджин, — выдохнул Феликс, и его голос прозвучал как треск сухого листа. Хёнджин вздрогнул и медленно, очень медленно обернулся. Феликс отшатнулся. Лицо альфы было искажено не болью, как вчера, а чем-то гораздо более страшным — всепоглощающим, неконтролируемым желанием. Его глаза горели в полутьме золотисто-янтарным огнем, зрачки были огромными, черными дырами. В них не осталось и следа от того наглого, но понятного подростка. Это был взгляд хищника, который наконец-то выследил свою добычу. Но в самой глубине этого пламени дрожала тень той самой растерянности, о которой говорилось в плане — детской, беспомощной. — Ты пришел, — голос Хёнджина был настолько низким и хриплым, что казалось, исходит из-под земли. Он сделал шаг вперед. Феликс инстинктивно отступил к лифту, но понял, что отступать некуда. Лифт ушел. Он был в ловушке. — Я… я пришел проверить, как вы. Вам нужна помощь? — Феликс говорил быстро, стараясь звучать твердо, но его голос предательски дрожал. — Помощь, — повторил Хёнджин, как будто пробуя незнакомое слово. Он сделал еще шаг. Теперь их разделяло всего несколько метров. Запах от него был невыносимо сильным, опьяняющим. У Феликса закружилась голова, в висках застучало. — Да. Мне нужна помощь. Ты же мой репетитор. Объясни… что со мной происходит? Он произнес это с такой искренней, почти детской мольбой, что сердце Феликса сжалось. Но следующий шаг альфы был уже не вопросом, а утверждением. Он стремительно сократил расстояние, и прежде чем Феликс успел среагировать, Хёнджин оказался перед ним. Не касаясь его. Просто стоял, дыша ему в лицо этим горячим, дурманящим воздухом, загораживая собой весь мир. — Я… я горю, — прошептал Хёнджин, глядя на него сверху вниз (Феликс все же был чуть ниже). — Изнутри. Все мысли… они превратились в белый шум. Остался только один. Ты. Твой запах. Он был слабым, как эхо. А теперь… теперь он звенит. Как колокол. Ты слышишь? Феликс не слышал никакого звона. Он только чувствовал, как его собственное тело начинает предательски откликаться на эту бурю. Слабость в коленях стала сильнее, между лопаток пробежала горячая дрожь. Он попытался отодвинуться, но спиной уперся в стену рядом с лифтом. Пути к отступлению не было. — Хёнджин, послушай меня, — он попытался говорить спокойно, властно, как учитель. — Это твой гон. Первый гон. Ты должен взять себя в руки. Ты должен… — Я не могу! — рев вырвался из груди альфы, полный такой первобытной ярости и отчаяния, что Феликс вжался в стену. Хёнджин ударил ладонью о стену рядом с его головой, потом вторую — с другой стороны, зажав Феликса в импровизированную клетку из своих рук. Он наклонился ближе, и его запах стал единственной реальностью. — Я пытался! Целый день. Я думал о формулах, о цифрах, о твоем скучном голосе! Но это только подливает масла в огонь! Потому что все это связано с тобой! Все ведет к тебе! Он говорил, и его голос то взлетал до хриплого крика, то падал до болезненного шепота. Он был так близко, что Феликс чувствовал исходящее от него пекло, видел, как дрожат его ресницы, как капля пота скатилась по виску и упала на его собственную рубашку. — Дай мне уйти, — тихо, почти беззвучно попросил Феликс. Он боялся, что сейчас расплачется от страха и беспомощности. — Пожалуйста. Я вызову тебе помощь. Настоящую помощь. — Нет, — Хёнджин покачал головой, и в его горящих глазах блеснули слезы. Слезы бессилия. — Если ты уйдешь… я не знаю, что я сделаю. Я чувствую, как во мне что-то ломается. Я могу… я могу побежать за тобой. Или разнести здесь все. Я не справляюсь. Ты должен помочь мне. — Как? — вырвалось у Феликса. — Чем я могу помочь? Хёнджин замер. Его взгляд, дикий и непонимающий, скользнул по лицу Феликса, по его шее, скрытой воротником рубашки, по дрожащим губам. — Я не знаю, — честно признался он, и в этом признании была страшная уязвимость. — Но ты здесь. Ты единственный, кто здесь. И твой запах… он единственное, что не причиняет боли. Наоборот. Он… успокаивает эту бурю. Ненадолго. На секунду. Он наклонился еще ближе, и его нос почти коснулся кожи Феликса у виска. Альфа глубоко, с дрожью вдохнул. — Вот, — прошептал он. — Вот. Тише. На мгновение тише. Феликс замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал горячее дыхание на своей коже, слышал учащенное сердцебиение альфы, ощущал исходящую от него мощную вибрацию, которая резонировала с чем-то глубоко внутри него самого. Его собственный страх начал странным образом трансформироваться. Сквозь него пробивалось что-то еще. Что-то теплое, тягучее, опасное. Его тело, годами приученное к молчанию, начало тихо отвечать на этот мощнейший призыв. — Хёнджин, — снова позвал он, но теперь его голос звучал иначе. Без прежней твердости. С дрожью, которая была не только от страха. — Ты должен отпустить меня. — Не могу, — простонал альфа, и его лоб упал на стену рядом с головой Феликса. Он тяжело дышал, его плечи тряслись. Он боролся. Изо всех сил. — Не могу. Прости. Я не хотел… я не хотел этого. Я не хотел быть таким монстром. Он говорил это так искренне, с таким раскаянием, что Феликс не выдержал. Его рука, помимо его воли, поднялась и легла на горячее, мокрое от пота плечо Хёнджина. Просто прикоснулась. Альфа вздрогнул, как от удара током. Он медленно поднял голову. Его глаза, полные муки, уставились на Феликса. — Не… не трогай меня, — просипел он. — Пожалуйста. Если ты дотронешься… я не выдержу. Но Феликс не убирал руку. Он не мог. Это прикосновение было не только для Хёнджина. Оно было и для него самого. Осязаемое доказательство, что все это реально. Что этот сильный, страдающий человек перед ним — не сон. — Ты не монстр, — тихо сказал Феликс. Его голос был чужим. — Ты просто… альфа. И с тобой происходит то, что должно было произойти. — Но почему с тобой? — в голосе Хёнджина прозвучала настоящая агония. — Почему это должен быть ты? Ты ненавидишь меня. Ты считаешь меня избалованным идиотом. И ты… ты омега. Я причиню тебе боль. Я знаю, что причиню. Я чувствую это в себе. Желание… оно не просто хочет. Оно требует. Забрать. Пометить. Сделать своим. И я боюсь этого. Боюсь себя. Впервые за все время Феликс по-настоящему увидел его. Не дерзкого ученика, не угрожающего альфу, а восемнадцатилетнего парня, который в одночасье столкнулся с темной, всепоглощающей стороной своей собственной природы и был ею сломлен. И он, Феликс, с его контролем, его блокаторами, его стерильностью, вдруг почувствовал себя не умнее, а бесконечно одиноким и… пустым. Его пальцы слегка сжали плечо Хёнджина. — Ты не причинишь мне боли, — сказал он, и сам не знал, откуда в нем взялась эта уверенность. Может, это тоже был инстинкт. Омега-инстинкт, который читал в альфе не только угрозу, но и его борьбу, и его страх. — Ты не захочешь. Хёнджин засмеялся, горько и коротко. — Ты так не думаешь. Я чувствую твой страх. Он острый, как лезвие. И он… он тоже пахнет. По-другому. Но все равно сладко. Он снова вдохнул запах кожи у виска Феликса, и его веки дрогнули. — Не надо бояться. Пожалуйста. Я умоляю. Если ты будешь бояться… я не знаю, что во мне проснется. Феликс закрыл глаза. Он должен был принять решение. Сейчас. Бежать, вырваться, кричать — и рискнуть спровоцировать ту самую потерю контроля, которой боялся Хёнджин. Или… или довериться. Довериться этому дикому, незнакомому альфе, который из последних сил пытался остаться человеком. Довериться своим собственным, только что пробудившимся инстинктам, которые почему-то подсказывали, что этот конкретный альфа, даже в гоне, не сделает ему зла. Он открыл глаза и посмотрел прямо в горящие золотом глаза. — Я не боюсь, — солгал он. — Видишь? И он сделал невероятное. Он наклонил голову, подставив свою шею, ту самую, что всегда была скрыта пластырем, прямо под дыхание альфы. Универсальный омега-жест уязвимости и… доверия. Хёнджин застыл. Дрожь, пробежавшая по его телу, была такой сильной, что Феликс почувствовал ее через свое прикосновение. Раздался низкий, глубокий звук, похожий на стон, но не от боли. От облегчения. От краха последних барьеров. — Феликс… — прошептал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме хриплой, беззащитной нежности. Его руки дрожали, когда он опустил их со стены. Одна ладонь осторожно, как бы боясь обжечься, легла на талию Феликса, вторая поднялась к его щеке. Прикосновение было грубым, шершавым от волнения, но невероятно бережным. — Ты уверен? — спросил Хёнджин, его лоб снова прикоснулся к стене рядом с головой Феликса, но теперь это было жестом усталости, а не угрозы. — Ты точно уверен? Потому что если ты скажешь «нет» сейчас… я, может, и смогу остановиться. Но если ты скажешь «да»… я не смогу потом отпустить. Не сейчас. Не во время этого. Ты понимаешь? Феликс понимал. Он понимал больше, чем хотел бы. Он кивнул, не в силах выговорить слова. Его собственная внутренняя буря набирала силу. Страх отступал, уступая место чему-то древнему, неумолимому и сладкому. Его пластырь на шее вдруг стал невыносимо тесным, жгучим. Он поднял руку и сорвал его, швырнув куда-то в темноту. Сладкий, густой, как цветочный нектар, аромат омеги, так долго скрываемый, вырвался на свободу. Он смешался с бурей альфа-феромонов, и химическая реакция была мгновенной и взрывной. Хёнджин взвыл. Низко, по-звериному. Его бережность исчезла, сменившись стремительной, но не грубой властностью. Он притянул Феликса к себе, вдавив в свою горячую, потную грудь, и уткнулся лицом в изгиб его шеи, прямо туда, где бился пульс. — Мой, — прошептал он губами по коже, и это было не требование, а открытие. Удивленное, потрясенное. — Ты… пахнешь так. Все это время… ты пах так. Его руки скользнули под рубашку Феликса, ладони оказались на его спине, и от этого прикосновения по всему телу омеги пробежали искры. Феликс вскрикнул, но не от страха. Его собственные руки обвились вокруг шеи альфы, вцепились в мокрые от пота волосы. Он прижался к нему, чувствуя, как его тело плавится, как давно забытые потребности просыпаются с пугающей, невероятной силой. — Хёнджин… — простонал он в ответ, и это было все, что он мог сказать. Альфа поднял его на руки, как перышко, и понес через гостиную. Феликс не сопротивлялся, прижимаясь лицом к его шее, вдыхая этот сводящий с ума запах, который теперь казался ему единственно правильным запахом в мире. Хёнджин донес его до огромного дивана и опустил на мягкую белую ткань, сам опускаясь рядом на колени. В свете, падавшем с кухни, Феликс видел его лицо. Дикость в глазах никуда не делась, но теперь она была направлена не против него, а для него. В них читалась сосредоточенность, почти благоговение, смешанное со все тем же неистовым желанием. — Я не буду грубым, — сказал Хёнджин, его голос дрожал. Он проводил пальцами по лицу Феликса, по его бровям, по губам. — Я не хочу пугать тебя. Но я… я не могу быть медленным. Понимаешь? Феликс понимал. Гон не терпел промедления. Он кивнул, сжимая зубы, чтобы они не стучали. Хёнджин наклонился и поцеловал его. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был жест обладания, утверждения, смесь отчаяния и облегчения. Губы альфы были горячими, требовательными, его язык вторгся в рот Феликса, и тот ответил ему с такой же яростью, удивляясь сам себе. Он обхватил лицо Хёнджина руками, притягивая его ближе, глубже. Руки альфы начали стаскивать с него одежду. Действовал он неловко, дрожащими пальцами, путая пуговицы на рубашке. Феликс помог ему, торопясь, сбрасывая с себя джинсы, нижнее белье. Хёнджин сделал то же самое, и вот они обнаженные, кожа к коже, на белом диване. Тело альфы было идеальным — сильным, рельефным, горячим. Феликс чувствовал каждую мышцу, каждое биение его сердца. И он чувствовал его возбуждение, твердое, почти пугающее размерами и интенсивностью, прижатое к его бедру. Хёнджин снова зарылся лицом в его шею, целуя, кусая, оставляя влажные, горячие следы. Его руки скользили по бокам Феликса, по животу, вниз, к бедрам. — Ты так красив, — бормотал он несвязно, его слова тонули в коже Феликса. — Все это время… и я не видел. Не чувствовал. Прости. Прости меня. — Не извиняйся, — прошептал Феликс, выгибаясь под его прикосновениями. Его собственное тело уже было готово, влажно и горячо от пробудившейся течки, которую он так долго подавлял. Смазка, естественная для омег в период готовности, обильно выделялась, облегчая то, что должно было произойти. — Просто… не останавливайся. Хёнджин отстранился на мгновение, глядя ему в глаза. В его взгляде была последняя проверка, последний вопрос. — Ты уверен? Феликс в ответ только потянул его к себе за шею, прижавшись губами к его уху. — Да. Боль была. Резкая, разрывающая. Но кратковременная. Потому что за ней немедленно хлынула волна такого всепоглощающего чувства, что у Феликса перехватило дыхание. Это было не просто физическое проникновение. Это было слияние. Заполнение пустоты, о которой он даже не подозревал. Он вскрикнул, вцепившись пальцами в спину Хёнджина, и альфа замер на мгновение, прижавшись лбом к его плечу, тяжело дыша. — Боже… Феликс… — его голос был полон изумления. — Так… так это должно быть. И он начал двигаться. Сначала медленно, нерешительно, прислушиваясь к каждому звуку, к каждой реакции Феликса. Но очень скоро ритм участился, стал более уверенным, более настойчивым. Гон диктовал свои правила, но сквозь животную ярость Феликс с поразительной ясностью чувствовал ту самую нежность, о которой было сказано в плане. Хёнджин не просто брал. Он опекал. Каждым движением, каждым прикосновением. Он не отпускал Феликса ни на секунду, одна рука всегда была под его головой, другая — на его бедре, направляя, но не принуждая. Его губы находили Феликса в поцелуях, когда тот начинал терять дар речи, его шепот, хриплый и прерывистый, сыпался в его ухо: «Ты в порядке?», «Скажи, если больно», «Ты так хорош, так прекрасен». Феликс потерял счет времени, ощущениям, мыслям. Он был просто телом, отзывающимся на тело, омегой, нашедшей своего альфу в самый разгар бури. Его собственная течка, спровоцированная гоном Хёнджина, разгоралась, отвечая на каждый его толчок новой волной жара и сладости. Они двигались в унисон, как будто всегда знали этот танец. Страх, стыд, контроль — все это сгорело в этом пламени. И когда волна нарастающего наслаждения достигла пика, Феликс почувствовал нечто новое. Внутри него, в самой глубине, что-то изменилось. Стало больше, плотнее, невыносимо интенсивно. Хёнджин вскрикнул, его тело напряглось до предела, и он прижал Феликса к дивану всем своим весом, глубоко, до упора. Узел. Альфа-узел, сцепивший их. Новое ощущение — наполненности, завершенности, абсолютной, неразрывной связи — захлестнуло Феликса с такой силой, что мир поплыл перед глазами. Он кричал, но не помнил об этом, цепляясь за Хёнджина, который, в свою очередь, прижимал его к себе, рыча от наслаждения и какого-то почти что отчаяния. Потом наступила тишина. Вернее, не тишина, а пространство, наполненное только их тяжелым, совпавшим дыханием и бешеным стуком двух сердец, пытавшихся биться в унисон. Хёнджин лежал на нем, не двигаясь, его лицо было спрятано в шее Феликса. Узел держал их намертво. Феликс медленно приходил в себя. Осознание начало возвращаться обрывками, как осколки разбитого зеркала. Что он натворил? Что они натворили? Студент и его ученик. Омега и альфа в гоне. На диване в пустой квартире. И вместе с ужасом пришло другое чувство. Невероятное, пугающее своей силой чувство… удовлетворения. Спокойствия. Правильности. Его тело, все его существо, ликовало от этой близости, от этого соединения. Блокаторы казались теперь глупой, детской игрой. Это… это было реально. Хёнджин пошевелился. Он осторожно, стараясь не причинить неудобства (что было сложно, учитывая узел), приподнялся на локтях и посмотрел на Феликса. Золотой огонь в его глазах немного угас, уступив место темному, глубокому, незнакомому блеску. В нем не было ни насмешки, ни торжества. Была тихая, ошеломленная нежность. — Феликс, — он произнес его имя так, словно впервые понимал его значение. — Я… я не знаю, что сказать. Феликс не мог ничего сказать. Он только смотрел на него, чувствуя, как по его щекам текут слезы. Слезы облегчения? Стыда? Счастья? Всего сразу. Хёнджин увидел слезы, и его лицо исказилось от беспокойства. — Я сделал тебе больно? Прости, я… — Нет, — прошептал Феликс, прерывая его. — Не извиняйся. Не сейчас. Он поднял руку и коснулся щеки альфы, смахивая с нее капли пота или, может быть, тоже слезы. Хёнджин наклонился, прижавшись щекой к его ладони, и закрыл глаза. Его дыхание начало выравниваться. Они лежали так, связанные самым интимным образом, в тишине опустевшей гостиной, пока узел постепенно не ослабел, не позволив им наконец разъединиться. Как только это произошло, Хёнджин немедленно прижал Феликса к себе, обвив его руками, будто боясь, что тот исчезнет. Он накрыл их обоих сброшенным на пол пледом, хотя в комнате было душно. — Не уходи, — прошептал он ему в волосы. — Оставайся. Пожалуйста. Пока… пока это не закончится. Феликс кивнул, прижимаясь лицом к его груди. Он не собирался никуда идти. Он не мог. Его мир сузился до этого дивана, до этого запаха, до этого альфы, который впервые в жизни почувствовал себя не учеником, а тем, кем он был на самом деле. И Феликс впервые за долгие годы почувствовал себя не просто омегой, а той частью целого, которой ему всегда не хватало. Буря снаружи еще не утихла. Гон не закончился за один раз. Но теперь они были в ней вместе. И это меняло все. *** Разъединение принесло странное чувство пустоты, но Хёнджин не дал ей закрепиться. Он немедленно притянул Феликса к себе, завернул в плед, как в кокон, и устроился рядом, не выпуская его из объятий. Его дыхание, еще тяжелое, начало постепенно выравниваться, но жар, исходящий от его тела, никуда не делся. Гон не закончился. Он лишь ненадолго отступил, чтобы перегруппировать силы. Феликс лежал, прижавшись щекой к его груди, слушая бешеный стук сердца, который постепенно замедлялся. Его собственное тело было в странном подвешенном состоянии — разряженном, переполненном, невероятно чувствительном. Каждое прикосновение ткани пледа, каждый вдох, наполненный их смешанными запахами, вызывал мелкую дрожь. Осознание происшедшего накрывало его волнами, но сейчас, в этих сильных руках, под этим тяжелым, заботливым взглядом, паника не приходила. Было только оглушительное спокойствие и… правильность. — Ты в порядке? — Хёнджин прошептал ему в макушку. Его голос был хриплым, но мягким. Он провел ладонью по его спине, от плеча до поясницы, медленно, успокаивающе. — Я не… я не хотел быть таким… стремительным. Ты ничего не скажешь? Феликс сделал глубокий вдох, вдыхая его запах — теперь он казался еще более насыщенным, более «его». — Я… в порядке, — он выдавил. Голос звучал чужим, сорванным. — А ты? Хёнджин издал короткий, похожий на смешок звук. — Я? Я не знаю. Я чувствую себя так, будто меня переехал грузовик, а потом собрали заново. И самое странное… я чувствую тебя. Везде. На коже, в воздухе… внутри. Его рука остановилась на пояснице Феликса, большой палец начал рисовать медленные круги. От этого простого движения по спине пробежали мурашки. Феликс прижался ближе. — Это течка, да? У тебя? — спросил Хёнджин тихо, как будто боясь спугнуть этот момент. Феликс кивнул, пряча лицо. — Да. Ты… спровоцировал ее. Своим гоном. Мои блокаторы… они не выдержали. — Прости, — Хёнджин сжал его чуть сильнее. — Я не знал, что так может быть. — Никто не знал, — честно сказал Феликс. Он наконец поднял голову и посмотрел на альфу. Лицо Хёнджина было близко. В полумраке его черты казались сглаженными, уставшими, но невероятно сосредоточенными на Феликсе. Золотистый отблеск в глазах все еще был виден, но теперь это было похоже на тлеющие угли — горячие, но контролируемые. — Что мы будем делать? Вопрос повис в воздухе. Хёнджин задумался, его взгляд скользнул по лицу Феликса, по его распухшим от поцелуев губам, по синякам, начинающим проступать на шее. — Сейчас? Сейчас мы ничего не будем делать. Ты должен отдохнуть. А я… — он вздохнул, и его тело снова напряглось под Феликсом. — Я чувствую, что это еще не конец. Волнами накатывает. Но теперь… теперь не так страшно. Потому что ты здесь. Его рука снова задвигалась, на этот раз поднимаясь, чтобы отодрать мокрые от пота волосы со лба Феликса. — Ты хочешь пить? Должно быть, обезвоживание. Феликс кивнул. Горло действительно пересохло. Хёнджин осторожно приподнялся, усадив Феликса, заботливо поправив плед вокруг его плеч. — Не двигайся. Я принесу. Он встал с дивана, и Феликс не мог оторвать от него взгляда. Альфа был роскошен в своей первобытной наготе — высокий, сильный, с рельефом мышц, подчеркнутым светом с кухни. Он прошел босиком по холодному полу, не обращая внимания на разбросанную одежду, и вернулся с двумя бутылками холодной воды. Сесть обратно на диван он не сел, а опустился на колени перед Феликсом, откручивая крышку одной из бутылок. — Держи, — он подал воду, и его пальцы обхватили пальцы Феликса, помогая удержать бутылку, которая дрожала в его руке. Феликс сделал несколько жадных глотков. Вода была ледяной, божественной. — Сам пей, — прошептал он, когда утолил первую жажду. Хёнджин послушно поднес ко рту свою бутылку, не сводя с него глаз. Он пил, и мышцы его горла работали, и Феликс смотрел, завороженный. Когда он опустил бутылку, по его подбородку скатилась капля. Прежде чем Феликс успел что-то сказать, Хёнджин наклонился и поймал ее губами с его колена, куда она упала. Губы были горячими и влажными. Феликс вздрогнул. Хёнджин откинулся назад, сев на пятки, и просто смотрел на него. Его взгляд был тяжелым, изучающим, полным какого-то тихого изумления. — Ты совсем другой, — сказал он наконец. — Когда ты не пытаешься быть стерильным. Ты… ты цветешь. И пахнешь… Боже, как ты пахнешь теперь. Запах Феликса, его настоящий, ничем не подавленный омега-аромат, теперь висел в комнате густым, сладким туманом, смешиваясь с дикой грозой Хёнджина в опьяняющий коктейль. И этот запах явно действовал на альфу. Феликс видел, как темнеют его зрачки, как учащается дыхание, как мышцы на его животе напрягаются. Гон возвращался. — Хёнджин… — начал Феликс, но не знал, что сказать дальше. — Знаю, — альфа прошептал, закрыв глаза на секунду. Когда он открыл их, в них горела та же нежность, но теперь с новой, голодной ноткой. — Он возвращается. И на этот раз… на этот раз я хочу все сделать правильно. Не как животное. Как… как должно быть. Он поднялся с колен и снова устроился на диване, но теперь не просто рядом, а развернув Феликса лицом к себе. — Я хочу видеть тебя, — просто сказал он. Его руки легли на плечи Феликса, большие пальцы поглаживали ключицы. — Всего. Каждую частичку. Он начал с поцелуев. Не с жадных, захватнических, как раньше, а с нежных, исследующих. Он целовал его лоб, веки, виски, скулы. Каждый поцелуй был медленным, осмысленным, будто Хёнджин заново открывал для себя карту его лица. Его губы были удивительно мягкими в своей нежности. Феликс закрыл глаза, отдаваясь этому странному, трепетному поклонению. — Твои ресницы такие длинные, — прошептал Хёнджин, целуя каждое веко. — Я всегда замечал, но думал, что это просто еще одна деталь в образе «идеального омеги». А они просто красивые. Его губы спустились к уголкам рта, потом скользнули по линии челюсти к шее. Он нашел то место, где раньше был пластырь, и провел по нему кончиком языка, заставив Феликса содрогнуться. — Здесь ты всегда скрывал это от меня. От всех. Больше не скрывай. Пожалуйста. Он не стал кусать или метить его снова, просто прижался губами к этой нежной коже, дыша на нее, согревая. Потом его поцелуи поползли ниже, к ключицам, к груди. Он останавливался у каждого соска, лаская его сначала губами, потом языком, пока тот не набухал и не твердел под его вниманием. Феликс стонал, вскидывая руки и запуская пальцы в его густые волосы, то притягивая, то пытаясь оттолкнуть от этого невыносимого, сладкого мучения. — Ты так реагируешь, — с восхищением произнес Хёнджин, переводя дух. Он смотрел на свою работу — на розовую, чувствительную кожу груди, на вздымающуюся грудную клетку Феликса. — Как будто я первый, кто до тебя дотронулся. Феликс не ответил. Он не мог. В каком-то смысле так и было. Никто никогда не трогал его вот так — не из желания что-то взять, а из желания отдать, познать, обласкать. Хёнджин продолжил свой путь вниз. Его губы и язык оставляли влажные, горячие следы на животе Феликса, заставляя мышцы там вздрагивать и сокращаться. Он обходил пупок, целуя кожу вокруг него, потом опустился ниже, к бедрам. Он взял Феликса за бедра своими большими, теплыми ладонями и раздвинул их, устроившись между коленями. Его взгляд, темный и полный благоговейного голода, упал туда, где тело Феликса уже было влажным и готовым от новой волны течки. — Феликс, — его голос дрогнул. — Можно я… я хочу попробовать. Хочу почувствовать тебя на вкус. Феликс мог только кивнуть, закусив губу. Он никогда не думал, что такое возможно. Что кто-то захочет этого. А тем более — что это будет этот дерзкий, наглый альфа, который теперь смотрел на него с такой почтительной, жадной нежностью. Хёнджин наклонился. Первое прикосновение языка было осторожным, пробным. Теплым и влажным. Феликс взвыл, выгнув спину дугой. Это было слишком. Слишком интимно, слишком интенсивно. Но Хёнджин не отступил. Он нашел тот маленький, сверхчувствительный узелок и обступил его языком, сначала медленно, потом быстрее, с нарастающим уверенным ритмом. Одной рукой он продолжал держать Феликса за бедро, а другую положил ему на живот, прижимая его к дивану, не давая вырваться. Ощущения взмыли ввысь, переполняя Феликса. Он кричал, сжимая простыни в кулаках, его бедра дергались, но сильная рука Хёнджина удерживала его на месте. Он чувствовал, как альфа не просто ласкает его, а изучает, наслаждается, пьет его смазку, как нектар, издавая низкие, удовлетворенные звуки, которые вибрировали прямо в самом чувствительном месте. — Хёнджин… остановись… я не могу… — он лепетал, уже не понимая, чего он хочет — чтобы это прекратилось или никогда не кончалось. Хёнджин поднял голову. Его губы и подбородок блестели. Он смотрел на Феликса снизу вверх, и его глаза горели триумфом и нежностью. — Ты можешь. Ты справишься. Дай мне. Дай мне все. Он снова опустился, но на этот раз добавил пальцы. Один, потом два, осторожно входя в него, двигаясь в такт языку. Он нашел ту точку внутри, и мир для Феликса взорвался в миллиарде искр. Он закричал, цепляясь за голову Хёнджина, его тело взметнулось в неконтролируемой судороге наслаждения. Волны катились через него, бесконечные, ослепительные, стирая все мысли, оставляя только ощущение падения и полного, абсолютного растворения. Когда он наконец рухнул на диван, без сил, дрожащий и плачущий от переизбытка, Хёнджин медленно поднялся. Он лег рядом, притянул Феликса к себе и просто держал, пока тот приходил в себя, целуя его влажные виски, шепча что-то бессвязное и нежное. — Видишь? — прошептал он наконец, когда дыхание Феликса немного выровнялось. — Я хотел, чтобы ты почувствовал это. Только это. Прежде чем… прежде чем я снова возьму тебя. Потому что в следующий раз я не смогу быть таким терпеливым. Мне нужно… мне нужно быть внутри. Сейчас. Его голос звучал уже не так мягко. В нем снова появилась та самая хриплая, голодная нота гона. Феликс почувствовал, как огромное, твердое возбуждение альфы прижалось к его бедру. Его собственное тело, еще пульсирующее от оргазма, ответило новой, еще более мощной волной желания. Течка, разбуженная и разогретая, требовала продолжения. Требовала заполнения. — Да, — просто сказал Феликс. Он перевернулся на живот, подставляясь, но Хёнджин мягко, но твердо перевернул его обратно. — Нет. Лицом ко мне. Я хочу видеть тебя. Он приподнялся над Феликсом, опершись на руки. Его лицо было серьезным, сосредоточенным. — Я хочу войти медленно. Очень медленно. Скажи, если будет больно. Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он видел, как тяжело дается Хёнджину этот контроль, как дрожат его руки, как напряжены мышцы плеч. Но альфа сдерживался. Ради него. Он почувствовал давление. На этот раз не резкое, а медленное, неумолимое. Хёнджин входил в него миллиметр за миллиметром, заставляя Феликса чувствовать каждый сантиметр своего размера, каждую пульсацию. Это было невыносимо и божественно одновременно. Феликс обхватил его за спину, впиваясь ногтями, его ноги обвились вокруг бедер альфы, притягивая его глубже. — Боже… Феликс… ты так горячо, так тесно, — Хёнджин прошептал сквозь стиснутые зубы. Он вошел до конца и замер, опустив голову ему на плечо, дрожа от напряжения. — Я не могу… я не могу больше ждать. — Не надо ждать, — выдохнул Феликс. — Двигайся. Пожалуйста. Хёнджин начал двигаться. И это было совершенно иначе, чем в первый раз. Не яростная, отчаянная потребность, а глубокий, размеренный, невероятно мощный ритм. Каждый толчок достигал самой глубины, задевая ту самую чувствительную точку, от которой у Феликса темнело в глазах. Хёнджин не сводил с него взгляда, наблюдая за каждой его реакцией, подстраивая угол, скорость, глубину. Его руки скользили под спину Феликса, приподнимая его, чтобы войти еще глубже. — Вот так, — хрипел Хёнджин, его лицо было искажено наслаждением. — Ты принимаешь меня так… так прекрасно. Как будто создан для этого. Для меня. Его губы нашли губы Феликса в поцелуе, глубоком и влажном. Их дыхание смешалось. Феликс отвечал на каждый толчок, поднимая бедра навстречу, чувствуя, как внутри него снова нарастает невероятное давление, еще более сильное, чем прежде. — Хёнджин… я снова… — он мог только лепетать. — Да, — альфа прошептал ему в губы. — Да, милый, давай. Со мной. Я тоже близко. Его ритм сбился, стал резче, глубже. Феликс чувствовал, как внутри него снова начинает формироваться и набухать узел. Ощущение было неописуемым — растяжение, заполнение, абсолютная полнота. Он крикнул, когда оргазм накрыл его снова, на этот раз более глубокий, более внутренний, выворачивающий наизнанку. В тот же момент Хёнджин издал низкий, гортанный рык и вогнал себя в него до упора, его тело напряглось в последнем, мощном толчке. Узел завязался, сцепив их еще крепче, чем в первый раз. Хёнджин рухнул на него, стараясь перенести вес на руки, но в конце концов обнял его и перекатился на бок, не разъединяясь. Они лежали лицом к лицу, связанные, тяжело дыша, в полном молчании. Пот стекал с Хёнджина на Феликса, но тому было все равно. Альфа первым пришел в себя. Он притянул Феликса еще ближе, прижав к своей груди, и начал осыпать его лицо легкими, прерывистыми поцелуями. — Феликс… Феликс… — он повторял его имя, как молитву. — Ты… ты в порядке? Я не слишком…? — Прекрати, — прошептал Феликс, прижимаясь к нему. Его тело было разбитым, переполненным, невероятно счастливым. — Ты был идеальным. Хёнджин рассмеялся, тихо, счастливо. — В это трудно поверить. Я чувствовал себя… диким зверем. Но зверем, который нашел свой дом. Он замолчал, просто держа его, пока их тела постепенно расслаблялись, а узел медленно ослабевал. На этот раз, когда они разъединились, Хёнджин не позволил Феликсу отодвинуться ни на сантиметр. — Не уходи. Не сейчас. Он встал, поднял Феликса на руки — тот был слишком слаб, чтобы протестовать, — и понес его не на диван, а по коридору, в свою спальню. Комната была огромной, минималистичной, с огромной кроватью. Хёнджин положил его на простыни, сам прошел в ванную и вернулся с теплой влажной салфеткой. Он сел на край кровати и начал с невероятной, сосредоточенной нежностью вытирать Феликса — его живот, бедра, между ног. Феликс лежал с закрытыми глазами, позволяя этому происходить, чувствуя, как что-то большое и теплое раскрывается у него в груди. Потом Хёнджин лег рядом, натянул на них одеяло и снова обнял его, прижав спиной к своей груди, так что Феликс оказался завернут в его тепло и запах. — Спи, — прошептал Хёнджин ему в ухо, обвивая его рукой вокруг талии. — Я буду здесь. И когда гон снова накроет… я буду здесь. И когда он отступит… я все равно буду здесь. Ты теперь мой. Пока я не разберусь, что происходит… ты никуда не денешься. Понял? В его голосе не было приказа. Была просьба. Обещание. И та самая принудительная забота, которая была не тягостной, а… желанной. Феликс кивнул, уже почти отключаясь. Его последней мыслью перед тем, как погрузиться в тяжелый, безмятежный сон, было то, что его крепость контроля была не просто разрушена. Она была стерта с лица земли. И на ее руинах, в объятиях этого дикого, нежного альфы, он впервые в жизни чувствовал себя в полной безопасности. *** Феликс проснулся от того, что его трясли за плечо. Не грубо, но настойчиво. Солнечный свет, яркий и резкий, резал глаза сквозь щели в плотных шторах. Он застонал, пытаясь перевернуться, но все его тело гудело странной, приятной болью, как после интенсивной тренировки, о которой потом не жалеет. — Феликс, вставай. Голос Хёнджина. Низкий, спокойный, но с легкой ноткой беспокойства. Феликс открыл глаза и тут же захотел закрыть их снова. Хёнджин сидел на краю кровати, уже одетый в свежие спортивные штаны и простую белую футболку. Его волосы были мокрыми, как будто он только что вышел из душа. Он выглядел… нормально. Усталым, с темными кругами под глазами, но собранным. И самое главное — его взгляд был ясным. Золотистого огня не было и в помине. — Который час? — хрипло спросил Феликс, приподнимаясь на локтях. Одеяло сползло, обнажив его торс, испещренный синяками и красными отметинами. Он потянулся за своим свитером, который валялся на полу, но Хёнджин остановил его руку. — Одиннадцать утра. Суббота. — Он наклонился, взял с тумбочки сложенную аккуратную стопку одежды. — Вот. Моя. Будешь как в мешке, но чистая. Твою… твою лучше постирать. Феликс взял одежду — мягкую хлопковую футболку и спортивные штаны. Они пахли Хёнджином. Чистым Хёнджином, без бури гона. Просто запахом мыла, шампуня и чего-то теплого, кожного. Он кивнул и начал одеваться под пристальным, немым взглядом альфы. Было неловко. Невыносимо неловко. Ночная близость в свете дня казалась сюрреалистичным, неприличным сном. — Как ты? — спросил Феликс, чтобы разрядить тишину, натягивая штаны. Они были велики, пришлось подворачивать пояс. — Гон прошел. Полностью. Часа три назад, — Хёнджин ответил монотонно, глядя куда-то мимо него. — Я принял душ. Вымыл все. Проветрил. Открыл окна. Феликс посмотрел в сторону окна. Да, шторы были слегка раздвинуты, в комнату лился свет. — А… а как ты себя чувствуешь? — он встал, и слабость в ногах заставила его на мгновение схватиться за спинку кровати. Хёнджин тут же вскочил, как будто чтобы поддержать его, но остановился, сжав кулаки. — Никак. Пусто. И… и стыдно. Последнее слово он выдохнул так тихо, что Феликс едва расслышал. — Стыдно? — переспросил Феликс, чувствуя, как в его собственной груди что-то холодное и тяжелое опускается на дно. — Да. — Хёнджин наконец посмотрел на него прямо. Его глаза были темными, серьезными, полными той самой неловкости, которую Феликс чувствовал сам. — Я насильно удержал тебя здесь. Я… я воспользовался тобой. Своим состоянием. Я превратил тебя в… в средство для утоления своего гона. И я не могу это исправить. Он говорил четко, без эмоций, как будто зачитывал обвинительный приговор самому себе. Это было хуже, чем если бы он кричал или злился. — Ты ничего не удерживал силой, — возразил Феликс, но его голос звучал слабо. — Я мог уйти. В самом начале. — Но не ушел. Потому что испугался? Пожалел? Чувствовал ответственность? — Хёнджин покачал головой. — Неважно. Факт в том, что я, альфа в неконтролируемом гоне, совокупился с тобой, омегой, своим репетитором, который был здесь, чтобы работать. Я перешел все границы. И я… я не могу даже извиниться как следует, потому что не жалею о том, что это произошло. Я жалею только о том, как это произошло. Он отвернулся и вышел из спальни. Феликс стоял посреди чужой комнаты, в чужой одежде, с головой, идущей кругом от противоречивых чувств. Стыд был и у него. Глубокий, разъедающий. Но был и другой осадок. Воспоминание о той нежности, о той заботе, о том чувстве… правильности. И этот осадок был сладким. Пугающе сладким. Он вышел в гостиную. Воздух здесь действительно был свежим, пахло цитрусовым освежителем. Диван… белый диван был застелен новым, идеально чистым покрывалом. Следов не осталось. Хёнджин стоял у панорамного окна, глядя на город. — Твои вещи, — он мотнул головой в сторону стола. Сумка Феликса стояла там, рядом с аккуратно сложенными, выстиранными и, кажется, даже выглаженными его рубашкой и джинсами. Рядом лежал его пластырь-подавитель, новый, в упаковке. И пачка блокаторов. — Я… я купил утром, пока ты спал, — пояснил Хёнджин, не оборачиваясь. — В той аптеке, что внизу. Тебе, наверное, нужно. Этот жест — практичный, заботливый, но сделанный с такой холодной отстраненностью — ранил Феликса сильнее всего. — Спасибо, — пробормотал он. — Не за что. — Хёнджин обернулся. Его лицо было маской вежливой отчужденности. Маской, под которой Феликс смутно угадывал бурю, но не имел права на нее претендовать. — Я заплатил тебе за вчерашнее занятие. Полную сумму. Перевел на карту. И… и за моральный ущерб, наверное. Хотя деньгами это не измерить. — Мне не нужны твои деньги, — резко сказал Феликс. — А мне не нужна твоя жалость или чувство долга! — вспыхнул наконец Хёнджин. Он сделал шаг вперед, и на миг в его глазах промелькнула старая искра. Но это была искра боли, а не дерзости. — Я все испортил. Я превратил что-то… что могло бы быть… в грязный, животный инцидент. Ты теперь наверняка ненавидишь меня еще больше. И будешь прав. — Я тебя не ненавижу, — тихо сказал Феликс. Он подошел к столу, но не стал трогать свои вещи. — И это не было грязным инцидентом. — А что это было, по-твоему? — Хёнджин смотрел на него с вызовом, но в этом вызове читалась надежда. Слабая, дрожащая. — Я не знаю, — честно признался Феликс. Он опустил глаза. — Но… ты был нежен. Заботлив. Даже в самом разгаре. Ты спрашивал, удобно ли мне. Приносил воду. Укрывал. Это… это не похоже на простое утоление инстинкта. Хёнджин замер. Маска дрогнула. — Это гон, — прошептал он. — Инстинкт заботы об омеге. Это не я. — А кто тогда? — Феликс поднял на него взгляд. — Кто целовал мои веки и говорил, что они красивые? Кто хотел попробовать меня на вкус, чтобы доставить удовольствие мне, а не себе? Это тоже гон? Альфа не ответил. Он просто смотрел на Феликса, и его челюсть напряглась. — Не надо, — сказал он наконец, сдавленно. — Не заставляй меня надеяться. Просто возьми свои вещи, свои таблетки, и давай забудем это, как страшный сон. У тебя остались еще занятия, я знаю. Но я освобождаю тебя от контракта. Все оплачено. Ты свободен. Он говорил это, глядя куда-то поверх его головы, как будто зачитывая официальное уведомление. И каждое слово било Феликса, как плеть. «Свободен». Звучало как приговор. Феликс молча подошел к столу. Он взял свою сумку, аккуратно сложенную одежду, пластырь и блокаторы. Его пальцы дрожали. Он чувствовал, как подступают слезы от обиды, от несправедливости, от того, что все это — и боль, и нежность, и прорыв — просто стирают, как ластиком. Он должен был уйти. Это был единственный разумный выход. Профессиональный. Взрослый. Он дошел до лифта, нажал кнопку. Двери открылись. Он сделал шаг внутрь. И обернулся. Хёнджин стоял там же, у окна, спиной к нему. Его плечи были неестественно прямыми, напряженными. Он снова надел маску безразличного мажора, но Феликс видел — его руки, засунутые в карманы, сжаты в белые кулаки. Лифт начал закрываться.И Феликс не выдержал. Он резко высунул руку, створки отъехали обратно. — А как же логарифмы? — громко, почти крикнул он. Хёнджин медленно обернулся. На его лице было полное недоумение. — Что? — Ты сказал, что ничего не понимаешь в логарифмах. И в других темах тоже. А экзамены через два месяца. Я взял обязательство. Я репетитор. Я не бросаю на полпути, даже если… даже если все усложнилось. Он говорил это, сам не веря своим словам. Но это была единственная ниточка, за которую он мог ухватиться. Единственное оправдание, чтобы остаться в контакте. Чтобы не потерять это… этого нового Хёнджина, которого он увидел прошлой ночью. И того нового себя, который проснулся вместе с течкой. Хёнджин смотрел на него, и в его глазах шла борьба. Разум говорил «нет». Гордость, стыд, страх — все кричало отпустить. Но что-то еще, что-то глубокое и непонятное, удерживало его на месте. — Это… непрофессионально, — наконец выдавил он, повторяя, наверное, мысли Феликса. — После всего, что было. — Абсолютно непрофессионально, — согласился Феликс, делая шаг из лифта обратно в гостиную. — Но твои родители заплатили за десять занятий. Осталось… сколько? После вчерашнего. — Восемь, — автоматически ответил Хёнджин. — Восемь. — Феликс поставил сумку на пол. — Ты собираешься их проводить? Он задал тот самый вопрос, который был в плане. Но теперь он звучал не как начало новой игры, а как последний мост через пропасть. Хёнджин молчал, глядя на него. Его взгляд скользнул по лицу Феликса, по его шее, где синяки уже начали желтеть, по его рукам, сжимавшим ремешок сумки. — Я уже ничего не понимаю в этой формуле, — тихо сказал Хёнджин. Он подошел к столу, где все еще лежал забытый учебник, открытый на разделе «Логарифмы». Он ткнул пальцем в страницу. — Вот здесь. Я забыл. Все. Из-за… из-за отвлечения. Потом он поднял взгляд и посмотрел прямо на Феликса. Его темные глаза были серьезными, уязвимыми, без всякой маски. — А вот в этом… — он медленно поднес свою руку к лицу, к тому месту на шее, где у него самого был маленький, почти незаметный след — возможно, от зубов Феликса. Потом его взгляд перешел на шею Феликса, на самые явные отметины. — …мне нужен репетитор. Больше, чем когда-либо. Воздух в комнате снова стал густым, но теперь не от феромонов, а от невысказанного напряжения, от страха, от надежды. Феликс почувствовал, как его сердце замирает, а потом начинает биться с бешеной силой. — Это будет самый сложный предмет в твоей жизни, — предупредил он, но уже не мог сдержать дрожь в голосе. — Я знаю, — Хёнджин сделал шаг навстречу. Потом еще один. Он остановился в двух шагах, не решаясь приблизиться. — И я, наверное, самый безнадежный ученик. Но… но я хочу научиться. Не только математике. Он протянул руку, ладонью вверх. Не для рукопожатия. Просто… предлагая. Оставляя выбор за Феликсом. Феликс смотрел на эту руку. На длинные пальцы, на широкую ладонь, которая прошлой ночью была и нежной, и властной. Он думал о контроле, о блокаторах, о стерильной безопасности своего старого мира. И он думал о теплое, о полной, дурманящей близости, о страхе, смешанном с таким острым счастьем, которого он никогда не знал. Он сделал шаг. И положил свою руку в ладонь Хёнджина. Прикосновение было электрическим. Хёнджин вздрогнул, его пальцы сомкнулись вокруг пальцев Феликса, крепко, но не сжимая. — Я не обещаю, что будет легко, — прошептал Феликс, глядя на их соединенные руки. — Я не ищу легкого, — так же тихо ответил Хёнджин. — Я ищу настоящего. Он потянул его за руку, не к дивану, не к спальне, а обратно к столу. — Так, — он сказал, и в его голосе появилась тень прежней, живой интонации. — Эти восемь занятий. У меня есть условия. Феликс нахмурился. — Какие? — Первое: никаких блокаторов и подавителей здесь. В этих стенах. Если ты приходишь ко мне как репетитор… приходи и как омега. Пожалуйста. Феликс почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это было страшно. Открыться так полностью. Но кивнуть было легче, чем он думал. — Хорошо. — Второе: если я снова сорвусь… не на гон, он прошел, я вроде как теперь «ознакомлен», — он криво усмехнулся, — а просто если буду вести себя как мудак… ты имеешь полное право ударить меня учебником по голове. Или уйти. Без всяких объяснений. — Принято, — уголки губ Феликса дрогнули. — И третье, — Хёнджин стал серьезным. Он поднял их соединенные руки и легонько прижал ладонь Феликса к своей груди, прямо над сердцем. — Мы изучаем не только математику. Мы изучаем… это. Что это между нами. Без спешки. Без давления. Но… вместе. Согласен? Феликс чувствовал сильные, ровные удары сердца под своей ладонью. Это был ритм, под который он хотел засыпать и просыпаться. — Согласен, — он сказал. И это было самым честным словом в его жизни. Хёнджин выдохнул, как будто сбросил огромный груз. Его лицо осветила улыбка — не наглая, не торжествующая, а просто счастливая. И немного неуверенная. — Тогда… тогда садись, репетитор. У нас сегодня тригонометрия, кажется? А я, кажется, забыл, что такое синус. Феликс сел на свой стул. Хёнджин сел напротив. Между ними лежал учебник. Бетонная стена, как и было задумано. Но теперь они оба знали, что эта стена прозрачна. Что через нее видны не формулы, а взгляды, украдкой брошенные друг на друга. Что под столом их ноги могут случайно соприкоснуться. И что воздух, хотя и очищенный от вчерашней бури, все еще несет в себе следы их смешанных запахов — сладкого нектара и теплой, спокойной грозы. — Синус острого угла в прямоугольном треугольнике — это отношение противолежащего катета к гипотенузе, — начал Феликс, и его голос, к его собственному удивлению, звучал ровно и спокойно. Хёнджин слушал. Внимательно. Он делал пометки, задавал вопросы. Иногда его взгляд затуманивался, и он смотрел не на график, а на губы Феликса, на движение его рук. Иногда он отвлекался и начинал рисовать что-то на полях. Но он старался. По-настоящему. А через час, когда Феликс объяснял формулы приведения, Хёнджин вдруг положил ручку. — Знаешь, что мне нравится в тригонометрии? — спросил он неожиданно. — Что? — Что все связано. Синус, косинус, тангенс… они не существуют по отдельности. Они части одного целого. Окружности. Треугольника. Как… как альфа и омега. Он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. И посмотрел на Феликса. И в этом взгляде не было ни гона, ни растерянности. Было понимание. И решение. Феликс почувствовал, как что-то горячее и огромное подкатывает к его горлу. Он сглотнул и кивнул. — Да. Они связаны. Хёнджин улыбнулся, поднял ручку и снова наклонился над тетрадью. — Ладно, продолжай. Объясни мне еще раз про эти коварные углы. И Феликс продолжил. Он объяснял тригонометрию, а сам думал о том, что они оба потеряли свою невинность. Хёнджин — познав дикую силу своей альфа-сущности. Он сам — позволив сломаться всем своим защитам и выпустив наружу омегу, которую так долго держал в клетке. И теперь у них начинался новый урок. Самый сложный. Где учебником было их собственное сердце, а заданиями — доверие, терпение и шаг за шагом узнавание друг друга заново. Не как репетитора и ученика. Не как омеги и альфы, познакомившихся в горниле инстинкта. А как двух людей, которых судьба — или проклятая, прекрасная биология — столкнула лбами и заставила увидеть в другом не противника, а часть своего целого. И когда занятие закончилось, и Феликс стал собирать вещи, Хёнджин не отпустил его сразу. — В понедельник? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала та самая неуверенность. — В понедельник, — подтвердил Феликс. — В три. — И… и после? Может, останешься? Не для… — он запнулся, — …для учебы. А просто… чтобы посмотреть фильм. Или… или чтобы я приготовил тебе ужин. Я, кстати, неплохо готовлю. Это было так трогательно неловко, так далеко от того наглого альфы, с которым все начиналось, что Феликсу захотелось плакать и смеяться одновременно. — Чтобы ты приготовил? — он не удержался от легкой улыбки. — Да! Я научусь, если что! — Хёнджин покраснел, но не отвёл глаз. — Я просто… я хочу, чтобы ты оставался. Подольше. Когда можешь. Феликс посмотрел на него — на этого высокого, сильного, вдруг ставшего таким уязвимым парня, который предлагал ему не только свою страсть, но и свою кухню, и свой диван для просмотра фильмов. И он понял, что сдался. Не своим инстинктам. А своим чувствам. Которые проснулись где-то между решением квадратного уравнения и первым рыком гона. — Хорошо, — сказал он. — В понедельник останусь. На ужин. Если, конечно, ты не отравишь меня своими логарифмическими котлетами. Хёнджин рассмеялся, и этот смех был чистым, радостным, без тени былой дерзости. — Обещаю, котлеты будут строго по теореме Пифагора. Они стояли у лифта, и на этот раз не было неловкого молчания. Была тихая, теплая уверенность. Лифт пришел. Феликс зашел внутрь. — До понедельника, репетитор, — сказал Хёнджин, и его глаза светились. — До понедельника, ученик, — ответил Феликс. Двери закрылись. На этот раз Феликс не плакал и не трясся. Он стоял, прислонившись к стенке, и чувствовал на своей ладони тепло от прикосновения Хёнджина. Он смотрел на цифры, отсчитывающие этажи, и думал не о том, что он потерял контроль. А о том, что он наконец-то обрел что-то гораздо более важное. Что-то настоящее. А наверху, в пентхаусе, Хёнджин стоял у панорамного окна и смотрел, как далеко внизу маленькая фигурка выходит из подъезда и растворяется в толпе. Он прижал ладонь к тому месту на груди, куда клал руку Феликса. И впервые за долгое время, с самого начала этого странного, мучительного, прекрасного кошмара, он почувствовал не пустоту и не стыд. Он почувствовал покой. И твердую, непоколебимую решимость. Решимость выучить этот новый, самый важный предмет — под названием «Ли Феликс» — на отлично.