Буду помнить

«Эта любовь не дожила до утра и до зимы, она не дожила, и, несмотря на немалый километраж, она ушла искать другой рай». © Та сторона. Альбом: Другой рай. Трек: Другой рай. [2013 год] Арсению тридцать лет. У него есть всё: любимая работа, верные друзья, готовые всегда прийти мужчине на помощь, подставив свои крепкие плечи под его дрожащее тело или сломленную душу. Крепкая семья… Хотя, последнее, как кажется самому Попову, давно начало трещать по швам. Счастье, сотканное белыми нитями, грызло его кости изнутри всякий раз, когда он прикасался к жене, болезненными спазмами отдавалось где-то внутри. Даже не в груди, в сердце, а в том укромном месте, где он и сам до конца не понимал, где. И это ощущение мешало работать, спокойно спать по ночам и лишь усиливалось с каждым днём всё сильнее и сильнее, из-за чего к мигреням из-за бесконечной бессонницы прибавились раздражение, а потом и опустошение. Он больше ничего не чувствовал к той, кого, казалось, должен был любить всю свою долгую жизнь, носить на руках, как клялся когда-то в ЗАГСе. Всё это, как и клятвы, казалось, было очень давно, а не каких-то три жалких года назад. Тогда казалось, что у них всё будет хорошо, что они смогут построить своё «долго и счастливо». Но спойлер: они не смогли. Может, в этом была виновата сама Алёна, которая вечно кричала на мужа, что он надоел ей своим бездельем, что нужно устраиваться на нормальную работу, а не жить от случая к случаю, что если бы он был нормальным актёром, как вечно называет себя при знакомстве с её новыми друзьями, всё было бы иначе… Ведь настоящих актёров приглашают сниматься в главных ролях, а не ставят им рамки, не назначают на эпизодические роли. Да и в театре не заставляют таскать декорации, видя при этом, как человек, живущий и горящий своим делом, медленно убивает в себе ту часть, которая ответственно трудится и из последних сил старается сделать так, чтобы о нём говорили как о человеке, достойном большего, а не вот это всё. А может, и Арсений виноват, который вечно соглашался хоть на что-то, чтобы его заметили, чтобы его «погладили по голове» за хорошо выполненную работу. Неважно, за какую. Главное — выполнить её хорошо, а дальше будь что будет. Ведь когда-то его заметят и предложат все роли мира. А сейчас остаётся только одно: быть на втором плане, жить и не отсвечивать. Когда-нибудь какой-нибудь продюсер его точно заметит и предложит сняться в хороших фильмах. И он обязательно согласится. Согласится, потому что это его мечта, жизнь, потому что по-другому он не сможет. А отказывать Госпоже Фортуне — преступление. Но это всё потом. Сейчас же он смотрит на жену и тяжело вздыхает, когда из её рта вновь долетают уже выученные наизусть фразы, больно жалящие нутро, как рой ос. — Арсений, Арс… Сеня, мать твою, скажи уже что-нибудь, а не молчи как идиот! — кричит молодая женщина, продолжая смотреть в голубые глаза мужа, пытаясь унять дрожь в своих руках, в словах, но голос предательски срывается, а дыхание на несколько мгновений в принципе забывает о своём существовании. Прокашлявшись, Алёна хочет сказать что-то ещё, но её прерывает Арсений. — Во-первых: я не Сеня! Никогда, слышишь? Никогда не называй меня Сеней, — он морщит лицо в брезгливом жесте, а затем продолжает. — Во-вторых: я не идиот и не слепой. Если ты думаешь, что это так, то ты ошибаешься, дорогая, — последнее слово он выделяет и подчёркивает мысленно, особенно чётко, чтобы показать всю свою накопленную злость, усталость за их семейную жизнь. — И вообще, что я должен сказать человеку, который сейчас утверждает, что ничего страшного не произошло?! Потому что оно, как ни странно, но произошло. Может, для тебя это пустяк, но не для меня, пойми уже наконец! Да, признаю, возможно, в произошедшем есть и моя вина тоже, но я никогда не опускался до того уровня, до какого опустилась ты. Чем он лучше меня? Или ты из-за денег с ним сошлась? Отвечай! — Какой же ты всё-таки придурок и идиот, Попов! Чем он лучше тебя? Всем. Благодаря этому человеку в моей чёртовой жизни появился смысл! Он меня любит, ценит, ухаживает за мной, как за королевой, и готов ради меня на всё. Готов подарить мне весь мир! А ты только вечно жалуешься, какой же ты плохой, раз тебя не берут в кино или куда-то там ещё. Вечно ходишь как тень. Я тебя давно не видела счастливым, Арсений! Ты уже давно не человек, а так: пустая оболочка. Серая, безликая, в красивой обёртке, но оболочка. А мне нужен мужик! Мужик, понимаешь? Который будет относиться ко мне как к женщине, который будет говорить слова о любви, который не будет медленно убивать меня! Мне больно… Каждый раз, каждый блядский раз, когда тебе отказывают в ролях, ты напиваешься как скотина! — Алёна молчит секунду, а потом расстёгивает на себе белую блузку, оголяя правое плечо, где на бледной коже виднеется Млечный Путь из фиолетовых гематом. Арсений в шоке смотрит на это и не может поверить своим глазам. Он бы никогда… Никогда бы не поднял на девушку руку… Это же шутка, да? Глупая, жестокая, но шутка же? — Нет-нет. Я не мог… Это неправда. Я бы не стал причинять тебе боль, милая, — говорит он, запинаясь, и сам не верит в свои же слова. В глазах предательски стоят слёзы, а руки сами тянутся к синякам, которые тут же исчезают обратно под тонкой тканью. — Мог, ещё как мог. Милая? Неужели? Арсений, ты хоть сам себя слышишь сейчас? Я тебе тут третий час говорю о том, что ухожу к другому, потому что устала от всего этого, а ты меня 'милая' называешь… Раньше надо было. Раньше. А теперь поздно. Прощай, Попов. Надеюсь, когда-нибудь с тобой так же поступят, чтобы ты наконец понял, каково это, когда весь твой мир, всё, во что ты верил, это теперь ничто, пыль на ветру. Возможно, даже когда-нибудь мы сможем сказать друг другу за это «Спасибо», но не сейчас. — Но не сейчас, — шепчет брюнет, повторяя последние слова той, которую он когда-то любил, той, что сейчас ушла к другому, оставив на комоде в коридоре обручальное кольцо, той, кто закрыла за собой дверь и принесла в жизнь долгожданный воздух, но нужен ли он был ему после данного разговора? Вопрос оставался открытым. Одно он знал точно: дальше всё будет по-другому. Он ещё раз смотрит в сторону коридора, будто бы прислушиваясь к фантомным звукам за дверью. Тело простреливает очередной раз раскалёнными иглами, но он не бежит за прошлым. Он не хочет больше бороться. Он устал. Алёна права. Он — пустая оболочка некогда счастливого человека. Ему сейчас хочется только одного: нажраться в говно, пока ворох мыслей не проглотил его окончательно во мрак, перемолов белоснежные кости в порошок. *** — Значит, говоришь, что она ушла. Интересно, конечно. Думаешь, это конец, Арс? — говорит лучший друг, делая один-единственный глоток горячей прозрачной жидкости из гранёного стакана и, закашлявшись, тут же закусывает маринованным огурцом из банки, что так удачно стоит рядом с его тарелкой на столе. Арсений же молчит и также в одно движение опустошает свой стакан и пьяным взором смотрит на корнишоны за мутным стеклом. Взгляд его ничуть не уступает бедным овощам. Ведь в отличие от Матвиенко, который мчался к нему на другой конец Питера, Попов успел уже выпить по меньшей мере половину бутылки водки 'Столичная'. — Я… Я не знаю, Серёг. Ик… — Арсений наливает себе ещё и смотрит на друга. Тот ненадолго медлит, а потом слабо кивает, и в ту же секунду стакан вновь заполняется обжигающей внутренности жидкостью. — М-да. Хотя, как мне кажется, Алёна поступила в данной ситуации правильно… — Говорит Матвиенко осевшим голосом от недавнего обжигающего спирта, но тут же поднимает руки вверх в извиняющемся жесте, видя в глазах друга нарастающую бурю. — Я это к тому, что по-другому она не могла поступить. Ну, сам подумай: где она, и где ты, Великий актёр, и обычный среднестатистический россиянин. Ей нужен был такой же человек рядом, как она сама, только в мужском теле. Как говорится в Библии: каждой твари по паре, вот одна тварь и нашла себе недостающую часть пазла. — Серёг, ты не понимаешь… Она не просто так ушла. Она мне всё рассказала, и после этого разговора меньшее, что я сейчас могу сделать, это нажраться с тобой, а как максимум — это перестать чувствовать себя последней тварью, всё той же из этой твоей дурацкой Библии. — Горько усмехнувшись и выпив содержимое уже непонятно какого по счёту стакана, он вздыхает и просто начинает пить из горла бутылки, не думая о закуске. — И что же под словами «Она всё показала» ты имеешь в виду, друг мой? — всё так же тихо произносит его собеседник и хрустит огурцом. — Она всё р̶а̶с̶с̶к̶а̶з̶а̶л̶а̶… Вернее показала. — Арсений вздыхает, делает глоток из бутылки, смотрит на пустой сосуд в своей руке, а потом бьёт его об стену. Сергей же вздрагивает от неожиданности и лишь мысленно благодарит сейчас Бога, что на него не попадает этот поток бесконечных прозрачных осколков, так как не хочется потом ехать домой с царапинами по всему лицу. Но на всякий случай отряхивается. Потом встаёт с насиженного места и обращается к Попову: — Где у тебя совок и веник? И определись. Она тебе что-то сказала или показала?! — Там, — безэмоционáльно говорит мужчина, указывая на небольшую дверцу под раковиной. Матвиенко кряхтит, как старый селезень, от того, что его заставляют сейчас нагибаться с больной спиной, но уборку никто не отменял, да и он сам ввязался в это. Когда с уборкой осколков было покончено, а на столе стояла новая бутылка водки, которую Арсений успел достать из холодильника во время возмущений друга по поводу пыли и остального, этот самый друг снова сел на табурет рядом и устало взглянул на стол. Место банки с огурцами теперь занимала сырно-мясная тарелка. Положив в рот сыро-копчёный сервелат, прожевав и запив содержимое спиртом, потому что до другого напитка его мозг в тот момент не додумался, Сергей принялся ждать ответа на свой вопрос, который неприятным грузом повис на кухне. — Арсений, я, конечно, понимаю, что ты мой друг и всё такое, но если ты продолжишь молчать, как рыба… — То ты за себя не ручаешься, — продолжили за него, а затем засмеялись. — Ладно. Алёна рассказала, что я вообще не мужик. Что я — мусор. — Брюнет поправляет свои чёрные волосы, открывает бутылку и прикасается дрожащими губами к стеклянному горлышку. — А ещё она показала мне синяки на плече. Мол, это я её. Но ты же меня знаешь, Серый. Я бы никогда. Даже если напьюсь в слюни, я буду держать себя в руках, как сейчас. — Знаю-знаю. Классно ты себя в руках держишь, конечно. Ты потом всё равно пройдись веничком ещё разок, а то вдруг я не все осколки собрал. А то поранишь свои графские ножки и будешь меня добрым словом вспоминать, вперемешку с трёхэтажным матом. Подожди… Что это за синяки такие? — Обычные. — Арсений делает глоток, ставит бутылку с громким стуком на стол, отчего её содержимое немного попадает на столешницу из красного дерева. — Где-то фиолетовые, где-то голубовато-синие с жёлтыми ореолами. Правда, круто? — Очень «круто». — Матвиенко заключает последнее слово в кавычки, показывая их пальцами и не смотря больше на друга, вновь встаёт с табурета, уходит в коридор, где слышится пятиминутный мат, а потом всё заканчивается довольным «Яху!», и в кухне вновь появляется виновник шума. Сергей подходит ближе к окну, открывает форточку, достаёт из помятой пачки LD Compact никотиновую палочку и, сомкнув губами сигарету, уже подносит зажигалку, чтобы чиркнуть ею и освободить голодный огонь, но останавливается, когда слышит за спиной мужской кашель. — Ой, прости. Я и забыл, что ты у нас нежная натура и не переносишь запах никотина, — беззлобно говорит тот, собираясь убрать сигарету обратно в пачку к остальным жителям этого маленького табачного государства, но его останавливают, беря за руку. — Дай мне тоже. *** «Мой маяк, лёд-стакан, что от меня осталось? Я слишком пьян, чтобы чувствовать усталость. Забрать с собой на дно мысль про большую и светлую. И только дым крепких сигарет за мной последует». © Та сторона. Альбом: Моя Вселенная. Трек: Скотч. *** Дальше они стояли молча и курили, смотря из окна вниз на ночной город. На улице шёл дождь, постепенно переходящий в ливень. Интересно, давно ли он идёт? Сможет ли когда-нибудь Арсений спокойно реагировать на измены и, как следствие, уход жены из его жизни? Сможет ли мужчина сказать ей то самое «спасибо» при случайной встрече? Никто не знал ответов на эти вопросы. Серый дым, оседающий в лёгких, вырывал из горла лающий кашель. Арсений смотрел на улицу, но мысленно был не здесь. Все его мысли были заняты внутренней тревогой за прошлое и будущее. Странно, но алкоголь не принёс с собой облегчение, а, наоборот, подарил ненужные и непрошенные вопросы. Из глаз сами собой текли солёные слёзы, а красные от выпитого щёки неприятно обжигало огнём. Когда спустя пару часов Сергей уехал к себе домой, вызвав такси, Арсений, оставшись один на один со своими тараканами в голове, принялся за уборку. Признаться честно, это правда помогло отвлечься. Но лишь на какие-то жалкие пятнадцать минут. На настенных часах 23:45. Скоро полночь, но в хрущёвке не спит один человек. Все его мысли только о том, когда же в его жизни наступит белая полоса. Когда он будет наконец-то счастлив на все сто процентов, а не разбит на тысячу осколков, как его внутренний мир. *** Утро началось не с головной боли и похмелья, а со звука пришедших на телефон сообщений. А̷л̷ëн̷к̷а̷🩷: 10:00 «Сень, привет! Я за вещами заеду в одиннадцать. Будь дома!» А̷л̷ëн̷к̷а̷🩷: 10:45 «Попов, я подъезжаю! Ты дома? Ответь мне, как соизволишь проснуться!» А̷л̷ëн̷к̷а̷🩷: 11:05 «Ты издеваешься?! Я тут стою под дверью, как собака и жду, пока мне откроет «хозяин». Быстро встал и открыл эту чёртову дверь!» Арсений тяжело вздыхает, проклинает эту её привычку всегда не брать с собой ключи, а потом вспоминает конкретную сейчас причину для того, чтобы их не брать. Потом поднимается с кровати, наспех поправляет помятые простыни, приглаживает по пути гнездо на голове, а затем, уже стоя в коридоре около двери, медленно поднимает руку над входным замком. И вздрагивает, когда слышит громкую трель звонка. — Кто там? — говорит мужчина, стараясь не выдавать волнение в голосе, а потом смеётся, вспоминая любимый мультик из детства про дядю Фёдора, его друзей — пса Шарика, кота Матроскина и, естественно, про галчонка. — Да никто! Открывай, Попов, — не остаётся в долгу явно недовольная происходящим пока что жена. Арсений вздыхает, но дверь открывает, пропуская Алёну внутрь. Та проходит молча и тут же принюхивается, потом бросает на мужчину недовольный, холодный взгляд. — Воняет, как в рюмочной. Сколько ты выпил вчера или сегодня? Алкаш. Вот правильно я сделала, что ушла от тебя. — Давай без нотаций, и так башка раскалывается, а тут ещё ты нравоучения читаешь по поводу, кто сколько, и когда выпил. И вообще, ты должна была ответить: «Это я — почтальон Печкин…» — смеётся вновь брюнет, но на этот раз громче и часто моргает. — Обойдёшься. Так, всё. Я пошла собирать вещи, а ты иди погуляй где-нибудь. — Ты же хотела, чтобы я дома был, а теперь гонишь меня из моей же квартиры. Где справедливость, женщина? — Там же, где и твои пустые бутылки. В мусорке. — Раз так, ладно. Я тебя оставлю. Только ничего не кради, а то вместо того, чтобы поехать на новое место жительства, поедешь в бобике прямиком в отделение полиции №35. — Ой, больно надо что-то у тебя тут красть. Всё, свали. Я позвоню, когда закончу. *** Прохладный питерский воздух тут же обжигает лёгкие, отчего мужчина заходится кашлем, застёгивает ворот оранжевой куртки до конца и, положив озябшие руки в карманы, бредёт туда, куда сам не знает. В воздухе пахнет мокрой от вчерашнего дождя листвой, а в голове гуляет густой туман, в котором издалека иногда виднеется силуэт перекати-поля. Арсений не сразу замечает, когда идти становится невозможно. Он буквально замирает на месте, когда слышит со стороны чей-то мужской хриплый голос, который окликает его, обращаясь сразу на «ты», как будто он ему, незнакомцу, — старый приятель. Хотя нет, приятелю вряд ли говорят: «Эй, пидор, я к тебе обращаюсь! Какой сейчас час, сука?!» Немного опешив от шока, он прочищает горло и отвечает: — В Петропавловске-Камчатском, 20:15. — И уверенный в том, что от него отстанут, он делает шаг вперёд, когда его грубо хватают за правый рукав куртки и тащат в ближайший переулок. Он дёргается, пытаясь вырваться, но хватка стальная. В переулке темно, пахнет сыростью и гниющими листьями. Его прижимают к холодной кирпичной стене, и в лицо бьёт тусклый свет фонаря. Перед ним двое — лица скрыты под капюшонами, но он чувствует на себе их пристальные взгляды. — Парни, спокойно. Давайте без лишней суеты… Что вам нужно? Я дам вам всё что нужно, только не убивайте меня. Я так молод. И зачем вам фонарик? День же на дворе. — Заткнись! — рявкает на него тот, что недавно держал его за руку, а сейчас приближается, как тигр к своей добыче. Второй же молчит, наслаждаясь процессом. Сердце бешено колотится в груди, отбивая чечётку. Вот и финал его жизни. А он так многого не успел. Он не стал актёром, как мечтал. Не построил для родителей дом, не развёлся… Он ничего не успел. Арсений зажмуривается, когда холодное лезвие блестящего в лучах утреннего солнца ножа касается его живота. — Господи, если ты есть… Помоги мне, прошу тебя. — Перейдя на шёпот, он зажмуривается и начинает читать «Отче наш» под смех местных гопников. — Тебе это не поможет, мужик, — это было последнее, что услышал Арсений, а в нос ему ударил резкий, неприятный запах собственной мочи. Может быть, от него отстанут, почувствовав неприятный запах? К сожалению, ответа на этот вопрос он уже не даст, так как его сознание покинуло этот мир. Или, если говорить проще, у Попова случился обморок. — Бля, ну ты серьёзно? Дошутились, сука. Кто ж знал, что он такой слабак. — Парень сплёвывает на землю, смотрит на молчаливого друга, потом достаёт из кармана своих джинс телефон и набирает номер их заказчика. — Да, это я. Ну, мы сделали всё, что вы нам сказали. Встретили его около дома, попугали немного… Правда, у нас тут некий казус произошёл, Сергей Борисович. С вашим другом. Он, ну как это помягче сказать… — Обоссался этот ваш Арсений и в обморок ёбнулся! — сказал наконец молчун и, взяв Арсения на руки, тихо цокнул сквозь зубы. — Вроде бы не толстый, а весит как мой кот мейн-кун. И пахнет так же, фу! — А ты его не нюхай, а давай к нам в машину неси! Сергей Борисович, вы это, ну не кричите. Всё будет хорошо. В этот раз точно. Да не убьём мы вашего друга. Обещаю. — Уж постарайтесь, иначе я с вас шкуру спущу и обтяну вашей же кожей салон своего 'Мерседеса'. — Не надо… — парень нервно сглатывает, смотрит на то, как друг пытается засунуть бессознательное тело внутрь их автомобиля, и в очередной раз проклинает тот день, когда они открыли фирму, специализирующуюся на необычных поздравлениях с Днём рождения. — Да аккуратнее, ты, бестолочь! Нет, не так. Уйди, я сам, — пыхтя, произносит Валера и, сбросив звонок, идёт помогать Геннадию. *** Первым, кого видит Арсений после того, как приходит в себя, — Сергей. Вернее сказать, он его не видит, а слышит. Обрывки слов друга, словно через толщу многотонного кома ваты, долетают до него с огромным трудом. –… Придурки! Какие же вы оба придурки! Если с ним что-то случится… Блядь, Арс, подожди! Я сейчас, секунду. — Быстро тараторит Матвиенко, видя как тот пришёл в себя спустя долгих два часа. Потом он уходит на кухню, достаёт из настенного шкафа первую попавшуюся ему на глаза чашку, с громким хлопком вновь закрывает дверцу, ополаскивает предмет посуды под тёплой струёй воды из-под крана, и только когда её содержимое наполняется приятной прохладной водой из кухонного электрического чайника, он осторожно идёт в комнату, где на диване лежит тот, кого он в буквальном смысле этого слова недавно чуть не потерял по собственной глупости. — Прости меня, друг. Ради Бога, прости, Арс! Я не знал, что так выйдет… правда. — Говорит тот, садясь на корточки перед тем на пол, и помогает ему пить, держа в одной руке чашку с водой, а другой придерживает его голову. — Я так виноват. — Не суетись. Спокойно. — Сергей не отрываясь смотрит в голубые глаза, аккуратно поправляет спадающую на них тёмную мужскую чёлку, и чудом удерживает в руках чашку. Тон Арсения настораживает, а бледное лицо от недавнего пробуждения, постепенно обретает человеческий вид. Щёки же его покрывает ровным слоем нежно-розовый природный румянец. А сухие губы смачиваются вязкой прозрачной слюной, отчего слышится болезненный стон. — Что произошло? И где я вообще сейчас? — Ты дома, — Матвиенко пару раз глядит на него, потом поднимается на ноги и присаживается на край дивана, который ему любезно предоставляет друг, чуть сдвинувшись. — Точнее, у меня дома. Ты прости их, — он указывает в сторону кухни, где сидят двое парней за обеденным столом и едят бутерброды с колбасой, запивая их сладким чёрным чаем. — Они не хотели, чтобы это случилось. Никто не хотел. — Что значит: «Они не хотели, чтобы это случилось»? — спрашивает Арсений и, уже усевшись поудобнее, зарывается руками в волосы. Пустая чашка из-под воды стоит на журнальном столике рядом. — Говори прямо, прошу. — Хорошо. Прямо так прямо. В общем, я нанял этих двух придурков, чтобы они тебя разыграли, типа они такие крутые бандюги. Тебе, наверно, интересно, почему твой друг так сделал, да? — Очень! Не тяни кота за хуй. — Так вот. Я сделал это, чтобы ты забыл о своём пьянстве. Чтобы перестал топить горе в бутылке и не жил прошлым! Чтобы забыл о той, что оставила в твоём сердце дыру. Я думал, они тебя попугают, твой мозг переключится на другую тему и проснётся инстинкт самосохранения. А в итоге ты просто описался от страха, как маленький трёхлетний мальчик. — Всегда знал, точнее догадывался до сегодняшнего дня, а теперь точно уверен в этом на все проценты, что мой друг, с которым мы буквально знакомы с детского сада, — конченый урод. У тебя как не было мозга, так и продолжает пустовать место в черепной коробке. А если бы меня реально там убили?! Не эти клоуны, а реальные гопники. Что тогда, Серёж? А, знаю. Ты бы приехал на похороны, поплакал, как ты это умеешь, а потом, кинув горсть сырой земли в могилку, уехал бы бухать в «Апельсин». Зато я бы отвлёкся. Одним, блядь, разом, от всего и всех. — Сергей растерялся. Он не знал, что говорить дальше. Все слова встали неприятным, горьким комом в горле. — Арс… — единственное, на что его хватило, это произнесённая охрипшим голосом короткая форма имени. Арсений же, поразмышляв некоторое время о чём-то своём, обратил на него внимание. — Я уже тридцать лет как Арс. Ладно, проехали. У тебя есть что-нибудь пожрать? И где мой телефон? И… Подожди. То есть я обоссался, и ты притащил меня сюда, к себе, так? — Точнее, они притащили, но да. Предугадывая твой следующий вопрос: я снял с тебя грязные джинсы, трусы и, протерев пах и ноги влажными салфетками, надел на твою жопу свои старые трусы и домашние штаны от какой-то пижамы, что ты мне подарил на Новый год. А остальную одежду кинул в стиралку, она сейчас там проходит этап очищения после постирушик недавних. Телефона же не было, я все карманы обшарил. — Пиздец просто! Ты мне iPhone 5S теперь торчишь. И дай сюда уже свой мобильник! — Попов тянется ко второму мужчине через диван, шикая от неожиданной боли в рёбрах, и выхватывает буквально из протянутой руки средство связи. Когда он возвращается на своё место, то быстро снимает с того блокировку, чему никто не удивляется, а потом что-то усердно набирает на виртуальной клавиатуре. Через минуту в комнате звучит громкое женское: «Алло! Кто это?!» — Ты надо мной издеваешься?! То есть, я тут жду тебя, как дура, два часа, а ты… Арсений, ты безответственный. Или тебе в детстве не объясняли родители, что нехорошо заставлять ждать? Особенно когда дело касается девушки. — Сергей, который всё это время слушал их разговор на громкой связи и молчал, вдруг не выдерживает и, забрав обратно к себе телефон, сдавленно рычит, а после, шипя, как голодный змей на мелкого грызуна, застрявшего меж лап, произносит: — А приличные девочки к другим мужикам в койку не скачут! Но мы же не ебём тебе мозги очевидной информацией. И вообще, какого хрена ты его ждёшь в его же квартире?! — И тебе не хворать, Матвиенко! Если жду, значит, надо, логично? А что я там делаю, тебя это не должно волновать… Арсений, ты ещё здесь? — Здесь-здесь, не переживай. Вещи собрала? Если да, можешь смело идти на хуй. Когда будешь уходить, просто захлопни за собой дверь. — С этими словами он заканчивает звонок, сжимает телефон в кулаке с такой силой, что пластиковый корпус жалобно скрипит, а костяшки пальцев белеют. — Водки? — дружеский тон успокаивает, обволакивает нутро приятным теплом. И хочется только одного: положить голову на чужое мужское плечо, закрыть глаза и разрыдаться от бессилия. Но нельзя. Они тут не одни. За ними наблюдают остальные две пары глаз. Кстати, о них. Геннадий медленно встаёт из-за стола и берёт в руки посуду. Когда та ставится в раковину, он поворачивается к Валере. — Нам пора. Этим двоим нужно побыть наедине. Мы тут лишние. Давай, поднимай жопу. — Не хочу-у, — тянет последнюю гласную Артюков и вздыхает, когда его берут под правый локоть и рывком вверх поднимают со стула и тащат под возмущённые возгласы в коридор. Дальше они молча обуваются, одеваются и уходят из квартиры Матвиенко, тихо закрыв за собой дверь. *** — Они ушли? — тихо спрашивает Арсений, будто бы боясь чего-то, будто бы надеясь, что зло ушло, пускай даже это самое зло — кучка придурков, перед которыми он опозорился. Сергей же понимающе смотрит на него, кладёт свою ладонь на его плечо и неосознанно пальцами рисует на коже невидимые, понятные только его воображению, замысловатые узоры. Потом, когда понимает, что сейчас делает, и слышит рядом с собой громкий, возвращающий его в реальность кашель, отходит назад. — Ушли-ушли. Слушай, ты прости за телефон и вообще за вот это всё. — Сергей поправляет волосы на голове, потом достаёт из кармана штанов самую дешёвую тканевую резинку для волос с каким-то дурацким принтом, зажимает её губами и собирает волосы руками в тугой хвост, после чего выпускает резинку из губ и закрепляет волосы. А потом что-то ищет на комоде, который всё это время стоит в комнате. Этим «чем-то» оказываются два предмета, лежащих у него в руках. Первый — то, без чего данный образ училки не получился бы. Очки. Мужчина аккуратно открывает футляр, где они лежали почти год, осторожно протирает их тряпочкой, которая шла в комплекте, а затем надевает. С непривычки глаза немного обжигает, но спустя несколько секунд жжение уступает место яркой картинке, которая до этого времени была слегка тускловата. Значит, офтальмолог тогда его не обманул, говоря, что нужно постоянно носить очки, а не просто пользоваться каплями для глаз. Что они только на время улучшают зрение, а в очках есть высокий шанс не ослепнуть. Есть и третий вариант, конечно. Но денег для коррекции зрения у него что тогда не было, что сейчас. Потом он поворачивается лицом к Арсению и протягивает небольшую картонную коробку, где лежит запасной телефон. — Нужно только Sim-карту новую поставить и можно будет пользоваться. Что касается настройки… Сам настроишь, как тебе будет удобно. — Мужчина поправляет очки и уходит в сторону пустой кухни. — Чай, кофе? — скорее из вежливости интересуются у Арсения, потому что знают, что именно ему сейчас хочется. — Хочется-перехочется. Будешь чай пить! — Арсений в недоумении смотрит на удаляющуюся мужскую спину и, вздохнув, плетётся следом, как каторжник, в ожидании своей дальнейшей участи. — Как долго ты будешь извиняться? Я же сказал, что мы проехали. Значит, забыли. Или ты, пока все вариации не попробуешь, не успокоишься? — Возможно. Я знаю много вариантов, но некоторые из них аморальные, а другие — незаконные. Чай тебе какой? — Я даже в этом почему-то не сомневаюсь, — беззлобно шутит Арсений и, сев на табурет рядом с холодильником, смотрит на друга, попутно поедая хлеб из открытой хлебницы. — Чай? Я думал, водку предложишь. — Ты неисправим. Чай, говорю, какой? Есть зелёный с жасмином, эрл грей классический, чёрный со смородиной, красный с калиной сибирской, белый молочный улун, персик с жасмином (зелёный), мята с лимоном (чёрный чаи). Есть ещё из Тибета какой-то. Но я не уверен, вкусный ли он, так как мне его мать привозила… — Давай этот. Как раз и узнаем, какой чай предпочитают монахи. Но если вдруг после чая мы решим подстричься налысо и уйти в монастырь, я тебе это всю жизнь буду вспоминать. — Этого в тебе не отнять, друг. Ты всегда был занозой в моей заднице, и всегда ею останешься. — Смеётся Сергей. Потом он налил в чайник воды, поставил электрический прибор на поддон и воткнул вилку шнура в розетку. После он отмерил заварку в небольшой заварочный чайничек и задумался, глядя в окно. За стеклом медленно темнело, редкие дождевые капли лениво срывались с неба в свете уличных фонарей, создавая уютное ощущение отстранённости. — Знаешь, — тихо проговорил Сергей, не отрывая взгляда от улицы, — иногда мне кажется, что мы и так живём, как монахи. Добровольно себя ограничиваем во многом, отказываемся от чего-то ради… ради чего? Наверное, ради спокойствия. — Арсений перестал жевать и внимательно посмотрел на друга. В его голосе прозвучала непривычная нотка усталости. — Ты чего это вдруг? Устал от праведной жизни? Захотелось грехов, разврата и танцев на столах? — Арсений подмигнул, пытаясь разрядить атмосферу. — Просто… просто иногда мне кажется, что жизнь проходит мимо. А мы все сидим тут, в четырёх стенах, перебираем свои чаи и решаем, какое зло меньшее. — Сергей повернулся к Арсению, в его глазах отражался отблеск светодиодной подсветки чайника. — Может, всё-таки водки? — Арсений откинулся на спинку стула и потёр подбородок. — Водки, говоришь? После чая? Ну, это как минимум интересно. А если серьёзно… В жизни иногда бывают такие моменты, когда чувствуешь себя улиткой в раковине. Но разве мы прячемся от мира? Мы сами создаём свой мир, Сень. Мир, где есть место для размышлений, для тишины, для настоящего. — Он усмехнулся, выключая чайник и заваривая чай, аккуратно заливая кипяток в заварку, а после, немного подождав, когда бодрящий напиток будет готов во втором чайничке, принялся разливать светло-зелёный напиток по кружкам. В воздухе резко запахло розмарином, чабрецом и еловыми веточками с мёдом. — Настоящего? А что в нём настоящего, Барбарисыч? Переливание из пустого в порожнее? Обсуждение сортов улуна, моего предстоящего рано или поздно развода и философствование о бренности бытия? — Не знаю… Может… может, настоящее — это риск, это ошибки, это… жизнь во всей её полноте? — Арсений встал, подошёл к окну и тоже посмотрел на накрапывающий дождь. — Или же жизнь во всей полноте — это и боль, и разочарования, и потери. Мы, как я уже говорил ранее, сами выбираем свой путь, друг. И наш путь — это не бегство, а осознанный выбор. Мы находим красоту и смысл в простых вещах, в общении друг с другом, в этом самом чае. Но если тебе так уж приспичило, давай достанем водку. Только никакого разврата и танцев. Просто посидим, поговорим по душам… по-настоящему. — Не хочу портить атмосферу, но, Арс… Сходил бы ты в душ. — В смысле? — он принюхался, посмотрел на Сергея. — Я чо, воняю что-ли? — Влажные салфетки, конечно, хорошо, но принять полноценные водные процедуры просто необходимо. — Ладно. Мочалка запасная и тот вкуснющий гель для душа с ароматом ванили и зелёного яблока там же? — Угу. Всё, иди. А я пока водку найду, ну, или пиво. Ведь, в отличие от тебя, я не употребляю крепкие напитки. — Ой, всё. — Арсений запрокидывает голову вверх, промаргивает импровизированные слёзы и, опустив обратно голову, уходит по направлению в ванную комнату. Если до этого момента в его голове продолжало катиться перекати-поле, иногда прерываясь на хаотичные мысли, то после первых холодных капель воды мужчина немного расслабился. Когда Арсений отрегулировал нужную ему температуру и намылил мочалку, начав медленно ею водить по обнажённому телу, в дверь постучали. Вздрогнув от неожиданности, он прокашливается и, придав голосу серьёзные ноты, произносит: — Занято! — И где логика вообще? Сергей сам же отправил его в душ, а теперь стережёт того, как дворовый пёс ценный груз. Матвинко же на такое заявление в свой адрес, стоя за дверью неоднозначно хмыкнул. — Арс, это я. Ты что, не узнал? — Арсений прикрыл глаза, стараясь унять раздражение. Ну вот, только начал приходить в себя. — И что тебе? Я вообще-то моюсь. По твоей между прочим, напоминаю просьбе. — Да знаю я, что ты моешься. Просто хотел узнать, нужно ли тебе что. Может, полотенце принести? Или гель-шампунь забыл? — Всё есть, Серёж, всё есть. Иди, я скоро закончу. — Ладно, ладно. Только ты это… долго не плескайся. А то я тут один с мыслями всякими. — Арсений вздохнул. Сергей никогда не умел оставлять его в покое на долгое время. Он выключил воду, повязал полотенце на пояс и приоткрыл дверь. — Что такое? — Сергей выглядел немного виноватым. — Просто… я волнуюсь. Ты как вообще? Нормально всё? — Да нормально всё, Серёг. Всё как обычно. Просто устал немного. Сейчас помоюсь и будет мне счастье. — Арсений закрыл дверь и вернулся в душ. Вода смыла остатки мыла и усталости. Он знал, что Сергей не оставит его в покое, пока не убедится, что с ним всё в порядке. Но сейчас ему просто хотелось побыть одному. Хотя бы ненадолго. *** Вытеревшись полотенцем, Арсений посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Усталость залегла тёмными кругами под глазами, а в уголках губ пролегли едва заметные морщинки. — Господи, кем ты стал? Думаешь, что алкоголь поможет решить все твои проблемы, Арс? Вряд ли. Но ты всё ещё продолжаешь топить в нём всю боль, душу и пытаться уйти от реальности. Но можно же по-другому справиться со стрессом. Например, начать танцевать на столе, хотя это больше побочка после принятого на грудь… Тогда ты должен себя заполнить другим. Работой? Да! Ты начнёшь работать на износ, не спать по ночам, считать баранов, чтобы хоть немного поспать, а потом, проспав часа два, вставать за час до будильника, наскоро умываться и, забыв про завтрак, снова уезжать на нелюбимую работу. Да, ты будешь выжат, как лимон, но зато перестанешь пить! Да и Сергей будет рядом. Кстати, а кем он работает? М-да, отличный из тебя друг. Просто охуенный, раз ты не помнишь, кем тот работает. А спросить — не судьба, да? Или боишься, что он обидится на тебя за это? — вслух рассуждает Попов и, уперевшись лбом в зеркало, тяжело дышит, отчего то вновь потеет. Открыв кран, он умывается холодной водой и, закрыв кран, оглядывается по сторонам, будто бы ищет изучающий взгляд невидимого наблюдателя, который может его в любой момент сдать своим собратьям, а те, в свою очередь, расскажут данный монолог Матвиенко, отчего по коже пробегают липкие мурашки. — Сука! — Одевшись в домашнюю футболку и шорты, любезно предоставленные другом, предусмотрительно оставившим их идеально ровной стопкой на стиральной машинке, Арсений вышел из ванной. Сергей же уже сидел на диване в гостиной, уткнувшись в экран своего телефона. Заметив его, он тут же убрал гаджет в карман домашних штанов, и посмотрел с явным облегчением. — Ну, наконец-то. А то я уж думал, ты там уснул, — сказал Сергей, улыбаясь. — Я не нашёл водки и пива, но зато есть это. — Он указал на стол, где стояли две железные банки энергетика с лаконичным названием, аккуратно написанным красным жирным шрифтом: Red Bull. Попов от такого лишь присвистнул и сел на свободное место рядом, когда Сергей пододвинулся ближе к декоративным диванным подушкам с принтом рождественских оленей на наволочках. — И на том спасибо. — Его рука тянется уже за банкой, но замирает, когда в квартире раздаётся резкая, неприятная мелодия дверного звонка. Матвиенко устало вздыхает, переводит взгляд на будильник, стоящий на средней полке шкафа, и его глаза расширяются в смеси ужаса с озарением. — Ты кого-то ждёшь? — Второй мужчина пожимает плечами, смотрит на друга, а потом выходит в коридор. Немного повозившись с замком, он наконец открывает дверь и осторожным взглядом снизу вверх осматривает непрошенного гостя, стоящего на пороге его квартиры. *** Посмотрев в глазок, он увидел смутно знакомую фигуру в форме. Полиция? В голове мгновенно пронеслись обрывки вчерашних событий, но ничего криминального вспомнить не удалось. Только недавняя дружеская пьянка с другом. И тот самый грустный друг, из-за которого, возможно, сюда и припёрлись аж из полиции. Открывая дверь, Матвиенко попытался изобразить на лице подобие приветствия. — Чем обязан, товарищ.? — начал он, запинаясь, пытаясь разглядеть звание на рукаве полицейского. — Матвиенко Сергей Борисович? — Сухо прозвучал голос полицейского, словно приговор. — Пройдёмте с нами. — Мужчина почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Арсений, будильник, худо-бедно уютное утро, энергетик и чай — всё это мгновенно улетучилось. На пороге стояла беда, и она уже протягивала к нему свои цепкие руки, звеня металлическими наручниками. — Сергей машинально кивнул, пропуская полицейского в квартиру. Тот окинул взглядом скромную обстановку — незастеленный диван, кое-где разбросанные вещи, вчерашние тарелки на столе, рядом две почти полные банки из-под энергетиков. Типичная холостяцкая берлога. — Что-то случилось? — выдавил из себя он, стараясь говорить уверенно, хотя внутри всё сжалось в тугой ком. — Вас просят проехать в отделение для дачи показаний по делу о нападении на гражданина Попова Арсения Сергеевича, — отчеканил полицейский, не отрывая от него взгляда. — Это ваш друг, насколько я понимаю? — Кто просит? — неожиданно в их разговор вмешивается Арсений и серьёзно смотрит на сотрудника полиции. Тот в замешательстве пару раз моргает, после чего смотрит в упор на того, кто якобы пропал, и сжимает руки в кулаки на вдохе, а на выдохе разжимает. — Гражданка Попова Алёна. Она утверждает, что видела вчера, как двое неизвестных напали на вас возле вашего дома, погрузили в машину и скрылись с места преступления… Но раз всё в порядке, прошу оплатить штраф за ложные показания и впредь быть осторожным. — Арсений говорит что-то ещё, но его уже никто не слушает. Сергей же уходит к себе в комнату, а когда возвращается, то протягивает третьему пятитысячную купюру. Тот улыбается, забирает банкноту из его рук, смотрит на свет и, довольный своими мыслями, уходит из квартиры, даже не попрощавшись с её обитателями. — Передай своей бывшей, или кто она там тебе, что когда я её найду, она отдаст мне должок. А ещё передай: чтобы она больше никогда не смела вызывать на меня полицию и, в принципе, лезть в мою, сука, личную жизнь! Понятно?! — рявкает сквозь зубы мужчина и, сев на диван, берёт в руки энергетик, делает большой глоток и ставит банку с громким звуком обратно на стол. Арсений молчит где-то минуту, а потом, повернувшись к другу, снимает с его лица очки и надевает на себя. — Профессор, Попов, ты чё, ахуел? Быстро вернул! Они тебе не идут. — Вообще-то, они ему шли да ещё как. Арсений в них выглядел действительно как профессор, которых показывают во всяких американских фильмах, и от этого зрелища у Сергея аж слюна во рту появилась. Но, отогнав от себя (с̶е̶к̶с̶у̶а̶л̶ь̶н̶ы̶е̶)дурные мысли, он ещё раз посмотрел в сторону хитро улыбающегося друга. Это говорило о многом: Арсений явно что-то задумал, и оставалось только надеяться, что Сергею это понравится. — Ладно. Чего ты там хочешь, м? — Профессор хочет в «Апельсин»! Поехали? Заодно напряжение снимем и подумаем, что нам делать дальше… ну, с вот этим всем. А по поводу неё не кипятись так. Встречу в суде, обязательно передам все твои слова и даже денежную компенсацию попрошу, ради тебя. — Спасибо, друг! Ты лучший! Собирайся. Только очки всё равно отдать придётся. — Эх, — Арсений наигранно вздыхает, снимает их и отдаёт назад Матвиенко. Тот же улыбается ему в ответ и уходит переодеваться. *** Подъехав к клубу, Сергей медленно развернул свою машину и быстро найдя свободное место на парковке, припарковав её неподалеку. На входе у них не возникло никаких вопросов, поэтому они беспрепятственно вошли внутрь. Клуб был неуютным, с плохой громкой музыкой, но при этом очень большим, поэтому пришлось достаточно побродить в поисках свободных мест в зале. И когда надежда уже почти пропала, им удалось найти желаемое. Сергей, как самый сообразительный, пошёл их занимать, потому что упустить такое — не входило в его сегодняшние планы, впрочем, как и поход в это заведение, но что поделаешь ради друга пришлось тащиться. Его взгляд упал на угловой столик, за которым стояли четыре стула. Что ж, если кто-то решит к ним присоединиться, он не будет против. Арсений же устроился неподалёку за барной стойкой с хорошим видом на найденное первым место. Заказал себе кофе, на что бармен удивлённо поднял глаза. Но получив немедленную оплату с щедрыми чаевыми, он мигом организовал чашку кофе. Чёрный кофе в белой фарфоровой чашке казался инородным телом в этом царстве разноцветных коктейлей и пенного пива. Арсений сделал первый глоток. И почувствовал её. Горечь. Она была точно такая же, как и у него внутри. Он наблюдал за Сергеем, который уже успел заказать что-то на розовом сиропе со льдом и беззаботно улыбался, кивая такту ужасного техно. — И что мы здесь делаем? — шёпотом спросил он себя. Шум, толчея, чужие взгляды, скользящие по нему с любопытством и оценкой. Никакого облегчения. Зря они сюда вообще пришли. Зря он взял на себя роль главного штурмана и затащил Сергея и себя тоже в данное место. Единственное, что произошло, — это только усилившиеся чувство потерянности, будто он случайный зритель в чужом спектакле, где все знают свои роли, кроме него. Вдруг его взгляд наткнулся на знакомый профиль у стойки на другом конце зала. Высокий, подтянутый мужчина в дорогой, но не кричащей рубашке с расстегнутым воротником. Игорь Зюзин. Режиссёр того самого независимого театра, где Арсений когда-то таскал декорации и изредка получал роли третьего плана. Тот самый Игорь, который полгода назад сказал ему: «Арс, у тебя есть искра, но ты её сам в себе гасишь. Принеси страсть, принеси боль, принеси жизнь — и тогда поговорим». Сердце Арсения ёкнуло. Он инстинктивно отвернулся, не желая быть узнанным. Но было поздно. Их взгляды встретились на секунду через хаос танцпола. Игорь прищурился, словно вспоминая, а потом кивнул — не то в знак приветствия, не то в подтверждение: «А, это тот самый…» Стыд, жгучий и стремительный, накатил на Арсения волной. Он представил, что Игорь сейчас видит: не актёра, не ищущего художника, а опустившегося, обоссавшегося от страха мужчину, который прячется от бывшей жены и жизни в шумном клубе с банкой Red Bullа. Он резко встал, едва не опрокинув чашку, и пошёл прочь от стойки, к Сергею. — Что случилось? — крикнул ему на ухо Матвиенко, перекрывая музыку, когда они были на одном расстоянии друг с другом. — Ничего. Давай уйдём. Мне нехорошо. — Но мы же только пришли! Ты даже кофе не допил. Расслабься, Арс! Ты же сам хотел этого, разве нет? Так что не кисни. — Нет, Серёг, я серьёзно. Я не могу здесь больше находиться. Ты как хочешь, а я домой поеду. — Он уже развернулся к выходу, когда чья-то крепкая рука легла ему на плечо. Арсений вздрогнул, ожидая худшего, но обернувшись, увидел Игоря. Тот смотрел на него без осуждения, но с пристальным, изучающим вниманием. — Попов, это ты. Думал, показалось, — сказал Игорь, почти не повышая голоса, но его слова были чётко слышны. — Ты… изменился. — Арсений хотел выпалить что-то колкое, защититься сарказмом, но язык не повиновался. Он только молча кивнул. — Я ищу человека на роль, — продолжил Игорь, не отводя руку. Его взгляд скользнул по лицу Арсения, будто сканируя каждую морщину, тень под глазом, напряжение в скулах. — Роль человека, который потерял всё, даже страх. Который ненавидит себя, но в этой ненависти ещё тлеет уголь. Не угасший полностью. Ты выглядишь именно так, будто можешь сыграть это без грима. — Сергей замер с бокалом в руке, переводя взгляд с Арсения на режиссёра и обратно. — Я… я не в форме, — наконец выдавил Арсений. — И я не уверен, что… — Мне не нужна форма. Мне нужна правда. Ты сейчас — это и есть правда, — Игорь достал из внутреннего кармана пиджака визитку. — Завтра. Четыре часа дня. Моя мастерская. Прочти отрывок. Если твоя правда окажется интереснее твоего страха — роль твоя. Это не эпизод, Арсений. Это главная роль в моём новом проекте. «Осколки». — Он аккуратно вложил карточку в неподвижную руку Арсения, кивнул Сергею и растворился в толпе так же внезапно, как и появился. Арсений стоял, сжимая в пальцах гладкий картон. В ушах по-прежнему гремела музыка, но теперь она звучала как отдалённый гул. Внутри всё перевернулось. Страх, злость, опустошение — всё это никуда не делось. Но к ним добавилось что-то новое, острое и незнакомое. Вызов. — Ну ты видал? — свистнул Сергей. — Главная роль! Это же… это же шанс! — Или последний гвоздь в крышку гроба, — тихо ответил Арсений, но в его глазах, впервые за долгие дни, мелькнула не слёзная влага, а что-то твёрдое. Осколок. Тот самый. Он посмотрел на друга, потом на визитку. — Всё. Уезжаем. Мне нужно… мне нужно читать. — Что читать? У тебя же даже текста нет! — возмутился Матвиенко. — Не текст, Серёг. Мне нужно читать самого себя. Чтобы завтра принести ему не жалкое дерьмо, а эту… правду. — Они вышли из клуба в прохладную питерскую ночь. Воздух, пахнущий дождем и речной сыростью, ударил в лицо, но на этот раз Арсений не закашлялся. Он сделал глубокий вдох. В машине по дороге домой он молчал, уставившись в тёмное окно. Но это было другое молчание. Не пустота, а сосредоточенность. В голове, где раньше носилось перекати-поле отчаяния, теперь начал выстраиваться порядок. Хаос обретал форму. Боль превращалась в материал. — Она хотела, чтобы я стал пустой оболочкой, — обращаясь к Сергею, глядя на мелькающие огни города. — А он увидел в этой оболочке что-то стоящее. Может, она и есть теперь самое ценное, что у меня осталось? Моя разбитая, обоссанная, трусливая, но правдивая оболочка. — Когда Сергей остановился у дома, Арсений не сразу вышел. — Спасибо, — сказал он наконец. — За сегодня. За всё. Даже за этих идиотов в переулке. Без этого… без этого я бы, наверное, не встретил его. — Да брось, — смутился Сергей. — Главное — завтра. Ты придëшь? — Арсений взглянул на освещённое окно квартиры на пятом этаже. Надо же, они так быстро собирались, что даже свет забыли выключить. Забавно. Там было пусто. Там было тихо. Там ждал только уют и его новая, страшная, единственная главная роль. — Приду, — твёрдо сказал он и вышел из машины. Огляделся вокруг себя и сел обратно. — Отвези меня домой. Ко мне. — Будет сделано, Сенька — капитан, в жопе Чебурашка! — Сергей громко смеётся, смотрит на реакцию Арсения, а тот смотрит в окно, а потом так же громко смеётся в ответ. — Дурак! — звучит сквозь смех, а затем голубые глаза закрываются, и их обладатель начинает медленно падать в сладкое царство Морфея. [Час спустя] Дверь закрылась с тихим щелчком. Он поднялся по лестнице, не ощущая тяжести в ногах. В квартире пахло одиночеством и недавним перегаром. Он подошёл к зеркалу в прихожей. Вгляделся в своё отражение. Уставшее, осунувшееся, с синяками под глазами. Но в глубине этих глаз, за пеленой усталости и боли, теперь горела крошечная, упрямая точка. Не надежда. Нет. Нечто более сильное и выносливое. Азарт. — Хорошо, Алёна, — обратился он к пустоте. — Ты получила своего мужика. А я… кажется, получил свой шанс. Не на счастье. На правду. И, чёрт возьми, я его использую по максимуму. — Он лёг спать, не выпив ни капли. Впервые за долгое время сон пришёл быстро, и ему не снились ни осы, ни синяки, ни убегающая спина. Ему снилась сцена. И тишина в зале перед тем, как он откроет рот, чтобы произнести свои первые за много лет по-настоящему важные слова. *** [2014 год] Порой работа ужасно выматывала и казалось, что сил больше не оставалось ни на что. Но Арсений всегда знал, что завтра утром он снова встанет и пойдëт вперëд, как делает это, уже на протяжении одного года. На экране крупным планом — лицо мужчины. На нём отчëтливо виднеются следы припятствий на жизненном, творческим пути. Но в его глазах больше нет той пустоты. Лишь глубина, нажитая непростой ценой и лёгкая усталость. Это Арсений Попов в роли Егора в фильме «Осколки». Картина получает приз за лучший дебют на фестивале «Кинотавр», а Арсения номинируют на «Нику» за лучшую мужскую роль. На церемонии вручения, в роскошном зале, среди блеска и шика, он стоит в смокинге, слегка неловко поправляя бабочку. Камера выхватывает его в толпе. Он не улыбается дежурной голливудской улыбкой. Он просто наблюдает. В пяти метрах от него, за столиком, сидит Алёна. Рядом с ней — тот самый «мужик», теперь слегка обрюзгший, с надменным выражением лица. Их взгляды встречаются на долю секунды. Алёна сначала отводит глаза, потом, собравшись с духом, снова смотрит на него. В её взгляде виднеется едва заметная смесь любопытства, недоумения и чего-то, что можно принять за сожаление. Ведущий объявляет номинацию. На гигантских экранах проходят кадры из фильмов. Вот и он — Егор, в сцене молчаливого монолога перед зеркалом. Тишина в зале. — И победителем становится… — пауза, бой барабанов. — Арсений Попов, «Осколки»! — Зал взрывается аплодисментами. Арсений медленно поднимается со своего места. Он не бежит к сцене. Он идёт, ощущая под ногами каждый сантиметр пути. Поднимается по ступеням. Берёт в руки тяжёлую статуэтку. Он смотрит в зал, на море лиц. Находит глаза Сергея, который кричит что-то, размахивая руками, и улыбается. Потом его взгляд скользит к Алёне. Она смотрит на него, закусив губу. Арсений подносит микрофон к губам. В зале становится тише. — Спасибо, — говорит он, и его голос, низкий и немного хрипловатый, звучит на всю страну. — Спасибо режиссёру Игорю Николаевичу Зюзину, который увидел во мне актёра, когда я сам видел только оболочку. Спасибо всем, кто верил. — Он делает паузу, переводит дыхание. — А ещё… я хочу сказать спасибо тем, кто когда-то ушёл. Потому что иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потерять всё. И этот путь… он того стоит, правда. — Он не называет имён. Но Алёна краснеет и снова отводит взгляд в сторону. А Арсений, держа в руке «Нику», чувствует не торжество, а странное, лёгкое спокойствие. Тот осколок, что когда-то резал его изнутри, теперь стал частью мозаики. Не самой красивой, но его. Он молча отдаёт ведущему микрофон и уходит со сцены. Его больше ждёт не бутылка водки в пустой квартире, а ждëт контракт на новую роль, уважение коллег и тихий вечер с другом, который также будет ждать его в баре отеля, чтобы выпить не за горе, а просто за жизнь. Разную. Сложную. Но настоящую. *** После церемонии его окружили журналисты, вспышки камер слепили глаза. Он отвечал на вопросы, улыбался, но все его мысли были далеко, за пределами этого блестящего мира. Он чувствовал себя актёром, играющим роль актёра, получившего «Нику». И только взгляд Сергея в толпе напоминал ему, что он — настоящий. Вечером, в полумраке бара, они сидели за столиком. Сергей, как всегда, немногословный, но внимательный, слушал Арсения, кивая в нужных местах. Они говорили о кино, о планах на будущее, о жизни вообще. Арсений чувствовал, как напряжение церемонии постепенно отступает, уступая место теплу и спокойствию. В какой-то момент Сергей спросил: — Ты видел Алёну? — Арсений кивнул, отпивая глоток виски. — А что было дальше? Ну, вы говорили? Она извинилась перед тобой за тот год? — Арсений пожал плечами. — Ничего этого не было. Просто… просто я увидел её с тем… Ну с её этим новым хахалем, и поди уже мужем. — Мужчина рассказал о той мимолётной встрече взглядов, о той смеси чувств, которую он уловил в её глазах. Это было что-то слишком личное, чтобы делиться этим даже с самым близким другом, но наплевав на все нормы приличия и ментальные барьеры, он выложил тому всë как на духу. На следующий день, просматривая новости, Арсений наткнулся на статью о триумфе «Осколков» и своей победе. Внизу, среди комментариев, он увидел короткую запись: «Я рада за тебя, Арсений. Ты это заслужил». Подпись — Алëна Белова (она всё-таки вышла замуж за того хряка, который с ней был тогда в зале, и взяла его фамилию). Он не ответил. Просто улыбнулся и закрыл ноутбук. Впереди его ждала новая роль, новая жизнь. И в этой жизни больше не было места для осколков прошлого. Был только бесконечный пазл, сложенный из боли и радости, потерь и важных обретений. *** Всё тот же 2014-й год. Месяц спустя. Зима в Санкт-Петербурге — это совсем не то, что воспевают поэты в своих слащавых одах. Это не хрустальная сказка и не серебряное царство. Это — стальной капкан, сплетённый из ледяных нитей, в котором задыхается некогда буйная зелень. Солнце, подобно жалкому угольку, тлеет где-то за пеленой свинцовых туч, отказываясь дарить тепло этой промёрзшей до костей земле. Деревья, скрюченные и измождённые, стоят словно призраки былого величия. Их ветви, облепленные колючим инеем, напоминают паутину, сотканную самой Смертью. Ветер, этот вечный странник, воет в голых кронах, словно раненый зверь, разнося по округе леденящий душу вой. Под его натиском даже самые могучие дубы дрожат словно в лихорадке. Пруд, который летом был зеркалом, отражавшим лазурное небо, теперь скован мёртвенно-блестящей коркой льда. Лишь изредка, в самой его глубине, слышится слабое бульканье — последний вздох угасающей жизни. — Природа спит… — шепчут случайные, встречанные на улице романтики. Но как же они не правы! Природа борется, цепляясь за каждую каплю тепла, за каждую искру жизни, словно утопающий за соломинку. И в этой отчаянной борьбе слышится не тихая дрёма, а яростный крик протеста, мольба о спасении. Зима это не сон, это самая настоящая война! *** Сергей смотрит на отражение красного огонька светофора, отражающегося в окне собственного автомобиля, и от досады бьёт ладонями по рулю, понимая, что простоит в пробке как минимум час, а как максимум полдня. Когда на его телефон приходит сообщение, он устало вздыхает, поправляет на переносице невидимые очки скорее по привычке, чем для придания сегодняшнему образу солидности. Прошёл только месяц, а он до сих пор так и не привык к тому, что носит, благодаря Арсению, сейчас линзы. Он проводит пальцем по дисплею вверх указательным пальцем правой руки, тем самым снимая с гаджета блокировку, и не может сдержать улыбки во все тридцать два зуба, когда заходит в мессенджер Telegram. На экране была фотография Арсения, который держал обеими руками плюшевого медведя, обнимая игрушку за его плюшевую талию. А внизу к фото была подпись: Арсений: 21:10 «Плюшка может быть не только съедобной. #Необычнаяплюшка, #какаявашалюбимаясладость, #медведьсредилюдей». Сергей ещë раз смотрит на фото, потом на дорогу, и обратно в телефон. Улыбка всë это время не сходила с его лица. Затем он краем глаза замечает, что друг в online и что-то пишет ещë. Через пару минут, на телефон приходит следующее СМС. Сообщение от Максима в их общем чате возникло прямо поверх фотографии Арсения: Максим: 21:15 «Забавно, наш серьёзный Арсений и плюшевый медведь. Кто бы мог подумать! А что, неплохая заявка на победу в конкурсе необычных фото. Главное, чтобы он сам не стеснялся своей любви к «плюшкам».» Сергей тихо усмехнулся, представив, как Арсений, обычно такой сдержанный и немногословный, позировал с этим медведем. Он знал Арсения много лет и помнил его ещё мальчишкой, но подобной нежности за ним никогда не замечал. Видимо, у каждого есть свои маленькие слабости, которые он тщательно скрывает от посторонних глаз. Он быстро напечатал ответ Максиму: Сергей: 21:20 «Да, неожиданно. Но мило, правда? Может, это подарок для кого-то? Хотя, зная Арсения, скорее всего, просто внезапный порыв души.» Пока Сергей ждал ответа, он снова посмотрел на фотографию. В выражении лица Арсения было что-то тёплое и умиротворённое. Может быть, этому миру действительно не хватало немного больше плюшевых медведей и меньше серьёзности, подумал Сергей. И, конечно же, друзей, которые не упустят возможности подшутить над твоими маленькими слабостями. Максим ответил почти мгновенно: Максим: 21:22 «Наверное, ты прав. Внезапный порыв души — это в его стиле. Хотя, подарок тоже исключать нельзя. Ладно, не будем гадать. Пусть сам расскажет, если захочет. Главное, что фото поднимает настроение.» Сергей согласился. Разговор затих, каждый вернулся к своим делам. Но мысль об Арсении и его плюшевом медведе не отпускала Сергея. Он представил себе, как его друг выбирал эту игрушку в магазине, размышляя, какого цвета должен быть бантик на шее медведя. Эта картина вызвала у него прилив нежности и теплоты. В голове Сергея всплыли воспоминания об их совместных приключениях, когда они вместе учились вместе сначала в одной школе, а затем в институте. Он вспомнил и про походы в горы, ночные посиделки у костра, споры до хрипоты по поводу какой-нибудь ерунды. Арсений всегда был надёжным другом, готовым прийти на помощь в любую минуту. И видеть его в таком неожиданном свете было даже как-то трогательно. Он решил, что при встрече обязательно подколет Арсения по поводу его «плюшки». Но сделает это мягко, по-дружески. Ведь смех — это лучшее лекарство от любой серьёзности. И кто знает, может быть, благодаря этому фото, Арсений решится открыть миру и другие свои маленькие секреты. Зелёный свет. Машины вокруг начинают медленно двигаться вперёд, но Сергей этого не замечает. Сигнал автомобиля сзади заставляет его вздрогнуть и вернуться в реальность. Он спохватывается и плавно трогается с места, а улыбка всё ещё не сходит с его лица. [2015 год] Pov: Арсений. 2014-й… да, год был почти вырезан из памяти. Словно кадр испорченной плёнки, на котором проступало лишь размытое пятно. Признаюсь, и сейчас не хочется ворошить его в памяти, но нужно. Нужно для того, чтобы и самому вспомнить, что было до, и порадоваться или где-то погрустить о сегодняшнем настоящем. После бурного на события 2013-го наступило какое-то затишье. Не в мире, конечно, а в моей личной вселенной. Будто бы я выдохнул после долгого забега и замер, не зная, куда двигаться дальше. Старые цели достигнуты, новые — пока ещё не появились. И вот в этом вакууме я и пребывал. Были, конечно, и какие-то мелкие происшествия, рутина, встречи с друзьями, работа в кино и театре. Но всё это казалось каким-то блёклым, лишённым искры. Будто жизнь шла мимо, а я просто наблюдал за ней со стороны. Возможно, это был период переосмысления, накопления энергии перед новым рывком. Не знаю. Главное — это прошло. В любом случае: за тьмой всегда приходит рассвет. Рассвет, полный новых свершений и, конечно же, драмы. Куда уж без неё, родимой? Ведь именно в преодолении трудностей и познаётся истинная ценность жизни. И вот, словно гром среди ясного неба, — звонок. Это был он — Макс. И предложение, которое перевернуло всё с ног на голову. — Арсений, привет! Тут такое дело… В общем, мы тут с Серёжей и Антоном, решили стендап попробовать. Втроëм и тебя с собой зовëм за компанию. Как тебе идея, м? Пойдëшь к нам четвëртым? — Я не знал, что и ответить. Во-первых, я не знал, о каком Антоне шла речь, и осознание того, что мне придётся практически всё время проводить с неизвестным мне человеком, ну никак не вязалось с дружеской компанией. А вдруг этот Антон маньяк? И я вновь… вновь обоссусь от страха? Хотя с того дня я исправился. Стал больше уделять времени спортивным тренировкам, брать уроки самообороны у лучших тренеров России. Или, может быть, Антон и того хуже — гей, например. А я натурал. Нет, мы с ним точно не подружимся… А во-вторых: в глазах горел азарт, а в теле резко всë похолодело от шока. Набравшись смелости я произнëс чëткое: — Стендап и Я?! — Да я же на сцене всегда в образе, в роли. А тут — сам по себе буду, без маски. Страшно до жути. Но и любопытно. Авантюризм всегда был моей слабой стороной. И я согласился. И через месяц начались наши первые репетиции. Мы спорили, смеялись, импровизировали, писали шутки, вычеркивали их, снова писали. Было сложно, но весело. Ощущение, будто вернулся в студенческие годы, когда мы ночи напролëт что-то придумывали, творили, мечтали. Незаметно через неделю подкралось и первое выступление… Как сейчас помню: этот день, я специально обвëл мысленно у себя в голове, красным маркером. Дрожащие коленки, пересохшее горло, зал, полный незнакомых лиц. Но как только вышел на сцену, почувствовал прилив адреналина. И понеслось. Шутки, импровизации, общение с залом… Это было невероятно. Страх улетучился, а вместо него пришло ощущение свободы, полёта. Именно тогда я понял: вот оно, то самое, чего мне так долго не хватало. Новая цель, новый вызов. И я готов был принять его. И, как оказалось, это было только начало пути. Пути, который привёл меня туда, где я сейчас нахожусь — а именно в здание самого «Stage StandUp Club». Это был единственный в Санкт-Петербурге стендап-клуб. Именно тут всегда проходили комедийные выступления и съëмки популярных проектов, в которых участвовали друзья, но до этого дня они меня с собой не звали выступать. Возможно, со временем они поняли, что я тоже чего-то стою, поэтому и пригласили выступить вместе. И вот, я сейчас смотрю на своё отражение в зеркале и пытаюсь унять дрожь в руках. Скоро выступать, а меня всего трясëт, как холодец на новогоднем столе. И вдруг в помещение на бешеной скорости, как ураган, прибегает ушастое недоразумение. Видимо, это и есть тот самый Антон. Придётся знакомиться. Я отворачиваюсь от зеркала, смотрю на тяжело дышащего молодого человека, а тот, не отрываясь, смотрит на меня. *** — А… Ан… Антон, — заикаясь говорит тот и протягивает Арсению левую руку для рукопожатия. Арсений молча протягивает свою, пожимая в ответ чужую. Он чувствует неприятную влагу под грубой поверхностью тыльной стороной ладони и, вежливо убрав руку из импровизированного капкана цепких окольцованных пальцев, вытирает её о футболку. Антон молча смотрит на это действие таким взглядом, будто бы мысленно посылает второго мужчину «нахуй», потом улыбается каким-то своим мыслям и идёт в сторону кулера с водой. — А тебя? — Арсений моргает, пытаясь осознать стремительный поток сознания Антона. Он как будто перескочил сразу через несколько ступеней диалога, оставив его, Арсения, в полном недоумении. — Арсений, — наконец произносит он, чувствуя себя немного глупо. — Меня зовут Арсений. — Антон оборачивается, держа в руках два стаканчика — один чёрный, другой жёлтый. Он прищуривается, словно рассматривает какой-то редкий экспонат. — Арсений… Имя как имя, — бормочет он скорее себе, чем Арсению. — Ладно, проехали. Бери любой, какой нравится. Чёрный — это типа брутально, а жёлтый — солнечно. Выбирай мировоззрение, так сказать. — Арсений берëт чёрный стаканчик, чувствуя лëгкое раздражение. Вроде бы просто стаканы с водой, а ему тут целое представление устроили с подтекстом философской дилеммы. Интересно, а Антон всегда, умудряется превратить даже самое обыденное действие в нечто из ряда вон выходящее? Надо будет как-нибудь выяснить этот занимательный факт. Когда с водой было покончено, Антон снова обратился к Арсению: — Слушай, у нас скоро выступление. Я вижу, как тебя всего колбасит. — И? — Раздражение с новой силой засело где-то в груди, а руки сами собой сжались в кулаки. — Спокойно. Я не собираюсь с тобой драться. Давай выпьем? Не воды, нет. И даже не кофе или чай. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но я уже как год не пью. И тебе не советую. Тебе вот сколько сейчас? — теперь пришла очередь Антону растеряться. — Мне двадцать четыре года. — А мне тридцать два года! Я довольно долго пожил на этой планете и знаю куда больше тебя, пацан. Если продолжишь такими темпами бухать, к старости член не будет вставать, да и не только. — Ой, иди на хрен! Мог бы просто сказать «нет». А лекцию о вреде алкоголя детям своим читай, если они у тебя, конечно, есть. — А вот бить по больному никто его не смеет. Мужчина резко встаёт со своего места, зло и часто дышит, отчего ноздри в его носу то расширяются, то снова сужаются. Ещё немного, и он за себя не будет в ответе. Со стороны он напоминает быка, который уже находится на грани: один тычок в спину, и он сорвётся. Антон же, не ожидая такого исхода событий, поднимает руки в примирительном жесте. — Эй, ну ты чего? Я раны прошлого расковырял? Прости, мужик. — Арсений шумно выдохнул, стараясь унять бушующий внутри ураган. Он отвернулся от Антона, глядя в окно гримёрной комнаты на серый январский пейзаж. Снег лениво кружил в воздухе, опускаясь на замëрзшую землю. Ему вдруг стало очень тоскливо. Тоскливо от собственной несдержанности, от воспоминаний, которые, как нарочно, всплывали в памяти при каждом упоминании алкоголя. — Да ладно, проехали, — буркнул Арсений, не поворачиваясь. — Просто не люблю, когда мне читают морали. Особенно те, кто сами еще ничего не знают о жизни. — Антон облегчëнно вздохнул, опуская руки. — Хорошо, я понял. Больше не буду, — тихо сказал Антон. — Может, тогда чай? Или кофе? У нас есть печеньки. — Арсений медленно повернулся, посмотрев на Антона изучающим взглядом. В его глазах больше не было злости, лишь усталость и какая-то обречëнность. — Чай, пожалуй, можно, — сказал Арсений, стараясь улыбнуться. — С печеньками. *** Гримёрная на несколько мгновений погрузилась в неловкое молчание, нарушаемое только тихим гулом вентиляции и отдалёнными звуками из зала. Антон засуетился, доставая из бумажного пакета печенье и заваривая в двух стаканчиках чай из пакетиков. Арсений стоял у окна, чувствуя, как адреналиновая дрожь в руках понемногу сменялась тяжёлой, липкой усталостью. Он только хотел взять чай, как дверь в гримёрную с треском распахнулась, ударившись о стену. В проёме, запыхавшиеся и сияющие, стояли Максим и Сергей. Оба были уже в сценических образах — Макс в своей классической клетчатой рубашке, закатанной по локти, с характерной хитрой усмешкой, а Сергей в удобном худи с принтом Микки Мауса на спине. Их глаза горели азартом. От них веяло энергией предвкушения и лëгкой паникой опаздывающих. Максим, делая широкий театральный жест рукой в сторону зала, возвестил басом, полным фальшивой трагедии: — Арс, Антон, родные мои! Вы тут в астрале медитируете? Там уже орда сидит, терзается в ожидании! Конферансье глазами нас ищет, как сапёр мину в сугробе! Нам пора на сцену, через пять минут наш сет! Вы что, забыли, зачем пришли? — Сергей, протискиваясь за его спиной и тут же оценивающе оглядывая обоих, присвистнул: — Ой-ой-ой… Что тут у нас? Тишина в библиотеке? — Он подошёл к Арсению, прищурился. — Арсений, ты на похороны собрался? Лицо как у человека, который только что вспомнил, что оставил утюг включённым, а сам уже за тысячу километров. Расслабь брови! — Он пальцем ткнул в пространство между Арсениевых бровей. — Вообще не шевелятся! Каменный идол! — Антон, оживившись, моментально включился в игру: — Мы тут мировоззрение выбирали. Чёрный стакан или жёлтый. Арсений выбрал чёрный, а я ему говорю — это же путь во тьму и отчаяние, хотя и выглядит брутально! Он чуть не пошёл меня душить. Я отбился печенькой «Юбилейное». — Максим громко засмеялся, хлопнув Антона по плечу: — Правильно сделал! Единственное, что может остановить разъярённого Арсения это углеводы и пищевые красители. Запомни, как мантру. — Он подошёл к Арсению, положил ему руки на плечи и посмотрел прямо в глаза, уже без шуток в голосе, но с лёгкой, ободряющей ухмылкой: — Всё нормально. Сейчас выйдешь, увидишь эти лица в полумраке, и всё как рукой снимет. Первые три шутки мы дадим плотно, зал прогреем, потом ты вступишь по плану. Главное дыши. Не как сейчас, а нормально. — Сергей тем временем устроился на краю стола, отхлебнул из оставленного стаканчика чай и скривился: — Фу, холодный. Ладно. Слушайте, пока мы тут трëмся, у меня идея. Арсений, у тебя же в первом блоке шутка про то, как ты в театре играл тень от пальмы в «Синей птице»? — Арсений кивнул, не понимая к чему он ведёт. — Так вот, — Сергей оживился, — когда ты её будешь говорить, я сзади тебя встану и буду изображать эту самую пальму. Ну, понимаешь, руки в стороны, качаюсь. А Макс будет изображать ту самую Синюю птицу, которая на тебя срëт или чего она там делала. — Максим немедленно принял позу архаичного коршуна, закукарекал и хрипло проговорил: — Кар! Я птица счастья завтрашнего дня! И сегодняшний помёт — это тебе мой перформанс, землянин! — Несмотря на всю свою скованность, Арсений не выдержал и фыркнул. Абсурдность картины — он, пытающийся рассказать тонкую, ироничную историю о театральной постановки, а за его спиной два идиота, изображающих ботанико-орнитологический хаос — пробила лёд его нервного напряжения. Антон, не желая оставаться в стороне, вскочил: — А я буду садовником! Который пришёл эту пальму подрезать! — Он сделал вид, что машет огромными ножницами, при этом причудливо подпрыгивая. — Ты больше на садового гнома с гиперкинезом похож, — парировал Сергей, и все, включая Арсения, засмеялись уже по-настоящему. Этот взрыв дурашливой, почти детской энергии сделал своё дело. Дрожь в руках Арсения окончательно утихла, сменившись знакомым, острым предвкушением выхода. Страх не исчез совсем, но он перестал быть парализующим монолитом, превратившись в привычный, даже желанный инструмент. В топливо для собранности. Сергей, видя в друге перемену в настроении, сделал деловой тон: — Всё, клоунаду прекращаем. Гном, убери ножницы, птица, слезай с воображаемой ветки. Пора. Проверь микрофон, Арсений. Антон, ты за нами, первый у тебя вон тот про бармена-телепата, не запнись. Пошли, парни. Нас ждут. — Он толкнул дверь, и в гримёрную ворвался настоящий, живой гул зала: смех, аплодисменты, голоса. Звук, который уже не пугал, а манил. Максим вторым выпорхнул в коридор, хлопнув Арсения по спине на прощание. Антон, на ходу допивая чай, жестом показал: «Давай, за мной!». Арсений сделал последний глубокий вдох перед зеркалом. В его отражении уже не было «холодца». Был собранный, немного возбуждённый мужчина с огоньком в глазах. Он поправил воротник футболки, кивнул самому себе и шагнул в свет и шум, навстречу своему первому большому стендап-сету, следуя за своими нелепыми, шумными и бесценными друзьями, и не отрываясь смотрел на спину нового знакомого, который по-прежнему был для него загадкой. Последнее, что он услышал, уже выходя в боковую кулису, был шëпот Сергея Максиму: — Смотри, если он опять начнёт про свою боязнь лысых, я буду в зале изображать глянцевый череп… — И сдавленный смешок в ответ. Арсений улыбнулся. Да, это было именно то, чего ему так не хватало. *** Кулисы пахли пылью, старым деревом и слабым запахом пота. Звук из зала теперь был оглушительным — гул голосов, звон бокалов, смех. Арсений стоял в полумраке, глядя на узкую полоску света, падающую из-за кулисы на пол сцены. Сердце стучало, но уже не сжимая горло паникой, а ровно и мощно, как мотор мотоцикла перед стартом. — Ну что, идём гулять, — тихо сказал Максим, появляясь рядом. Его лицо в полутьме казалось сосредоточенным и серьёзным, лишь в уголках глаз играли знакомые искорки. Конферансье, энергичный мужчина в строгом пиджаке, закончил представление: — …и сегодня для вас выступает комедийный проект, который, я уверен, заставит вас забыть о всех проблемах! Встречайте — «Фантастическая четвëрка»: Максим, Сергей, Антон и… Арсений! — Заиграла музыка. Своеобразный энергичный, бодрый ритм без слов, который заглушал аплодисменты. Первым на сцену вылетел, почти подпрыгивая, Антон. За ним уверенной, чуть развалистой походкой вышел Максим. Сергей вышел с деловым видом, поправляя микрофон в стойке. Арсений сделал последний вдох и шагнул в свет. ПЕРВЫЙ БЛОК. РАЗОГРЕВ. Ослепительный свет софитов выжег всё вокруг. Зал превратился в тёмное, шумящее пятно, в котором мелькали лица. Максим взял микрофон первым. — Добрый вечер, Петербург! — В зале раздались оглушительные аплодисменты. — Выглядите вы все сегодня… как будто специально пришли посмотреть на то, как четыре мужика будут публично умничать. — следом за авациями, послышался смех. — Мы, кстати, тут новенького привели. Арсений, покажись людям! — Свет бьёт в Арсения, он неловко машет рукой. — Видите? Нормальный с виду мужик. Актëр. А внутри — дрыщ, который боится, что его сейчас на этой сцене съедят. Мы его на дистанционке уговаривали: «Арсюха, ну что тебе стоит, пошути про театр!». А он: «Ребята, я не могу, я там в «Трёх сёстрах» Чехова играл! Я не могу после Чехова шутить про то, что у меня в холодильнике пусто!» — И в зале снова раздаëтся смех. — Ну, мы его уговорили. Пообещали, что если что, — мы его тело в Финский залив скинем. Традиция у нас такая. — Сергей кивает с деловитым видом. Антон делает вид, что закатывает невидимый труп в ковёр. Матвиенко берёт в свои руки микрофон и коротко смеясь говорит: — Да ладно тебе, Макс, чего пугаешь человека. Мы его не в залив. Мы договорились с одним таксистом, он за бутылку «Балтики» куда угодно отвезёт, даже если пассажир уже не дышит. Экономия на ритуальных услугах — это наша главная шутка в этом месяце. — Зал в очередной раз прыскает смехом. Они работали слаженно, как хорошо смазанный механизм. Максим — уверенный, с налётом циничной мудрости. Сергей — ироничный, с дотошностью бухгалтера, считающего абсурд. Арсений же ловил ритм, улыбался их шуткам, и понемногу его собственная скованность начала таять. Антон, стоявший всë время в стороне, резко перехватывает инициативу, и говорит чуть быстрее, активно жестикулируя: — А я тут недавно нового бармена нашёл! Гений! Подхожу, говорю: — Давай что-нибудь покрепче, но чтоб не пахло. А он, не глядя на меня, такой: — Тебе «Белое золото» с тоником, но ты попросишь без льда, потому что у тебя зубы болят после вчерашнего. — Я аж обалдел! Спрашиваю его: — Мужик, ты кто? Врач? Экстрасенс?. А он такой весь важный, как хуй бумажный: — Нет, я вчера работал. Ты здесь же сидел, и тебе Лёха, предыдущий бармен, лёд в стакан уронил, а ты орал, как резаный, что у тебя все пломбы вылетели. Я просто умею слушать. — Вот это, блять, профессионализм! Он не бармен, он — архивариус твоего позора! — Зал окончательно и безповоротно заходится в приступе истерики от смеха. Арсений не может сдержать улыбку — шутка живая, точная. ВТОРОЙ БЛОК. ВЫСТУПЛЕНИЕ АРСЕНИЯ. — Ну что, разогрелись? Пора и нашему театральному гению слово дать. Арсений, выходи на середину, не прячься. Расскажи им про свою великую роль. — В дружеском тоне, произносит Максим и улыбаясь, смотрит на Попова. Арсений медленно подходит к своему микрофону. Его ладони были влажными, но голос, к его удивлению, звучал ровно и уверенно. — Спасибо. Да, я актёр. — Театральная пауза. — Многие думают, что актёр это сплошной гламур, премьеры, поклонницы… А на самом деле, это в основном: это сидеть в гримёрке и жрать куриный доширак, потому что на нормальную еду денег нет после того, как купил себе новый нос для роли Короля Лира. — На его лице появилась лëгкая улыбка. — Но самая эпичная моя роль была даже не Лир. А в одном… очень философском, очень глубоком спектакле. Я играл тень. Если точнее — тень от пальмы. В постановке «Синяя птица» Метерлинка. — И вот когда медленно зарождался чей-то смех в зале, как и договаривались, Сергей медленно, с каменным лицом встаёт позади Арсения и поднимает руки в стороны, изображая пальму. Максим присаживается на корточки сбоку и, широко раскрыв глаза, бесшумно открывает и закрывает рот, как птица. Арсений, стараясь не обращать на них внимания, но уголки его губ дёргаются, продолжает свою речь: — Да-да, целый акт я стоял за кулисами в чёрном трико… и был тенью. От пальмы, которую изображал мой коллега, Петя. Петя был пьян. Постоянно. И его пальма… качалась не от ветра сцены, а от ветра внутреннего, так сказать. И моя тень должна была качаться синхронно. Это, блять, высший пилотаж актёрского мастерства — быть синхронной пьяной тенью пьяной пальмы! — Зал хохочет. Сергей за кадром начинает качаться с преувеличенной амплитудой, Максим клюёт его в бок. Антон не выдержав, вскрикивает со своего места: — А я чем хуже? Я в институте еëлку на Новый год играл! Меня гирляндой обмотали и в розетку воткнули! Я три часа искрился и пахнул озоном! После меня все гости ушли с мигренью! — Взрыв смеха. Арсений ловит взгляд Антона — тот сияет, довольный своей вставкой. И в этот момент Арсений чувствует не раздражение, а что-то другое. Какую-то долбаную, заразительную энергию, которая не даёт шутке упасть, которая подхватывает её и несёт дальше, выше. Арсений, уже свободнее, обращаясь к Антону: — Молчи, ёлка! Ты хоть была центром праздника! А я был чёрной дырой в чёрном трико! Меня даже гримировать не надо было. Просто выводили на сцену и говорили: «Стой и не дыши, а то кто-нибудь на тебя наступит». Однажды на меня действительно наступила Синяя птица счастья… — Максим в этот момент делает вид, что наступает Арсению на ногу. — …и сломала мне два пальца на ноге. Счастье, блять, такое хрупкое. И хромающее. — Шутка проходит на ура. Арсений чувствует прилив сил. Он видит, как Антон, сидя на барном стуле с краю сцены, довольно ухмыляется и показывает ему большой палец. Искренне. Без подкола. И Арсений, к своему удивлению, кивает ему в ответ. Ему вдруг становится ясно: этот нервный, прыгучий, бестактный парень — не враг. Он такой же, как они все здесь. Неуверенный, переигрывающий, пытающийся закрыть свои страхи потоком слов и дурацких выходок. Он — их. ТРЕТИЙ БЛОК. СМЕЩЕНИЕ АКЦЕНТОВ. Максим, вытирает пот со своего лба, и вернув себе микрофон, обращается к зрителям: — Ну, теперь, когда наш артист раскрыл вам все тайны закулисья, давайте о вечном. О деньгах. Вернее, об их отсутствии. Серёг, твой выход. — Сергей вздыхает и улыбается. — Спасибо, что напомнил. Я тут недавно пытался экономить. Решил, буду покупать только то, что нужно. Захожу в магазин. И вспоминаю, что нужно купить: хлеб, молоко, яйца. В общем стандартный набор, когда живëшь один. Беру. Иду к кассе, значит. А на полке у кассы лежит шоколадка. И она на меня смотрит. А взгляд у неё такой умоляющий. И она мне будто бы говорит: «Серёжа, я тебе нужна. Я — твоё маленькое, сладкое, миндальное счастье в этой дерьмовой вселенной». И я её беру. Потом ещё одну. Потом батончик «Сникерс», потому что он «не тормозит». В итоге у меня на кассе: хлеб, молоко, яйца и семь килограммов шоколада. И вот я выхожу из магазина без денег, но с чувством, что если сейчас начнётся апокалипсис, я протяну дольше всех, потому что буду заедать им конец света. — Антон не в силах усидеть на месте и пяти минут, прокашливается: — Да хули экономить! Я вчера осознал, что у меня в карманах за месяц набралось мелочи на пятьсот рублей! Я, блять, ходил с целым состоянием и не знал! Купил на всё это жевачек и две банки «Ягуара». Устроил праздник живота. Потом живот устроил мне праздник обратно. В туалете. Всю ночь. Так что экономия она всегда боком вылезает. В прямом смысле. — Грубовато, но зал, состоящий в основном из такой же молодёжи и не очень богатых людей, откликается громким, понимающим смехом. Арсений смотрит на Антона. Тот говорит про бедность и похмелье без тени жалости к себе, с каким-то дикарским, грубым принятием. И понимает, что наверно в этом и есть своя, чёртова, сила. ЧЕТВЁРТЫЙ БЛОК. ИМПРОВИЗАЦИЯ И ФИНАЛ. Концерт шёл уже минут сорок. Энергия на сцене достигла пика. Кто-то из зала крикнул: — Арсений, а в жизни-то вы какой? — Максим реагирует на это молниеносно, будто бы вопрос был адресован лично ему, а не коллеге по работе. — О, вопрос на миллион! Арсюха, отвечай, а то подумают, что ты всегда в образе тени ходишь! — Арсений улыбнулся. Взгляд его сам собой нашёл Антона. И он решился. — В жизни я… человек, который учится не быть полным мудаком. Серьёзно. Вот, например, Антон. — Он указывает на него пальцем. Антон настораживается от такого внимания к своей персоне. — Мы сегодня познакомились. В гримёрке. И я его… почти послал нахуй. — Звучит неловкий смешок. Антон делает «обиженное» лицо. — Ну, а что? Человек врывается, трясётся, как электровеник, предлагает выпить перед выступлением… А я ему — лекцию о вреде алкоголя давай читать. Как будто я ему родной отец, а не коллега по несчастью, которого тоже через пять минут на сцену вытолкнут. Извини, братан. Я иногда слишком серьёзный, как будто я не на стендапе, а на собрании акционеров обсуждаю распределение ролей в аду. — Антон вскакивает, хватает свой микрофон, а зелёные глаза горят каким-то нездоровым блеском. — Да всё нормально, чувак! Я сам одна сплошная ходячая проблема. Я тебе руку для рукопожатия протянул, а она у меня потная, как у подростка на первом свидании! Я бы и сам себя нахуй послал! Так что welcome в клуб, Арсений! Теперь ты официально наш четвёртый мудак! Недотеатральный, зато свой! — И в этот момент произошло что-то важное. Не просто обмен шутками. Произошло признание. Принятие. Арсений кивнул, и его кивок был лишён прежней натянутости. Он смотрел на этого долговязого, ушастого парня, который только что назвал его «своим мудаком», и чувствовал странную теплоту. Отношение Арсения к Антону перевернулось. Это уже не был «незнакомец», «маньяк» или «гей». Это был свой чудак. Надоедливый, бестактный, но абсолютно искренний и, как выяснилось, надёжный в этом сумасшедшем деле. Он был тем самым «четвёртым», который делал их не трио, а квартетом. Не самым опытным, но самым безбашенным, тем, кто всегда подкинет неожиданную реплику, вломится в чужую шутку и, возможно, спалит ход, но зато вытащит их всех на какую-то новую, непредсказуемую орбиту. Он был их талисманом хаоса. И Арсений, с его любовью к порядку и ролям, вдруг понял, что этот хаос ему отчаянно нравится. Максим же в свою очередь успел подвести итог и обняв за плечи Сергея и кивнул Арсению и Антону: — Ну вот, полюбите нас такими разными, голодными, слегка ебанутыми… но своими. Спасибо, что были с нами! Мы — «Фантастическая четвëрка», и нам уже не так страшно, потому что нас теперь четверо! — Зал встал. Послышались сначала чьи-то аплодисменты, свист, а потом кто-то крикнул «Браво!». Свет софитов бил в лицо, но теперь он был не слепящий, а тёплый, почти физически ощутимый поток энергии. Они стояли вчетвером на краю сцены, кланялись. Антон, не выдержав, подпрыгнул, задев локтем Арсения. Арсений не отпрянул. Он лишь покачал головой, и на его лице расплылась широкая, неприкрыто счастливая улыбка. Он обернулся к Антону, тому самому «недоразумению», и крикнул через грохот оваций: — Завтра у нас новая репетиция, ёлка! Не опаздывай! — Не опаздаю, тень! — заорал в ответ Антон, а его глаза продолжали сиять. Они сошли со сцены, потные, возбуждённые, перебивая друг друга, вспоминая удачные моменты. Арсений шёл последним. Он обернулся, взглянул на опустевшую, залитую лёгким светом сцену, на микрофоны, на тёмный зал. И понял, что 2014 год, тот самый «испорченный кадр», окончательно остался позади. Впереди был шум, свет, друзья и этот ебаный, прекрасный, совершенно непредсказуемый мир под названием «настоящая жизнь». *** «Когда закончится зима Пройдëт пора холодной злости Простые чувства и слова Заменят сложные вопросы». © Смысловые галлюцинации. Альбом: Новая коллекция: Лучшие песни. Трек: Зима. Тем же вечером. Pov: Сергей. Когда мы все разъехались по домам, в моей голове бушевал ураган мыслей, словно стая всполошëнных ворон кружила над полем. Послевкусие встречи, как горьковатый дым от костра, щекотали нёбо воспоминаний. В груди ворочался клубок противоречий — радость от общения с друзьями и тягучая, липкая тоска одиночества, что всегда подкрадывалась незаметно, словно тень из-за угла. Я вошëл в квартиру, где тишина звенела в ушах, словно натянутая струна арфы. Холодные стены безмолвно взирали на меня, как безучастные свидетели моей внутренней драмы. Сбросив пальто, я прошëл на кухню, где одинокая луна заглядывала в окно, словно любопытный ребëнок, пытающийся разглядеть чужую тайну. Заварив крепкий чай, я уселся у окна. Город внизу мерцал, как россыпь бриллиантов, рассыпанных щедрой рукой великана. Каждый огонëк — маленькая история, чья-то жизнь, кипящая за закрытыми дверями. И я — лишь крошечная песчинка в этом бесконечном океане, затерянный на просторах вселенной. В голове всплыли слова Есенина: «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Может быть, именно сейчас, в этой тишине и одиночестве, я смогу понять что-то важное о себе и о мире вокруг. Открою для себя нечто новое, как Колумб — Америку. Закрыв глаза, я постарался отпустить все мысли, как птиц на волю. Пусть летят, куда хотят. А я просто буду здесь, в этой тихой гавани, ждать, когда буря утихнет и наступит новый день. День, полный новых возможностей и надежд. Чай обжёг горло, словно первый поцелуй возлюбленн (ой)го, и тепло разлилось по телу, разгоняя зябкий холод одиночества. В голове, словно в старом патефоне, заела пластинка — обрывки фраз, смех друзей, случайные взгляды. Всё это кружилось в безумном вальсе, не давая сосредоточиться. — В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань, — прошептал я, вспоминая классика. Действительно, как совместить в себе эту жажду общения и невыносимую потребность в уединении? Взгляд упал на стопку книг на полке. «Быть или не быть, вот в чём вопрос», — словно шептал мне Шекспир со старой обложки. И действительно, быть счастливым в этом грешном мире или погрузиться в пучину меланхолии? Выбор оставался за мной. Поразмышляв ещë некоторое время о жизни, её быстротечности, я встал со стула, и отправился спать, прекрасно осозновая, что завтра снова опаздаю на репитицию и буду улыбаться сквозь боль, как последний дурак на свете. А душа по-прежнему будет выть по ночам, и искать того человека, который полюбит её раны и никогда от себя не отпустит, а лишь крепче станет принимать к своей тёплой груди. *** [Dog Ending: неприятное пробуждение и поиск пропавшего] — Давай в темпе. Время позднее. — Пока они ехали, Арсений молча смотрел на дорогу и слушал Антона, который почему-то именно сегодня решил поехать домой не на такси, а попросил его подвезти. И, конечно же, выбор пал ни на кого, кроме Арсения. В целом Шастун — неплохой парень. Уверенный в себе. Хамоватый. Не стесняющийся задавать вопросы о личной жизни, получая в ответ лишь сухое «угу». За разговором они и не заметили, как подъехали к нужному дому. Поднявшись на седьмой этаж, они вошли в квартиру. В ней пахло пылью и травяным освежителем воздуха. — Зайдёшь? — спросил Шастун из вежливости и получил уверенный кивок в свою сторону. Арсений же, продолжая молчать, улыбнулся и, пройдя внутрь, быстро разулся, аккуратно поставив обувь возле тумбы с тапочками, и отправился первым делом в гостиную, чем удивил хозяина квартиры. Там он включил телевизор. Затем пришёл на кухню с двумя стаканами в руках. Нашёл где-то бутылку алкоголя и налил виски. — Эм… я тебя уже когда-то приглашал к себе? Просто, ты ведёшь себя… странно, и меня это пугает, если честно. — Не бойся. Лучше на, держи, — он протянул парню полный стакан с янтарной жидкостью. Антон продолжал подозрительно смотреть на него. — Да не ссы ты так. Я тебя не обижу. — Антон молча взял стакан. Чуть пригубил и жадно закашлялся, ставя стакан на стол. Видно было, что далось ему это с трудом, но через пятнадцать минут тот был уже изрядно пьян. Всё это время Арсений продолжал с ним разговаривать твёрдым учительским тоном. Как выяснилось, у него была девушка. Но ввиду сильной занятости виделись редко. И судя по всему, ни до чего серьёзного ещё не дошло. — Так вы там что, пацанами дрочите друг другу? — сказал он без улыбки. Антон запнулся и немного смутился. — Да ладно тебе. Это самое безобидное, чем парни-комики занимаются. Антон не знал, что ответить. — Вот сними футболку. Покажу что-то. — Может не надо? — Антон посмотрел на мужчину мутными, пьяными глазами. — Давай-давай. Не ломайся, как целка. Все мы играем в такие игры. Покажешь потом парням. — Эти слова зацепили Антона. Он стащил футболку через голову. — Я тоже сниму, чтоб ты так не смущался, — не успев договорить, он стянул футболку. Антон был тёмно-русым парнем с лёгкими кудрями. Но при этом очень мужественным. Волос на теле не было. Светлая кожа, на плечах немного веснушек. Тело развито. Красивая рельефная грудь и чуть торчащие розовые соски. — Ого! Отличное тело. Девочки, наверное, пищат из-за тебя. — Спасибо. — Антон с гордостью улыбнулся, не отрицая этого. — Хочешь, покажу тебе сегодня несколько игр? — Хочу, Арс! Очень хочу, — прошептал тот около его уха, обдавая нежную кожу горячим дыханием. — Хорошо, мальчик. Я покажу тебе удивительный мир! Ты умеешь язык держать за зубами? — Мм… умею… Правда. — Тогда давай, допивай свою порцию. И пошли в гостиную. — Антон смотрел с явным интересом. Морщась, он допил виски, немного закашлявшись. И они пошли в гостиную. *** Арсений сидел на диване, развернув парня спиной к себе. Антон же сидел между его ног. Мужчина, несмотря на хорошую фигуру Антона, был намного крупнее него. Всё-таки возраст делал своё дело. Он положил ладони ему на плечи и стал нежно их мять, делая массаж. Кожа под ладонями была гладкая и тёплая. Антону явно было приятно. — Все настоящие мужики умеют отдыхать, когда нет девочек, — сказал он, сильнее сжимая его плечи. Антон не скрывал, что ему приятно. — У тебя очень красивое тело, с тобой приятно играть. — При этих словах тот обнял его под подмышками и положил ладони на грудь, начав мять её, как женскую. Грудь была очень твёрдой. И это очень заводило. Антон немного смутился. — Арс… Сений… — Расслабься. Тебе понравится. — Он чуть приподнял руки и положил ладони на поверхность груди. Почувствовав торчащие соски, его руки чуть сильнее стали массировать их. Сжимать. Указательным и большим пальцем он сжал один сосок. Затем второй. Наблюдая за его реакцией, стал сдавливать их. Сильнее и сильнее. Антон чуть сморщился. — Настоящие мужики умеют терпеть. И ты точно настоящий, — на этих словах мужчина очень сильно сжал его нежные соски. Антон дёрнулся, упёршись задом в чужой пах. Наконец отпустив его грудь, он стал гладить её. Антон был смущён. Но не подавал вида. Ему льстило, что ему сейчас делали комплименты. — Тише-тише. А теперь доверься мне. — Немного помяв плечи, одна его рука скользнула к шее. Он приподнял чуть за подбородок его голову. Рассматривая его лицо как бы сверху. Антон смотрел на происходящее мутными глазами, пока его голову держали поднятой. Подумав немного о нормах приличия, законах морали, если такие ещё были в голове, Арсений наклонился ближе. Набрал слюны и пустил ему на лицо. Медленно капая, слюна упала на щёку. Антон хотел что-то сказать, явно недовольный. — Тшшш… так ты выглядишь лучше. Расслабься. — Продолжая держать того за голову, старший повторил то же самое несколько раз. Слюна капала на нос, губы. Продолжая придерживать её за подбородок, второй рукой Арсений стал растирать собственные слюни по лицу своего партнёра, отчего оно блестело. Антон же в данный момент выглядел очень пошло. Наклонившись чуть ниже, он прорычал сквозь зубы: — Открой рот! — Это был очень жёсткий, приказной тон, от которого скручивало все внутренности тугим комком. Антон смотрел на него. Он — на него. Его губы чуть дрогнули. Когда младший медленно приоткрыл рот, на него продолжали смотреть в упор. Показывая, что этого мало, Арсений самостоятельно, медленно раскрывал его рот шире и шире. Пока не увидел розовый широкий язык. Он вновь наклонился и плюнул ему в рот. Повторяя действия по кругу. — Глотай. — Антон послушно прикрыл рот, выполняя приказ. Через несколько минут Арсений уже шлёпал ладонью его по щеке, как пса. — Хороший мальчик. А теперь я хочу показать тебе одну игрушку для взрослых. — Он вытащил из петель своих штанов ремень и посмотрел в глаза парня напротив себя. Антон не понимал, что происходит, и просто сдался, рассматривая кожаный ремень в сильных руках. — Это одна очень интересная игра. Сейчас покажу тебе. — Так же сидя за Антоном, он приказал открыть рот. Тот лишь начал смеяться, не понимая, к чему всё идёт. — Давай сюда свои руки, хохотун. За спину. — Антон, продолжая смеяться, вытянул руки вперёд. Арсений быстро зафиксировал их за чужой мужской спиной. Поднялся с места и отошёл в сторону, любуясь проделанной работой. Антон сидел с завязанными руками за спиной, а его соски стояли от сильного возбуждения. Это выглядело очень пошло и грязно одновременно. Если описывать состояние Арсения на данный момент — то он сам не знал, что на него тогда нашло. Он подошёл к нему. Раздвинул чуть его ноги. Встал на колени и провёл языком по животу. Держа за бёдра, стал вести языком вверх. Кончиком языка провёл вокруг соска. Антон дрогнул. А он продолжил водить вокруг. Антон закряхтел, когда чужие губы обхватили правый сосок и стали его сосать, будто бы голодный младенец, ищущий у матери молоко. Интенсивно. Чмокая. Повторяя то же со вторым соском. Чуть сжимая зубами. Антон дёргался, чем сильнее жутко заводил второго. Его горячий язык чуть торчал из широкого рта. Арсений же медленно расстегнул ширинку, подходя ближе к бедному парню. Спуская штаны вниз. Через минуту он кидает их куда-то на кресло. Потом он снимает трусы. Его член давно стоит и, болезненно покалывая, требует к себе внимание. Но был ещё гибким. От увиденного зрелища у Антона округлились глаза. — Пожалуйста… — хрипел Шастун, когда к нему подошли вплотную. — Арсений ничего не говорит, лишь берёт Антона за волосы. Кладет свои яйца ему на лоб и начинает медленно вести ими вниз. — Больно… не надо… — Но его продолжают игнорировать, продолжая сильно сжимать густые волосы в кулаке, не давая ему дёргаться. Мужчина медленно ёрзает яйцами по глазам, по носу… Спускается разом ниже, и ниже, приподнимает вновь ему голову, засунув одно из яиц в рот, чувствуя, как нежной кожи касается горячий, умелый, влажный язык. А через несколько мгновений он взял свой член в руку и стал шлёпать им Антона по лицу. Достаточно жёстко. — Ну как, тебе нравится, шлюха? — Антон молча смотрит на него. Держа свой член в руке, Арсений бесцеремонно засунул головку ему в рот. Тот стал ёрзать по ней языком. Пытаясь вытолкнуть. Но это только ещё больше заводило. Держа его за волосы обеими руками, он стал медленно одевать его рот на свой член. Шастун сопел, немного шатаясь телом. Как только головка коснулась горла, Антон закашлял. Из него вынули член, чтобы тот, не дай бог, не задохнулся тут. Он был в густой скользкой слюне. После по стволу провели ладонью и опять направили в жаркий рот. Пришлось повторять это минут пять. В какой-то момент, когда член коснулся горла, Антон дёрнулся и закашлялся. Наклонив голову чуть вбок, Арсений толкнул член бёдрами, и головка провалилась в глотку. Антон задёргался. Стал мычать и издавать гортанные звуки. Щёки его надулись от дыхания. По члену потекла густая слюна. Весь рот и подбородок Антона тоже были в слюне. Когда из него медленно вытащили член, изо рта к тому тянулась серебряная нитка слюны. Антон глубоко дышал. Переведя дыхание, Арсений опять вставил член ему в рот, медленно введя в глотку. Антон опять задёргался. Крепко держа за волосы, его стали интенсивно трахать в рот. Антон был весь красный. Лицо блестело. А сам парень в этот момент выглядел как грязная блядь. Когда наступила кульминация момента, Арсений улыбаясь, начал себе дрочить. Горячая сперма брызнула Антону на лицо. На губы. На глаза. Она стекала с подбородка. Обессиленный мужчина упал на кресло рядом. — Ну как? Тебе понравилось, малыш? — Антон продолжал молчать. *** Молчание длилось мучительно долго. Арсений прислушивался к собственному тяжёлому дыханию, наблюдая, как усталость и отвращение к самому себе накатывают волной, сменяя пьяный раж. Он ожидал истерики, слёз, удара. Всего, что угодно, но только не тишины. Антон медленно, с трудом разомкнул липкие от спермы ресницы. Он не смотрел на Арсения. Его взгляд был стеклянным и устремлённым куда-то в пространство над телевизором, который всё ещё бубнил вполголоса. Потом он просто наклонился вперёд, уронив голову на колени, спиной к мужчине. Связанные за спиной руки неестественно вывернулись. Он не пытался освободиться. Его плечи чуть вздрагивали, но звука не было. Ни рыданий, ни всхлипов. Только прерывистое, сдавленное дыхание. — Антон… — голос Арсения, ещё минуту назад звучавший властно и насмешливо, прозвучал сипло и неуверенно. Он хотел что-то добавить — извиниться, соврать, что «это была игра», отшутиться. Но слова застряли в горле колючим комом. Вместо этого он встал, шатаясь, подошёл и дрожащими пальцами начал развязывать ремень на запястьях Антона. Кожа под узлами была красной и воспалённой. — Всё, игра окончена, — пробормотал он, больше для себя. Ремень развязался и со стуком упал на паркет. Антон не шевелился, не отдëрнул руки. Он просто сидел, согнувшись, голым и униженным, с засохшими слюнями и спермой на щеках. Арсений почувствовал внезапный, леденящий ужас. Это была не игра. И то, что только что произошло, нельзя было исправить шуткой или новым стаканом виски. Он сделал шаг назад, к своей одежде, чувствуя, как похмельная тошнота подкатывает к горлу. — Я… Я пойду. — Антон медленно поднял голову. Его мутный взгляд наконец сфокусировался на Арсении. В нём не было ни ненависти, ни страха. Была пустота, настолько глубокая и безразличная, что от неё стало ещё страшнее. — Убирайся к чëрту, — тихо сказал Антон. Голос был хриплым, сорванным, но абсолютно ровным. — Арсений оделся наспех, не глядя. Его пальцы плохо слушались. На пороге он обернулся. Антон всё так же сидел на полу, прикрыв глаза, словно пытаясь стереть с себя не только следы происшедшего, но и самого себя. Дверь закрылась за Арсением с глухим щелчком. В опустевшей квартире остался только запах пыли, алкоголя, пота и греха. А на полу сидел человек, в котором в эту ночь что-то сломалось без возможности починки. И он уже знал, что утром, когда протрезвеет, ему придётся решать: как жить с этим дальше. Или не жить вовсе. Молчание в квартире стало густым и окончательным, будто сама тишина впитала в себя весь случившийся ужас и теперь давила на стены, на мебель, на согнутую спину того, кто остался один на один с пустотой. Арсений выскочил на улицу, и тяжëлая подъездная дверь захлопнулась за ним с финальным, бесповоротным щелчком. Он прислонился лбом к холодному бетону стены, пытаясь перевести дух. В ушах неприятно стучало: — Что ты наделал, ублюдок? Что ты, блять, наделал?! *** Свет. Резкий, режущий глаза утренний свет из окна. Арсений Попов дëрнулся и сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом. Лоб и спина были покрыты холодным, липким потом. Грудь вздымалась, словно он только что бежал марафон. Он водил глазами по знакомой комнате: свои обои, свой шкаф, свой ноутбук на столе. Утро. Его комната. Его кровать. — Кошмар это всë был кошмар. — прошептали его пересохшие губы. — Просто кошмар. Облегчение, сладкое и всепоглощающее, разлилось по телу. Ничего не было. Это был сон. Галлюцинация накормленного долгим воздержанием и усталостью мозга. — Он провëл ладонями по лицу, ощущая реальность собственной кожи. — Боже, спасибо… Спасибо… — Он почти засмеялся от нахлынувшей истерической радости. Какой же бред мог привидеться. Какая мерзкая, извращëнная фантазия. — Он потянулся за стаканом воды на тумбочке, и в этот момент зазвонил телефон. Незнакомый номер. Арсений нахмурился, но с облегчением отвлекся от остатков сна. — Алло? — Арсений? Это Максим, — прозвучал в трубке знакомый голос коллеги по стендап-площадке. — Слушай, извини, что рано. Ты же вчера подвозил Шастуна, да? — Слова Максима врезались в сознание, как ледяная игла. Облегчение испарилось мгновенно. — Антона? Да, вроде… — голос Арсения прозвучал неуверенно. — Почему ты спрашиваешь? — Да он после выступления ко мне подбежал, сказал, что такси нет, и денег на карте нет. Попросил меня, чтобы я тебе сказал, подвезти его. Я сказал, что ты как раз уезжаешь. Ты же его забрал? — Арсений почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он снова сидел в своей машине, открывал пассажирскую дверь… «Давай в темпе. Время позднее». — Я… — Арсений закашлялся. — Да. Забрал. Отвëз его к дому. На Мира, 28. Мы… поговорили у подъезда, и я уехал. А что? — А то, что он домой не вернулся, — голос Максима стал жëстче, озабоченнее. — Его девчонка мне уже утром звонила, в панике. Говорит, ночью домой не пришëл ночевать, а телефон не отвечает. А теперь и правда, я вспомнил. Ты уехал почти сразу после выступления, один. Я это к тому, Арс… Ты его точно отвëз? Может, он у подъезда встретил кого-то? Пошëл куда? — Каждый вопрос Максима был как удар молотком по наковальне его кошмара. Пыль и травяной освежитель. Стаканы. Виски. Ремень. — Я его высадил у подъезда, Макс, — сказал Арсений, и его голос прозвучал так неестественно ровно, что это было почти подозрительно. — Точно. Он пошëл внутрь. Может, к друзьям зашëл? Или… я не знаю. — Странно, — протянул Максим. — Ладно, сорян, что потревожил. Если что вспомнишь — позвони. А то девушка волнуется. — Конечно, — автоматически ответил Арсений. — Обязательно. — Он опустил телефон, и экран погас. Тишина в комнате стала гулкой, звенящей. Солнечные лучи, игравшие на полу, казались теперь насмешкой. Арсений медленно поднялся и подошëл к окну. Внизу текла обычная утренняя жизнь: машины, люди. А где-то там был Антон. Тот самый Антон, который присутствовал ещë недавно в его кошмарном сне… Но это же был сон. Только сон. Он закрыл глаза, пытаясь выцепить из алкогольного тумана вчерашнего, крупицы реальных воспоминаний. Вот он выходит из клуба. Холод. Своя машина. И… пустота. Пробел. Потом — уже дорога, и Антон на пассажирском сиденье, болтающий о чëм-то. Как они оказались в машине вместе? Он не помнил. Совсем. — Я его высадил у подъезда, — повторял он тихо, как мантру. — Но почему же тогда сердце колотится с такой животной, первобытной паникой? Почему в памяти так ярок, до каждой позорной детали, тот пьяный кошмар в чужой квартире? Запах пыли. Блеск слюны на щеке. Стук ремня о паркет. Багровые полосы на запястьях. Он посмотрел на свои собственные руки. Чистые. И вдруг его взгляд упал на комод. На его верхней полке, небрежно брошенный, лежал кожаный ремень. Не тот, повседневный. А другой, дорогой, который он почти не носил. Он подошëл и взял его. Кожа была прохладной и гладкой. И на пряжке, если приглядеться, была едва заметная царапина, которой раньше он не помнил. Арсений отпустил ремень вниз, как будто он был раскалëнным. Он вернулся к кровати и сел, уставившись в пространство перед собой. Телефон молчал. Девушка Антона волновалась. Максим задавал вопросы. А где-то в городе был человек, которого он, возможно… Нет. Он высадил его у подъезда. Он должен был это помнить. *** Час спустя. Новый телефонный звонок. Арсений сидел на краю кровати, сжимая в руке тот самый ремень, пока телефон молчал. Каждая секунда тишины казалась вечностью, наполненной призраками из сна. Проклятый кошмар врезался в мозг так ярко, что затмил реальные воспоминания о вчерашнем вечере. Он почти физически чувствовал на пальцах липкую слюну, видел багровые полосы на чужой коже. Новый звонок заставил его вздрогнуть так, будто в него выстрелили. Незнакомый номер. Сердце упало куда-то в пятки. — Алло? — его голос сорвался на хрип. — Арсений? Это Оксана, — прозвучал в трубке встревоженный, но уже не панический женский голос. — Антонова девушка. Извини за беспокойство. — Арсений стиснул телефон так, что костяшки побелели. — Оксана… привет. Я… Максим уже звонил недавно. Я не знаю, где Антон. Я отвëз его к дому и уехал. Клянусь. — На другом конце провода на секунду повисла тишина. — Да я знаю, — вздохнула Оксана. — Я нашла его. Вернее, он нашëлся сам. Просто… блять, Арсений, прости за мой французский. У нас тут целая драма разыгралась, я чуть с ума не сошла. — Он… с ним всё в порядке? — выдохнул Арсений, и его тело, скованное ледяным напряжением, впервые за утро дрогнуло. — Жив-здоров, сволочь такая, — в голосе девушки послышались и злость, и облегчение. — Спит сейчас как младенец у меня на кухне, на раскладушке. Всë тело в синяках, в грязи и воняет перегаром, зато он довольный. Сука, я ему глаза выцарапаю, когда проснëтся. — Арсений слушал, не веря своим ушам. Синяки? Грязь? Но… — Что случилось-то? — А случилось то, что этот еблан, выходит от тебя из машины, и тут ему звонит его старый друг детства, Дмитрий. Тот, что из армии недавно пришëл. — продолжала она, и её речь лилась потоком, сбрасывая накопившееся напряжение. — И Дмитрий ему говорит такой. Дальше прямая цитата от Шастуна: «Братан, я в городе на сутки, на вокзале стою, еду к мамке в область. Как время свободное будет, заскакивай, бухнëм за встречу!» И наш Шастун, вместо того чтобы подняться ко мне на седьмой этаж, где я, дура, его с ужином ждала, развернулся и пошëл на остановку. А телефон у него, как назло, сел ещë в клубе. Вот и получилось — пропал человек. — Арсений молчал, переваривая. Друг детства. Вокзал. — И что, они прямо на вокзале бухали? — О, нет! — фыркнула Оксана. — Это было бы слишком просто для этих гениев. Они там бутылку какую-то дешëвую купили, выпили на перроне, и Димка снова говорит: «А поехали-ка ко мне на дачу, у родителей ключ под крыльцом, там у нас и банька есть!» И они поехали, блять, на последней электричке. Всю дорогу пили. На даче, я так понимаю, продолжили. Потом, по пьяни, полезли в ту самую баньку, которую Колька должен был к их приезду подготовить, а она сырая, и дверь снаружи заело. И они там, два идиота, просидели взаперти до утра, пока сосед не услышал, как они орут и дверь ломают. Вызвал сына, тот приехал, выбил дверь. Вот откуда синяки и грязь. А Антон мой, довольный, счастливый, на первой электричке обратно в город прикатил. И тут только вспомнил, что телефон не звонил и что я, наверное, волнуюсь. Прибежал ко мне на работу, весь помятый, вонючий, с подбитым глазом. Я ему сразу по ебалу дала, чуть не расплакалась от злости. — Арсений слушал этот абсурдный, жизненный, совершенно не связанный с его кошмаром рассказ, и камень с души начал медленно, но верно сдвигаться. Никакой квартиры. Никакого ремня. Пьяная поездка на дачу. Застрявшая баня. Это было так глупо, так по-мужски, так… нормально. — Боже, — прошептал он, закрывая глаза. — Я… я даже не знаю, что сказать. А я-то уже думал… — Что думал? — быстро спросили на том конце провода. — Да так… ерунду. Кошмар приснился плохой, а тут Максим с расспросами… Голова до сих пор гудит. Рад, что он жив и цел. Передай, что он конченый мудак. И что я ему за беспокойство сейчас же мясо в морозилку положу, пусть знает. — Оксана рассмеялась, уже без злости. — Передам, обязательно. Спасибо, что подвëз вчера. И извини ещё раз за панику. Я с ним ещё разберусь. — На том они и попрощались. Арсений опустил телефон и долго сидел, глядя в одну точку. Затем он медленно вновь посмотрел на ремень с металлической пряжкой. Та самая царапина. Он пригляделся. Да это же царапина от забора на даче, с прошлого лета, когда он помогал другу разбирать хлам. Он просто забыл о ней. Стресс, пьянка (хотя он вроде как бросил пить. Хуëво бросил — раз не удержался от виски), усталость — и мозг сконструировал из обрывков самый чудовищный пазл, какой только мог. Он отшвырнул ремень в дальний угол комнаты, встал и подошëл к окну. Солнце светило по-прежнему ярко, но теперь его свет был чистым, разгоняющим последние тени. Он глубоко вдохнул. Воздух был свежим. Мир вернулся на свои оси. — Просто пьяный бред, — сказал он себе вслух, уже с твëрдой уверенностью и решимостью окончательно бросить пить. — Галлюцинация. Ëбнутая, подробная, но всего лишь галлюцинация. — Ему стало стыдно. Стыдно за те извращëнные картины, которые его подсознание нарисовало про коллегу, про человека, который просто поехал с другом в баню. Про человека, которого он буквально толком и не знал, до определённого времени. Но вместе со стыдом пришло и огромное, всëзаполняющее облегчение. Ничего не случилось. Никакого кошмара. Только глупая бытовая история с заблокированной дверью и перепуганной девушкой. Он налил себе большой стакан холодной воды, выпил залпом и решительно потянулся к телефону. Набрал Максима. — Макс, всё в порядке. Оксана нашла Антона. Этот мудак с армейским другом на дачу смотался, в бане застрял. Жив, здоров, отходит сейчас. — В трубке раздался смех, полный досады и понимания. — Да я так и знал, что какая-то хуйня! Ну и придурки. Ладно, спасибо, что отзвонился. Видимо, вчера ты его слишком трезвым высадил, вот он и нашëл приключения себе на жопу и нам устроил увлекательный атракцион. — Видимо, — хрипло усмехнулся Арсений. — Он положил трубку. Кошмар наконец полностью отступил, рассыпавшись, как пепел. Осталась лишь усталость, лëгкий стыд за собственную мрачную фантазию и чëткое понимание одной простой вещи: больше никогда не пить столько, чтобы мозг начинал выдумывать такое пиздецовое кино. И, возможно, зайти сегодня к Антону, когда тот проспится, — не для объяснений, а просто чтобы своими глазами увидеть живого, реального человека с подбитым глазом, посмеяться над его глупой историей и окончательно стереть из памяти тот липкий, грязный сон, который никогда не был правдой. Правда оказалась куда проще, глупее и человечнее. И в этом была своя, странная, чистая красота. *** Арсений стоял у знакомой двери на седьмом этаже, чувствуя странную смесь облегчения и глупой неловкости. В руке он держал увесистый пакет: банка хорошего кофе, плитка дорогого шоколада (для Оксаны, в знак извинений за вчерашнюю тревогу) и пачка сигарет для Антона. Жест простой, мужской, снимающий напряжение. Он уже поднял руку, чтобы постучать, когда из-за двери донёсся приглушённый, но ясный голос Оксаны, полный холодной, отточëнной ярости: — …и чтобы я больше никогда не слышала эту идиотскую отмазку «телефон сел»! Ты, блять, в каменном веке живëшь? Зарядки на вокзале нет? У друга, с которым ты в бане ночевал, телефона не было? Мне всю ночь снилось, как тебя под поезд кинули или в канаве с перерезанным горлом нашли! — Последовало невнятное, похмельное бормотание. Арсений усмехнулся. Стучать сейчас было неловко, но и подслушивать дальше — не комильфо. Он всё же постучал, твёрдо, три раза. За дверью наступила мгновенная тишина, затем быстрые шаги. Дверь открыла Оксана. Она была в домашних спортивных штанах и большой футболке, волосы собраны в небрежный хвост. На лице читалась усталость, но сейчас его освещала дежурная, вежливая улыбка. Увидев Арсения, улыбка стала на полватта искреннее. — О, Арсений! Заходи. Ты к нашему страдальцу? — Можно сказать и так, — кивнул он, переступая порог. Знакомый запах — пыль, травяной освежитель, а теперь к нему добавился аромат сегодняшней жареной картошки с лисичками в сливках. Кошмарный сценарий дрогнул и окончательно рассыпался, не выдержав столкновения с этой бытовой реальностью. — Принёс гуманитарную помощь пострадавшему от банных врагов. — Заноси скорее, а то он тут уже вторые сутки образ несчастной жертвы обстоятельств играет, — проворчала Оксана, принимая пакет. — О, шоколад! Спасибо, ты такой чуткий. А этому лбу, — она кивнула в сторону комнаты, — только сигареты и оставь, остальное не заслужил. — Арсений прошёл в гостиную. Антон полулежал на том самом диване, который фигурировал в кошмаре. Реальность была менее живописна: он был бледный, как снег. Под левым глазом красовался свежий фиолетовый фингал, а правая рука, поцарапанная, лежала на груди. На него была надета выцветшая от старости синяя футболку с принтом какой-то забытой группы. Он смотрел одним открытым глазом на Арсения, так как второй припух. — Живёшь, герой? — Арсений опустился в кресло напротив, нарочито развалившись, чтобы скрыть остаточное напряжение. — Еле-еле, — хрипло ответил Антон, попытавшись улыбнуться и скривился от боли в скуле. — Оксана меня уже и морально, и физически покарала. Спасибо, что подвëз вчера. И… сорян, что подняли панику. — Да хуй с ней, с паникой, — отмахнулся Арсений, и его собственный спокойный тон окончательно успокоил его самого. — Главное — легенда теперь у тебя эпическая. «Стендап-комик против русской бани: битва на выживание». Это же готовый десятиминутный сет, если правильно подать. — Антон фыркнул, и снова скривился. — Оксана говорит, если я хоть слово об этом со сцены ляпну, она мне во второй глаз врежет доя симметрии. Говорит, позор на всю страну. — Потому что, я права, — из кухни донёсся голос Оксаны, сопровождаемый звоном посуды. — Ты лучше про репетицию подумай. У вас же сегодня, в семь, новая программа, если я не ошибаюсь? — Арсений взглянул на часы. Чёрт. Он совсем выпал из графика из-за утреннего психоза. — Точно. Максим наверно уже в чате полтора часа как матерится, спрашивает, будем ли мы вообще что-то новое репетировать или опять будем импровизировать на ходу. — Я в состоянии, — заявил Антон, пытаясь приподняться и тут же оседает обратно с стоном. — Если меня до студии довести. Голова, блять раскалывается, как после бомбёжки. И тело всё болит, будто меня не в бане, а в бетономешалке закрыли. — Я тебя довезу, — сказал Арсений, и это прозвучало как окончательное искупление, закрытие вчерашнего гештальта. Он подвëз его вчера, подвезёт и сегодня. Всё будет чисто, ясно, по-рабочему. — Но сначала давай структуру нового сета глянем. Пока Оксана тебя отпаивать чаем будет и кормить картошкой с грибочками, мы хоть наброски сделаем. А то Максим нас точно живьём съест. Оксана появилась в дверях с двумя кружками крепкого чая, как чувствовала. — Вот, пейте. А новую программу вы уж как-нибудь вдвоём, в тишине, обсудите. Я пойду в магазин, пока этот инвалид тут с умным видом будет про «кризис жанра» рассуждать. — Она бросила на Антона взгляд, в котором злость уже сменилась уставшей нежностью. — Сигареты, которые Арсений принёс, спрячу. Получишь одну, только если к семи будешь выглядеть как человек, а не как зомби с томограммы. — Она надела куртку и вышла, хлопнув дверью. В квартире наступила тишина, нарушаемая только тиканьем часов и тяжёлым дыханием Антона. Арсений взял свою кружку, ощущая тепло через керамику. Это было реально. Совершенно реально. — Ну что, — сказал Антон, прикрывая здоровый глаз. — Про что будем шутить? Про то, как меня девушка била? Или про то, как мужики тупеют в коллективе? — Про второе — уже сам Дима, наверное, на районе рассказывает, — усмехнулся Арсений. — А про первое… Это опасно. Может, лучше про абсурд бытовых ситуаций? Как мелкая проблема — севший телефон, оборачивается квестом на выживание с участием друзей, девушки, соседа и МЧС, которое так и не вызвали? — Он говорил, смотря на Антона, на его синяк, на царапины. Никакого намёка на тот бред, что снился. Только усталый, помятый парень, попавший в дурацкое положение. Антон кивнул, и это было медленно и болезненно. — Да, это… это можно раскрутить. Про то, что самая страшная сила в России — не государство, а быт. Он тебя и в баню запрёт, и девушку на твою же голову настроит. И ты сидишь, промокший, вонючий, и думаешь: «И какого хуя я вообще сюда поехал?» — Они стали набрасывать идеи. Арсений записывал тезисы в телефон. Речь шла о конкретных шутках, паузах, подаче. Никаких подтекстов, никаких игр. Работа. Чистая, понятная, творческая работа. Через час, когда Оксана вернулась, они уже выстроили каркас десятиминутного сета. Антон, благодаря чаю, еде и адреналину предстоящего дела, выглядел более-менее живым, хотя синяк и не собирался исчезать. — Ну что, страдалец, готов к выходу в свет? — спросила Оксана, оценивающим взглядом окидывая своего парня. — Как никогда, — прохрипел Антон, поднимаясь. Он пошатнулся, и Арсений инстинктивно подал ему руку, придерживая за локоть. Контакт был кратким, бытовым, лишённым какого-либо намёка на кошмарную интимность. Просто помощь коллеге. — Спасибо, — буркнул Антон. — Поехали, а то Максим точно взбесится. — Они вышли на лестничную площадку. Арсений в последний раз обернулся, глядя на дверь квартиры. Никакого ужаса. Просто дверь. Оксана махнула ему рукой. — Не задерживайтесь там до ночи! И ты, — девушка ткнула пальцем в Антона, — если сегодня куда-нибудь ещё, кроме дома, поедешь, я тебя в эту баню собственноручно замурую. Насовсем. — В лифте Арсений и Антон ехали молча. Когда двери открылись в подвале, Антон, выходя, вдруг сказал: — Слушай, Арсений… Я вчера, кажется, совсем охренел в машине. Не помню, как мы до моего дома доехали. Не вёл себя как мудак? Не трепал тебе мозги? — Арсений завёл машину, и мотор отозвался ровным урчанием. — Да не, всё в порядке было. Поболтали о девчонках, о работе. Обычное дело. Ты просто вырубился почти сразу, как сел. Я тебя чуть не на руках до подъезда тащил. — Это была ложь. Ложь во спасение — его собственное и их рабочих отношений. Но произнесённая так спокойно, она стала правдой. Антон вздохнул с облегчением, откинулся на сиденье и закрыл глаза. — Слава богу. А то у меня с похмелья иногда такое чувство вины, будто я конституцию нарушил. Поехали, артист. Надо успеть, пока Максим свою истерику в юмористический номер не превратил. — Машина тронулась, увозя их от призраков вчерашней ночи, и реальных, и выдуманных — в сторону студии, яркого света софитов и чётких, прописанных шуток, где у каждой боли был свой панчлайн, а каждый кошмар рано или поздно заканчивался аплодисментами. *** Арсений осторожно вырулил автомобиль со двора на вечернюю улицу, залитую жёлтым светом фонарей. В салоне пахло горячим кофе с заправки, на которую им пришлось заехать по причине нехватки бензина в бензобаке, сигаретным мятный дымом от сигарет Шастуна и лёгким ароматом освежителя ëлочки. Одним словом это был банальный, успокаивающий запах обыденности. — Максим, наверное, уже кровью исходит, — пробормотал Антон, уставившись в потолок. Его голос был хриплым, но уже не таким разбитым. — Представляю, как он там по студии ходит, матерится на наше отсутствие и новую программу, которую мы в лучшем случае на салфетке набросали. — Зато на салфетке… Это же гениально, — Арсений ловко перестроился в другой ряд, его движения за рулём были точными и уверенными. Совершенная противоположность тому потерянному, пьяному персонажу из его сна. — Он же сам говорит: лучшие шутки рождаются в аврале. А у нас не просто аврал, а аврал с фингалом и предысторией. Это уже не стендап, а почти документальный триллер. — Антон фыркнул, и снова скривился от боли в скуле. — Ага. Документалка про двух идиотов. Главное, чтоб Оксана не пришла на шоу. Если она услышит, как я эту историю со сцены рассказываю… — он сделал выразительную паузу. — В общем, вторую серию триллера снимут уже в морге. — Держись, братан. Сегодня просто репетиция. Отработаем подачу, посмотрим, что цепляет. А там… видно будет. — Они подъехали к студии, — бывшему заводскому цеху, превращённому в творческое пространство. В огромных окнах горел свет. Арсений припарковался на свободном месте, и они вышли. Вечерний воздух был по приятному прохладен и бодрил не хуже кофе. Антон потянулся, резко застонав — всё его тело неприятно заныло после банной эпопеи. — Погнали, страдалец. Примем удар на себя. — Студия встретила их знакомой беготнëй и хаосом. Где-то на втором этаже гремела установка ударных — это репетировала местная группа. В главном зале, на импровизированной сцене, под яркой лампой ходил кругами Максим. Он был в чёрной толстовке, на его лице застыло выражение глубокого, почти философского страдания. — О, живые! — воскликнул он, увидев их. Его взгляд сразу прилип к фингалу Антона. — Боже правый, Шастун! Ты наконец-то влился в образ настоящего комика — избитого жизнью! Это новая фишка? Выходить на сцену сразу после драки? — После битвы с русской баней, Макс, — мрачно поправил Антон, плюхаясь на ближайший стул. — Это не фишка, это стиль жизни. Арсений уже в курсе. — Максим перевёл взгляд на Арсения, ища подтверждения. — И что, история хоть годная? — Годнее некуда, — кивнул Арсений, скидывая куртку. — Готовый сет минут на десять-пятнадцать. Если, конечно, наш герой сегодня сможет рот открывать, не кривясь от боли. — Смогу, блять, — проворчал Антон, но в его голосе пробивался азарт. Боль и похмелье отступали перед адреналином предстоящего действа. — Давайте уже начнём, а то я тут усну. — Репетиция пошла по накатанной, жёсткой схеме Максима. Он был режиссёром-постановщиком их шоу, и его слово было законом. Сначала — разминка. Старые, отработанные шутки, чтобы разогнать кровь и язык. — Арсений вышел на сцену первым. Под светом софитов, в пустом зале, он чувствовал себя в своей тарелке. Его монолог был слаженным, холодным, с едкой иронией. Он шутил про абсурд офисной жизни, про отношения, про мелкие бытовые катастрофы. Никаких намёков на вчерашние кошмары. Только чистая работа. — Неплохо, Попов, — крикнул Максим из темноты зала. — Но в середине сета ты немного теряешь темп. Добавь паузу перед шуткой про начальника и кофемашину. Пусть народ прочувствует весь ужас ожидания. — Понял, — коротко кивнул Арсений, делая пометку в телефоне. Затем настал черёд Антона. Он поднялся на сцену, слегка пошатываясь. Синяк под глазом в свете софитов выглядел ещё драматичнее. — Всем привет, — хрипло начал он. — Вы, наверное, думаете, что это у меня такой новый грим. Ан нет. Это автограф от… самой русской души. А если точнее — от её любимого ребëнка, бани. — Он сделал паузу. Короткую, но достаточную. И понеслось. Он рассказывал историю вчерашнего вечера, но уже не как испуганный парень, оправдывающийся перед любимой девушкой, а как комик, разбирающий на винтики абсурд собственной жизни. Про друга-армейца с «последней бутылкой на перроне». Про решение поехать на дачу «на пять минут». Про сырую баню, которая оказалась капканом. — И вот мы сидим, два взрослых мужика, — голос Антона набирал силу, жесты становились шире, несмотря на боль. — Сидим в полной темноте, паримся не от пара, а от осознания собственной идиотии. И понимаем, что единственный, кто знает, где мы — это мой друг Диман. А он, блять, сидит рядом! И мы начинаем орать. Не «помогите», а «какого хуя?!». На всю округу. Пока не пришёл соседский сын, здоровый такой мужик, взглянул на нас, на дверь, вздохнул и сказал: — Пиздец. Пейте лучше чаю. А то вас тут до утра не вытащишь. — Зал, то есть пустые стулья и Максим с Арсением, встретили эту историю смехом. Искренним, громким. История была узнаваемой, дурацкой, и Антон подавал её идеально — с самоиронией, но без жалости к себе. — Вот это да, — пробормотал Максим, когда Антон, тяжело дыша, спустился со сцены. Его глаза горели. — Вот это, блять, материал! Живой, больной, настоящий. Ты это, Шастун, в золото превратишь. Только подчистить чуть, ритм выровнять. — А Оксана? — спросил Арсений, наблюдая, как Антон вытирает пот со лба. — Она ж грозилась… — Оксана, — перебил Антон, вдруг серьёзно, — она… Она всё поняла. Когда я приполз к ней с этим фингалом, она сначала отделала меня как сидорову козу, а потом… потом просто обняла. И сказала: «Главное, что живой, дурак». И начала мазать мне этот синяк своей дорогой мазью от синяков. Так что… думаю, если я эту историю подам не как «ой, как я страдал», а как «смотрите, какого мудака жизнь наказала за тупость», она даже оценит. Может, даже посмеётся. — Мудрая женщина, — констатировал Максим. — Ладно, идиоты мои любимые. Вы сегодня отработали неплохо, учитывая обстоятельства. Попов, у тебя с серединой сета всё ещё сыровато. Шастун, тебе нужно отдохнуть и к завтрашнему прогону выглядеть человеком, а не жертвой бытового насилия. Всё, свободны. Сергея не беспокойте. Дайте человеку поболеть нормально. — Репетиция закончилась. Они вышли на улицу, где уже совсем стемнело. Усталость, приятная и творческая, накрыла их обоих. — Подвезу? — спросил Арсений, доставая ключи. — Да нет, спасибо, — Антон потянулся, разминая затëкшие мышцы. — Я пешком дойду, воздухом подышу. Оксана, наверное, ещё не спит, ждёт отчёта. Да и тебе, наверное, домой надо. — Арсений кивнул. Они стояли у машины, и между ними повисла неловкая, но уже не тяжёлая пауза. Всё несказанное, все призраки утреннего кошмара окончательно растворились в реальности совместной работы, смеха в пустом зале, конкретных замечаний Максима. — Ладно, — наконец сказал Арсений. — Иди, герой. Завтра, значит, в семь. Не проспи. — Постараюсь, — усмехнулся Антон. Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. — Арс… Спасибо. И за сегодня, и за вчера. И… за то, что не стал меня пилить за всю эту банную хуйню. — Да не за что, — Арсений махнул рукой. Его голос был спокоен и искренен. — Всякое бывает. Главное, что сет получился годный. И фингал у тебя теперь говорящий. — Антон рассмеялся, помахал рукой и зашагал в сторону дома, слегка прихрамывая. Арсений сел в машину, но не завёл сразу мотор. Он смотрел в тёмное стекло, где отражались огни города. Больше никакого страха. Никакой пустоты. Только усталость после работы и лёгкое, почти невесомое чувство стыда за свою утреннюю панику. Какой же он дурак-паникëр, честное слово. Придумал себе целую трагедию из-за пьяного сна. — Он завёл машину и поехал домой. Правда не к себе, а к больному другу, которому явно нужна была его помощь. Он это чувствовал. По радио играла какая-то старая, знакомая песня. Он прибавил громкость. Вечер был тихим, городским, обычным. И в этой обыденности, в этой возможности просто ехать домой после работы, к тому, кто всегда помогал ему, зная, что в этом нет ничего странного, постыдного и что ничего страшного не случиться, было своего рода, простая и несокрушимая ценность. А завтра будет новая репетиция. Новые шутки. И синяк под глазом у Антона, который к тому времени, наверное, уже начнёт желтеть, превращаясь из метки позора в предмет для новых, уже менее болезненных острот. Всё шло своим чередом. Как и должно было быть. *** Дом, к которому ехал Арсений, стоял в старом, тихом районе, в пятиэтажке с облупившейся штукатуркой. Он подъехал, выключил двигатель и на секунду замер, глядя на окна второго этажа. Там горел свет — приглушённый, тёплый, не похожий на яркие лампы студии. Он поднялся по лестнице, пахнущей котлетами и старым деревом, и постучал в знакомую дверь. Ему открыли почти сразу. — Арсюш, заходи, — голос был тихим, усталым, но с искренней радостью. — В дверях стояла женщина лет шестидесяти четырëх лет, в лëгком стёганом халате, с мягким, но измученным лицом. Татьяна Владимировна. Мама его друга детства, Сергея. — Татьяна Владимировна, как он? — спросил Арсений, снимая обувь. — Спит сейчас, слава богу. Днём было тяжело, температура поднималась, кашлял сильно. Сейчас вроде отпустило. — Она повела его в небольшую гостиную, заваленную книгами и медицинскими препаратами. — Спасибо, что заехал. Ему всегда лучше, когда ты появляешься. Отвлекаешь от этой всей… хвори. — Арсений кивнул, чувствуя знакомое, тяжёлое тепло в груди. Сергей был его первой и самой прочной дружбой. Они вместе выросли в этом дворе, вместе попадали в переделки, мечтали, ссорились, мирились. А сейчас он лежал тут и изредка покашливая, напоминал себе, и всем вокруг что он жив. Что его не сломать каким-то там жалким бронхитом. Мужчина всегда, когда болел — уезжал к матери. — Я на кухню пойду, чайник поставлю, — сказала Татьяна Владиммровна и вышла, оставив дверь в соседнюю комнату приоткрытой. — Арсений подошёл и заглянул внутрь. В комнате, лëжа в кровати спал Сергей. Арсений присел на стул у кровати. Он не будил друга. Просто сидел, наблюдая за его ровным, чуть шумным дыханием. Здесь, в этой тишине, пахнущей лекарствами и домашним уютом, окончательно улетучивались последние следы утреннего абсурда. Вот она, реальная боль. Реальная хрупкость. Не выдуманный кошмар про насилие, а тихое противостояние с болезнью. И рядом — реальная любовь. Мать, дежурившая у постели. И друг, приезжающий после репетиции стендапа, чтобы просто посидеть рядом. Через несколько минут Сергей пошевелился, медленно открыл глаза. Взгляд его был мутным от сна, но узнавание пришло мгновенно. — Арс… — голос был слабым, сиплым, слова давались с трудом, но в них была улыбка. — Ты… как шоу? Прости, что подвëл вас… — Арсений наклонился ближе. — Всё норм, Серëж. Мы сегодня репетировали новую программу. Антон вон недавно вообще, в баню с другом залез, дверь захлопнулась, так они там всю ночь и просидели. Теперь ходит с фингалом и шутит про это. — Сергей попытался усмехнуться, но улыбка получилась скорее кривой гримасой. — Глу…пый. Как мы… с тобой… помнишь? На стройке? — Арсений рассмеялся, тихо, чтобы не потревожить тишину комнаты. — Помню. Забрались в тот недостроенный дом, а нас сторож с собачкой запер. До утра орали. Только у нас не баня была, а бетонная коробка, и собачка не соседская, а злющая овчарка. Так что Антон ещё легко отделался. — Они помолчали. Сергей смотрел в потолок, собираясь с силами для слов. — Не гони на себя! Ты никого не подвëл, Серëг. — Вопрос, прямой и неожиданный, застал Матвиенко врасплох. — Нормально, — коротко ответил он. — Работа есть. Ребята в клубе… всë норм. Да не гоню я. Просто… просто чувствую, что из-за бронхита, подвëл вас… — с трудом повторил Сергей. Его рука, худая и слабая, шевельнулась на одеяле. Арсений, не думая, накрыл её своей ладонью. Кожа была прохладной, почти восковой. — Не надо так. Мы на тебя не сердимся. Правда. Болеть это, конечно плохо… Но кто же виноват, что такое бывает, м? — спрашивает Арсений, а его рука продолжает лежать на руке друга. — К тому же, у тебя есть люди, которым приятно о тебе заботиться. мать. И мы… твои комики-дураки. — Эти простые, рваные слова, сказанные с таким трудом, прозвучали для Матвиенко громче любого смеха в студии. — Я как бы не собираюсь помирать, Попов! — Возмутился тот, но руки своей не убрал, продолжая смотреть в голубые глаза. — У меня бронхит. Бро-нх-ит! А не какая-то там редкая ебала, из-за которой люди хватают кредиты на миллиардные суммы. Так что, будь хорошим другом: не рой мне могилу, раньше времени. Договорились? — Мужчина громко кашляет и ждëт ответа. Именно эти его слова, сняли с Арсения последний, неосознаваемый до этого пласт стыда — не за утренний сон, а за саму свою отстранённость от жизни, за этот внутренний страх снова открыться и снова получить боль. — Ладно, старина, не умничай, — пробормотал Арсений, чувствуя ком в горле. — Тебе беречь силы надо. Вот чай, наверное, готов. Будем пить? — Сергей кивнул, и в его глазах мелькнула тень прежнего, озорного блеска. Того самого, с которым они двадцать лет назад носились по этому двору. Татьяна Владимировна принесла им чай. Они пили его втроём, в тихой комнате, говоря о пустяках — о погоде, о новой книге, которую Сергей слушал в аудиоформате. Никакой тяжести. Просто жизнь, которая продолжалась даже здесь, в этих стенах. Когда Арсений уезжал, было уже за полночь. Татьяна Владимировна, провожая его в прихожей, сжала его руку в своих тёплых, жилистых ладонях. — Спасибо тебе, сынок. Ты для него — как глоток воздуха. Настоящего, свежего. — Да что вы, Таня Владимировна… — Арсений смутился. — Он скоро ввздоровет. Это несерьëзно. — Нет, правда. Он о тебе беспокоится. Говорит, ты слишком в себе замкнулся. Так что… приезжай. Чаще. Если не ко мне, когда он тут лежит больной, то как минимум в его квартиру. Ему там одному ужасно тоскливо. — Обязательно, — пообещал Попов, и это было не просто вежливой фразой. — Дорога домой казалась ему теперь другой. Не побегом от кошмара, а возвращением. В машине было тихо, радио он выключил. В голове, вместо тревожных картинок, крутились обрывки фраз. Слова Сергея: «Я вас подвëл. Не рой мне могилу…». Слова Антона в студии, полные самоиронии и жизни. Даже язвительные замечания Максима о ритме. Он зашёл в свою пустую, но чистую квартиру. Бросил ключи на тумбочку. Подошёл к окну. Город спал. Где-то там был Сергей, бьющийся с болезнью на равных условиях. Антон, зализывающий банные раны рядом с Оксаной. И Максим, наверно, уже строчивший план завтрашней репетиции. И был он. Арсений Попов. С его пьяными кошмарами, стыдом, страхом одиночества. Но также, — с его работой, с его старым, самым верным другом, с коллегами, которые, несмотря ни на что, стали чем-то вроде братства. Он поймал своё отражение в тёмном стекле. Оно было усталое, но спокойное. Больше не пустое. — Всë будет хорошо. Нужно, просто подождать, — эхом отозвалось внутри. — Завтра действительно будет новая репетиция. Новые шутки. Новый день. И он, пожалуй, проживёт его. Не убегая от призраков, а просто живя. Пока может. Это и правда была простая и несокрушимая ценность. Самая главная из всех прочих. «Январь научил меня жить. Февраль научил меня ждать. И всем было ясно, что мы постоянно врëм. Мы были близки, но притворялись чужими Если я вдруг исчезну, ты ни причëм». © Смысловые галлюцинации. Альбом: Большие планы. Трек: Апрель. *** Всë тот же 2015-й год. Среда: четырнадцатое января. Старый Новый год. С момента последнего разговора Сергея с Арсением прошло ровно тринадцать дней. Столько же и с последней репетиции ребят. Максим что-то бубнил под нос, смотрел на троицу задумчивым взглядом, а когда те интересовались у него, всё ли хорошо, он молча кивал в согласии и снова бросал изучающий взор в сторону друзей. У Антона тоже наступили в жизни перемены. По большей части это касалось его отношений с Оксаной, которая в последние две недели ходит вся такая загадочная, а улыбка девушки сияла ярче всех праздничных огней на уличной ёлке. — Шаст, ты чего такой задумчивый? — раздаëтся неожиданно за его спиной голос Сергея. Антон даже не поворачивается, когда слышит его, и продолжает смотреть в потолок собственной квартиры. Оксана же крутится сейчас на кухне, готовя праздничные салаты. Максим ушëл как час в ближайший магазин у их дома, чтобы выбрать самое вкусное шампанское, а Арсений где-то сидит в квартире, отдельно ото всех, и распутывает гирлянду. — — Да так, — отмахивается Шастун, нехотя поднимаясь с дивана. — Думаю. — Сергей плюхается рядом, закидывая руки за голову. От него пахнет свежим воздухом и хвоей. — О чëм мыслишь, мыслитель? — подкалывает он, слегка толкая Антона плечом. — Да ни о чëм особенном, — Антон пожимает плечами, пытаясь скрыть неловкость. На самом деле, он уже несколько дней подряд думает об одном и том же — о том, как быстро летит время, и о том, что через несколько часов наступит пора провожать Старый Новый год, а он до сих пор не чувствует нужного настроения. Сергей хмыкает, но не настаивает. Вместо этого он тянется к пульту и включает телевизор. На экране сразу же появляется реклама, но молодой человек её уже не видит. Он снова уходит в свои мысли, пытаясь отыскать внутри себя хоть искру волшебства. Может, стоит помочь Оксане на кухне? Или, может, Арсений наконец разобрался с гирляндой, и можно будет украсить квартиру? Но даже от этих мыслей ему не становится теплее на душе. Кажется, будто что-то важное ускользает от него, и он никак не может это поймать. В комнате становится шумно от звуков телевизора, но Антон всë равно слышит тиканье часов. Каждый тик словно подчëркивает уходящее время, усиливая его тревогу. Он чувствует себя зрителем в театре собственной жизни, наблюдающим за тем, как остальные актëры вокруг него вовлечены в праздничную суету, а он сам остаëтся безучастным. Арсений, наконец распутывает провода с огоньками-сосульками, приходит в гостиную и замирает на месте, замечая задумчивость одного из друзей. Выключает телевизор и отдаëт гирлянду как переходящий приз, Сергею. Тот слабо улыбается и уходит сам её вешать. Тишина давит на уши, но в то же время позволяет Антону услышать самого себя. — Может, прогуляемся? — вдруг предлагает Попов. — Сходим на каток, выпьем глинтвейна. — Антон смотрит на него с благодарностью. Кажется, Арсений всегда знает, что ему нужно, даже когда он сам этого не понимает. Он кивает, соглашаясь. Возможно, немного свежего воздуха и компании друга это именно то, что ему сейчас нужно. Они выходят на улицу, и морозный воздух щиплет щëки. Вокруг всë сияет огнями и украшениями. Слышны смех и праздничные мелодии. Антон делает глубокий вдох и чувствует, как внутри начинает зарождаться что-то тëплое. Может быть, новогоднее волшебство все-таки существует, и оно просто ждало подходящего момента, чтобы проявиться. На катке царила атмосфера безудержного веселья. Лёд искрился под светом разноцветных гирлянд, а в воздухе пахло ëлками и корицей. Антон неуклюже надевает коньки, чувствуя себя немного неловко среди уверенно скользящих пар и заливисто смеющихся детей. Арсений подхватывает его под руку, и они медленно начинают двигаться по льду. Поначалу Антон чувствует скованность, но постепенно, набирая скорость, он начинает расслабляться. Ветер свистит в ушах, а румянец заливает щëки. Он забывает о своих тревогах, сосредотачиваясь на том, чтобы удержать равновесие и не упасть. Старший мужчина шутливо подбадривает его, и вскоре они уже вместе нарезают круги по катку, смеясь и перекрикивая громкую музыку. После катания они согреваются горячим глинтвейном в уютном кафе рядом с катком. Антон чувствует приятное тепло, разливающееся по всему телу. Он смотрит на друга и понимает, как ему повезло иметь такого человека, как он. Друга, который всегда рядом, в любой ситуации, и который умеет своей простотой и заботой развеять любую грусть. Вечер подходит к концу, и Антон чувствует себя совершенно другим человеком. Тревога отступила, уступив место лëгкости и благодарности. Новогоднее волшебство всë-таки существует, и оно проявляется в простых вещах: в тëплой компании товарища, в искрящемся льде, в запахе корицы и в ощущении радости, которое рождается внутри, когда ты позволяешь себе просто жить и наслаждаться моментом. Он улыбается, глядя на заснеженные улицы, и понимает, что впереди его ждëт что-то новое. Что-то полное новых возможностей и надежд. *** — А Антон? Он знает? — тихо спрашивает Максим, уже пришедший в квартиру, и кивает в сторону лежащего на столе перед ними теста на беременность. — Нет. Он не знает, Макс. Я боюсь… Боюсь его реакции, слов, которые, возможно, мне не понравятся. Боюсь, что если он обо всём узнает, бросит меня. Нет, у нас в отношениях всё хорошо, просто… Просто я не знаю, что будет завтра, — девушка убирает тест обратно в передний карман фартука и запускает руки в волосы, тихо шмыгая носом. Она и правда боится, и от этого её слегка потряхивает. Максим молча встаёт, берёт со стола кружку с изображением зодиакального знака Овна и, подойдя к газовой плите, раздумывает несколько секунд о чём-то своём. Потом берёт в руки чайник, наливает воды в кружку, тихо ставит чайник на место и возвращается к подруге, садясь обратно и пододвигая кружку к ней. Оксана молча смотрит на это, подняв заплаканные глаза, и, поблагодарив друга за поддержку, берёт дрожащей рукой кружку и начинает медленно пить, делая небольшие глотки. — Спасибо тебе, Заяц. Повезёт же твоей будущей девушке. — Тот смущённо машет рукой, мол, «да брось», а потом улыбается и, приблизившись к блондинке, осторожно вытирает солёные слёзы с её лица. В этот момент их и застаёт удивлённый Шастун. — Что здесь происходит? — Антон стоит в дверях, взгляд мечется между Оксаной и Максимом. В голове роятся тысячи вопросов, но ни один не складывается в цельную картину. Любимая девушка плачет, друг вытирает ей слёзы… Неужели он что-то пропустил? — Тох, всё не так, как ты подумал, — Оксана поспешно вытирает глаза тыльной стороной ладони, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрожит. — Макс просто… просто утешал меня. — Антон хмурится, подходит ближе и смотрит на них вопросительным взглядом. — А что случилось? Почему ты плачешь? — Он смотрит прямо в глаза Оксане, ища ответ. — Да так, ерунда, — Оксана опускает взгляд, нервно теребя край фартука. — Просто… женские проблемы. — Максим понимает, что пора вмешаться. — Антон, давай я тебе потом всё объясню. Оксане сейчас нелегко, — он встаёт и направляется к выходу. — Я, пожалуй, пойду покурить схожу, и вернусь. — Антон хватает его за руку. — Нет уж, стой. Если это касается моей будущей жены, я имею право знать. Что здесь происходит, Макс? Говори! — Это не моя тайна, прости, дружище, — вежливо говорит тот и, освободившись от хватки Шастуна, выходит в коридор, где встречает Арсения. Тот ничего ему не говорит и беспрепятственно помогает выйти из квартиры, после чего сам проходит в гостиную, где за праздничным столом сидит Сергей и, поедая крабовый салат, прислушивается к разговору на кухне. — А это даже интереснее сериалов на телеканале «Домашний». О! Привет, Арсюх. Присаживайся! Будем вместе жрать крабовый, — он кивает на салат в общей салатнице и потом улыбается. — И как старые бабки следить за жизнью молодых. *** Антон переводит взгляд с двери на заплаканную Оксану. «Будущая жена…» — эхом отдается в голове. Он сделал ей предложение, но это было так давно, они даже не обсуждали дату свадьбы. Сейчас, глядя на её растерянное лицо, Антон чувствует, как внутри нарастает паника. — Оксан, пожалуйста, скажи мне, что происходит, — тихо просит он, стараясь унять дрожь в голосе. Он подходит ближе, присаживается на корточки рядом с её стулом и берет женскую руку в свою. — Что случилось, милая? — Оксана поднимает на него взгляд, полный слёз и смятения. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же замолкает, словно не в силах выдавить из себя ни слова. В этот момент Антон замечает что-то странное в её движениях, в том, как она нервно теребит край фартука. Неужели… — Ты беременна? — выдыхает он, и слова эти повисают в воздухе, тяжёлые и невысказанные. Оксана вздрагивает и отворачивается, подтверждая его догадку. Антон медленно встаёт, отходит на шаг назад и смотрит на неё, пытаясь осознать услышанное. В голове смешались радость, страх и непонимание. Он станет отцом? Но готов ли он к этому? Готова ли она? Тишина в комнате становится почти осязаемой. Антон чувствует, как его сердце колотится в груди, словно пойманная в клетку птица. Слова Оксаны, так и не произнесëнные вслух, звучат громче любого крика. Беременна. Ребëнок. Он станет отцом. Эти мысли вихрем проносятся в его голове, сталкиваясь друг с другом и порождая хаос. С одной стороны, его переполняет глупая, почти мальчишеская радость. Будет маленький, его ребëнок, продолжение его самого. С другой — парализующий страх. Страх ответственности, страх не оправдать надежд, страх изменить свою жизнь до неузнаваемости. Он смотрит на Оксану, её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Она кажется такой хрупкой и беззащитной, а он чувствует себя абсолютно беспомощным. Он должен что-то сказать, что-то сделать, но слова словно застряли в горле, а ноги приросли к полу. Всë, что он сейчас может, это смотреть на неë и пытаться понять, что она чувствует. Страх? Отчаяние? Облегчение? Антон делает глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. Он подходит к Оксане, аккуратно берет её за подбородок и поворачивает к себе. Еë глаза полны слëз, но в них он видит и что-то ещë. Надежду. — Зайка, — говорит он тихо, — всë будет хорошо. Мы справимся. Я люблю тебя. Мы будем вместе. — В этот момент Антон понимает, что страх никуда не делся, но рядом с ним появилась уверенность. Уверенность в том, что вместе они смогут пройти через все трудности и станут настоящей семьей. *** Вселенная за окном была неправдоподобно тихой, будто затаив дыхание. На кухне, за тонкой стенкой, клокотал скандал, доносясь приглушëнными обрывками фраз и тяжёлым молчанием. Арсений стоял в дверях гостиной, не в силах сделать ни шагу. Его тело было неподвижным, но внутри всё сжималось в ледяной, болезненный ком. Он смотрел на Сергея, который, развалившись на диване, с аппетитом уплетал салат, и чувствовал, как знакомое, тошнотворное чувство пустоты подступает к горлу. Сергей, заметив его, оживился. — Ну чего встал? Говорю же, иди к нам! — он ткнул ложкой в салатницу. — Смотри, какой спектакль разыграли. Оксана ревёт, Максим по-джентльменски утешает, Антон в роли ревнивого Мавра… Прямо мыльная опера. Садись, будем болеть за наших. — Арсений не двигался. Каждое слово Сергея падало на него, как тяжёлая капля, оставляя ожог. Этот цинизм, эта лёгкость, с которой он превращал боль близких в развлечение, казались Арсению теперь не просто глупостью, а чем-то уродливым и чужеродным. — Серёж… — голос Арсения прозвучал тихо и хрипло, будто он долго не пользовался им. — Как ты можешь? — А что? — Сергей наконец оторвался от салата, поднял на него удивлённые глаза. — Реальная жизнь интереснее любого кина. Тем более, наша. Мы же одна семья, нам всё можно. И посмеяться друг над другом тоже. — «Семья». Слово ударило Арсения с новой силой. Именно поэтому ему было так невыносимо больно. Он подошёл к столу, но не сел. Руки его, холодные и чужие, бесцельно опустились вдоль тела. — Они там не «разыгрывают спектакль», Серёж. Там реальная боль. Там страх. Там, возможно, чья-то жизнь сейчас меняется навсегда. А ты… ты жуёшь салат и смотришь, как на шоу. — Сергей нахмурился, отложил ложку. Его брови поползли вверх в привычной манере, выражающей недоумение и лёгкое раздражение. — Ты чего такой пафосный? Опух, что ли? Всегда же подкалывали друг друга. Антоха сам сто раз над моими проблемами ржал. Что теперь, ханжой стал? — Арсений закрыл глаза на секунду. Перед ним всплывали картинки: тот же самый каток час назад, Антон, наконец расслабившийся, счастливый, его собственные шутки, которые тогда казались уместными. И теперь — этот раздавленный, испуганный голос за стенкой. Между этими двумя моментами пролегла пропасть, а Сергей будто не видел её. — Это не подколки, Матвиенко, — Арсений говорил медленно, вытаскивая слова из какой-то глубины, где клубилась усталость. — Подколки это когда у человека ширинка расстёгнута. А когда у человека… — он кивнул в сторону кухни, — когда решается что-то главное, и ему страшно… Сидеть и смаковать это… это подлость. Понимаешь? Подлость. — В гостиной повисла тишина, которую теперь не заполнял даже звук телевизора. Сергей смотрел на него непонимающим, почти обиженным взглядом. Он отодвинул тарелку, провёл рукой по волосам. — Я не смаковал, блин. Я просто… Не лезть же мне туда со своими советами. Это их дело. Я тут при чём? — При том, что ты друг! — голос Арсения впервые за вечер сорвался, став громче и резче. Он тут же сжал кулаки, стараясь взять себя в руки. — При том, что ты не посторонний зритель в зале! Ты либо помогаешь, либо молчишь, либо просто… будь рядом, без этих комментариев! А не превращаешь их горе в фон для своего ужина. — Он чувствовал, как дрожь поднимается от колен к животу. Это была не просто злость на Сергея. Это было отчаяние от того, что пропасть между ними, которая зияла уже давно, сегодня обрела такие чёткие, неопровержимые очертания. Они говорили на разных языках. Сергей жил в мире простых, бесхитростных реакций и плоских шуток. Арсений же нёс в себе этот тяжёлый груз, — груз понимания сложности всего, груз ответственности за каждое сказанное слово, груз боли, которую он чувствовал, как свою собственную. — Ты вообще меня слышишь? — почти шёпотом спросил Арсений. — Или тебе просто всё равно? — Сергей встал с дивана. Его лицо стало серьёзным, но в глубине глаз читалась не растерянность, а скорее досада на испорченный вечер. — Слышу. Слышу, что ты на меня орëшь из-за какой-то ерунды. Оксана плачет, ну и что? Помирятся. Всё у них будет хорошо. А ты тут драму разводишь, как будто я предатель какой. — «Ерунда». Вот оно, ключевое слово. Для Сергея это было ерундой, временной бурей в стакане воды. Для Арсения, слушающего этот приглушённый плач, это была вселенная, которая трещала по швам. Он больше не мог. — Ладно, — тихо сказал Арсений, и в этом слове была вся его опустошённость. — Делай как знаешь. — Он развернулся и вышел в прихожую. Не стал надевать куртку, просто накинул её на плечи. Ему нужно было на воздух. Нужно было, чтобы этот морозный, колючий воздух выжег из лёгких уютную, предательскую атмосферу этой квартиры, запах ëлки и салата, смешавшийся с запахом слёз и непонимания. За дверью он прислонился к холодной стене. Из груди вырвался сдавленный, тяжёлый звук, не то вздох, не то стон. Он чувствовал ледяное одиночество, пронзительнее, чем январский мороз. Он только что потерял что-то важное. Не друга, может быть, ещё нет. Но потерял иллюзию, что они по-прежнему близки. Январь научил его жить. А этот вечер, этот «старый» Новый год, научил его чему-то новому — тому, что иногда самые близкие люди оказываются на разных берегах реки, и течение слишком сильное, чтобы его переплыть. И тишина, наступившая после хлопнувшей двери, была красноречивее любых слов. *** Арсений стоял на лестничной клетке, прислонившись лбом к ледяному стеклу оконного проёма. Дыхание замирало на поверхности, образуя мутный круг. Внизу, во дворе, тихо сияли гирлянды на облезлой ёлке, и этот искусственный свет казался ему сейчас бесконечно грустным. Дрожь, что трясла его изнутри, постепенно утихала, сменяясь тяжёлой, свинцовой усталостью. Казалось, он мог бы простоять так всю ночь, превратиться в ледяную статую, и это было бы даже кстати. Никаких больше слов, никаких невыносимых несовпадений. Скрип открывающейся двери заставил его вздрогнуть, но он не обернулся. Шаги, тяжёлые и неуверенные, приблизились и замерли в метре от него. — Арс… — голос Сергея прозвучал непривычно глухо, без привычной басовитости и бравады. Арсений молчал. Он слышал, как Сергей переминается с ноги на ногу, слышал его прерывистое дыхание. Молчание затягивалось, становясь густым и плотным, как смола. — Я… я пошёл за тобой, — наконец выдавил Сергей, и в его голосе прозвучала та самая, редкая неуверенность, которую Арсений слышал может быть раз пять за всё время их дружбы. — Зачем? — спросил Арсений, не отрываясь от окна. Его собственный голос был плоским и безжизненным. — Там же спектакль. Пропустишь кульминацию. — Заткнись, — отрезал Сергей, но без злобы. Скорее, с усталой обречённостью. Потом вздохнул, и этот вздох был похож на стон. — Ладно. Ты прав. Я повёл себя как последний… как мудак. Доволен? — Арсений медленно повернулся. Сергей стоял, опустив голову, руки глубоко засунуты в карманы тонкой спортивной куртки. Он не смотрел в глаза. — Мне не нужно, чтобы ты признавал, что ты мудак, Серёжа, — тихо сказал Арсений. Ему вдруг стало жалко их обоих — и себя, раздавленного этой тонкой душевной организацией, и Сергея, этого большого, неуклюжего медведя, который вдруг понял, что наступил кому-то на лапу, но не знает, как загладить вину. — Мне нужно… чтобы ты понял. Просто понял, почему мне было так больно это слышать. — Сергей поднял голову. В тусклом свете лампочки на лестнице его лицо казалось осунувшимся, постаревшим. — Я не думал, что тебя так заденет, — пробормотал он. — Честно. Мне казалось, мы все свои, можно расслабиться, не церемониться… — «Не церемониться» — это когда ты обзываешь Антона «лопухом» за то, что он на катке упал, — перебил его Арсений. Голос его начал снова набирать силу, не громкую, а внутреннюю. — А когда за стенкой человек решает, рожать ли ему ребёнка, боится, плачет… это не «свои». Это святое. Понимаешь? Есть вещи, над которыми не смеются. Даже свои. Особенно свои. — Сергей молча кивнул, глотая судорожно воздух. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая с него маску беззаботности. — Знаешь, откуда у меня это? — неожиданно спросил Сергей, и его взгляд ушёл куда-то в сторону, в темноту лестничного пролёта. — В моей семье… У нас всё всегда было «по приколу». Папа над мамой ржал, когда у неё работа не клеилась. Мама папе припоминала все его косяки за праздничным столом при гостях. Они так общались. Не ругались, нет. Шутили. Но шутили жёстко. И я думал… я думал, это норма. Что так и надо. Что если не шутить над проблемами, то они тебя задавят. — Арсений слушал, и лёд в его груди начал медленно таять, обнажая острую жалость. Он видел перед собой не самоуверенного Серёгу, а того самого мальчишку, который впитал эту токсичную норму как единственно возможную. — Это не норма, Серёж, — очень мягко сказал Арсений. — Это защита. Хреновая, кривая защита. Ты боишься показать, что тебе не всё равно, что тебе страшно или больно за другого, вот и прикрываешься шуткой. Как щитом. — Сергей резко кивнул, снова опустив виновато голову вниз. Плечи его напряглись. — Да. Наверное. А сегодня… Сегодня я увидел её лицо. Оксанино. Когда она Максу всё рассказывала, а я из-за двери подслушивал. Она же вся изошлась… И мне стало… не по себе. Прямо физически нехорошо стало. А вместо того чтобы выйти и сказать что-то человеческое, я… я полез за салатиком. И начал эту дурацкую речь тебе толкать. Чтобы заглушить этот… этот дискомфорт внутри. — Он замолчал, и тишина снова заполнила пространство, но теперь она была другой. Не враждебной, а тяжёлой, исповедальной. — Я испугался, — выдохнул Сергей, и это признание, видимо, стоило ему неимоверных усилий. — Испугался их взрослости. Их серьёзности. Антон — будущий отец, блин. А мы? А я? Мы что, так и будем дальше на репках бухать и ржать над тупыми анекдотами? И я… я отстранился. Сделал вид, что это комедия. Потому что если это трагедия или драма, то мне придётся как-то меняться. А я не знаю как. — Арсений сделал шаг вперёд и положил руку на его плечо. Куртка была холодной на ощупь. — Никто не знает, как меняться, — сказал он. — Все просто делают следующий шаг. И тот, кто шутит, тоже боится. Просто боится по-другому. Сегодня ты сделал плохой шаг. Отстранился. Но ты же вышел за мной сейчас. Вот он, следующий шаг. Неидеальный, кривой, но шаг. Не в сторону, а вперёд. — Сергей наконец посмотрел ему в глаза. В его взгляде была растерянность, стыд и какая-то новая, недетская серьезность. — Прости, Арс. Правда. Не за то, что я мудак, а за то, что ранил тебя. И за то, что предал… ну, их там. Я это понял. Сейчас. — Меня простить легко, — Арсений слабо улыбнулся. — Со мной сложно только рядом стоять. А вот им… Им, может, нужна не твоя бравада, а просто твоя тихая поддержка. Просто присутствие. Без шуток. — Я попробую, — пообещал Сергей, и это звучало как клятва. Он глубоко вздохнул, выпрямился. — Пойдём назад? Там… там наверное уже всё выяснилось. Им, наверное, не до нас. Но… мы должны быть рядом. Да? — Да, — согласился Арсений. — Должны. — Они стояли ещё мгновение, и прежняя стена между ними рухнула, обнажив не идеальную, но живую и хрупкую основу их дружбы. Она теперь выглядела иначе. Не такой броской и громкой, но более прочной. — Знаешь, что я думаю? — тихо спросил Арсений, уже поворачиваясь к двери. — Что? — Январь научил нас жить. А этот старый Новый год, кажется, учит нас быть настоящими. Даже если это страшно и неудобно. — Сергей хмыкнул, но на этот раз в его хмыканье не было и тени насмешки. Было понимание. — Ага. Учит. Пойдём, настоящий, — он толкнул Арсения плечом, уже по-доброму, по-старому. — А потом, если что, я первый пойду и принесу Оксане это её проклятое шампанское. И скажу… скажу что-нибудь нормальное. Обещаю. — Они вошли обратно в квартиру, где пахло ёлкой, слезами и надеждой. Тишина в гостиной теперь была не тревожной, а умиротворённой. Из кухни доносился тихий, ровный разговор Антона и Оксаны. Сергей встретился взглядом с Арсением, кивнул и, сбросив куртку, твёрдыми шагами направился на кухню, — не зрителем, а участником. Арсений остался в дверном проёме, чувствуя, как тяжёлый камень с души наконец скатывается. Было ещё страшно за всех, за будущее, за хрупкость этого всего. Но он больше не чувствовал себя одиноким на своём берегу. Они, хоть и с опозданием, но переплывали эту реку вместе. *** Сергей остановился на пороге кухни, сделав глубокий, почти шумный вдох, как ныряльщик перед погружением. Антон и Оксана сидели за столом, держась за руки. Их лица были заплаканы, но больше не выражали паники, а наоборот её место заняла тихая, усталая решимость. Оксана увидела его первой и слегка вздрогнула, инстинктивно потянувшись к карману фартука, где лежал тест. — Серёж… — начала она, но он поднял руку, прося остановиться. — Стой. Сначала я, — его голос прозвучал негромко, но очень чётко, без обычной буффонады. Он подошёл к столу и упёрся ладонями в столешницу, глядя попеременно то на Антона, то на Оксану. — Я только что выслушал от Арсения такую взбучку, что, кажется, мозги на место встали. Ненадолго, но встали. — Он попытался натянуть улыбку, но получилось скорее гримаса. — Я вёл себя как последний эгоист и кретин. Вы тут… вы решали что-то огромное. А я… я сделал вид, что это спектакль для моего развлечения. Простите. Оксана, Антон, простите меня. Я не хотел вас… обесценить. Я просто струсил. — Антон смотрел на него широко раскрытыми глазами. Оксана же, после секунды молчания, тихо спросила: — Струсил? Чего? — Взрослеть, — честно выпалил Сергей. Он выпрямился, снова засунув руки в карманы джинсов. — У вас всё по-настоящему. Свадьба скорая, теперь вот… ребёнок. А я всё тот же клоун с репетиционной базы. И вместо того чтобы радоваться за вас, я испугался, что останусь на обочине вашей новой, серьёзной жизни. Вот и повёл себя как дурак. Антон медленно поднялся, подошёл к Сергею и, не говоря ни слова, обнял его за плечи. Это были крепкие, мужские объятья, больше похожие на захват. — Идиот, — прохрипел Антон ему прямо в ухо, но в голосе его не было злобы, только облегчение. — Кто тебе сказал, что мы тебя бросим? Нам, наоборот, все друзья понадобятся. Особенно такие… опытные дядьки. — Он отпустил Сергея и посмотрел на Оксану. Она улыбнулась, и это была первая по-настоящему лёгкая улыбка за весь вечер. — Спасибо, что сказал это, Серёжа, — тихо проговорила она. — И не называй себя клоуном. Ты — наш друг. И нам очень важно, что ты здесь. Правда. — Сергей кивнул, сглотнув вязкий комок в горле. Ему было неловко, непривычно от этой искренности, но вместе с тем на душе стало светло и просторно, как после грозы. — Так, — выдохнул он, откашлявшись. — Раз уж я тут «опытный дядька», моя первая рекомендация: — нельзя будущей маме на нервах сидеть в Новый год. Я пойду… я принесу то шампанское, которое Макс купил. Выпьем по символическому глоточку. За вас. За будущее. Или не будем пить, а просто… откроем и послушаем, как оно шипит. Как символ. — Антон рассмеялся, а Оксана кивнула, и в её глазах блеснула благодарность. Сергей, уже без тени прежней напускной небрежности, направился к холодильнику. Вернувшийся Максим застал уже другую атмосферу. Неловкость растаяла, как иней на окне от дыхания. Стол был накрыт, шампанское в бокалах искрилось пузырьками. Арсений помогал Оксане накрывать стол, а Сергей и Антон тихо о чём-то говорили в стороне, и на лицах у обоих были спокойные, умиротворённые улыбки. — А я тут один по морозу бродил, как сирота казанская, — с преувеличенной обидой в голосе заявил Максим, снимая куртку. — А у вас тут уже мир, дружба, жвачка. — Заяц, иди сюда, — позвала его Оксана, и в её голосе снова звучала тёплая, почти прежняя легкость. — Всё в порядке. Всё хорошо, правда. — Максим, встретившись взглядом с Антоном и получив от него короткий, кивок, смягчился. Он подошёл, обнял Оксану за плечи и тихо спросил: — Принял? — Она в ответ лишь счастливо кивнула. Празднование пошло своим чередом. Без прежней истеричной весёлости, но с какой-то новой, глубинной теплотой. Они говорили о будущем, строили планы, вспоминали смешные случаи с репетиций. Антон не отпускал руку Оксаны, а та, казалось, светилась изнутри. Когда часы стали приближаться к полуночи, Арсений неожиданно встал и вышел в прихожую. Он вернулся с небольшой, аккуратно упакованной коробкой в руках. — Оксан, это тебе, — сказал он, немного смущённо протягивая ей коробку. — Я… давно купил. Думал подарить просто так. Но сейчас, кажется, момент самый подходящий. — Оксана с любопытством развязала ленту и открыла крышку. Внутри, утопая в мягкой ткани, лежал плюшевый медведь. Небольшой, очень упитанный, с добрыми стеклянными глазами и смешными торчащими ушами. Он был не коричневый, а нежно-кремового, почти ванильного цвета. — Ой, какой пухляш! — воскликнула она, достав его и прижимая к щеке. Медведь был невероятно мягким. — Арсений, спасибо! Он очаровательный! — Сергей, заглянув через её плечо, вдруг фыркнул, а потом рассмеялся, но на этот раз смех был добрым и узнающим. — Боже, да это же наш «необычная плюшка»! — воскликнул он, обращаясь к Максиму. Максим присмотрелся, и на его лице тоже расплылась улыбка. — Точно он! Арсюх, ты что, того самого, из нашего чата, материализовал? — Арсений покраснел, но тоже улыбался. — Ну, вы его так разрисовали в тот раз в мемах… Так издевались над бедным плюшевым зверем. Звали его «необычная плюшка за свои деньги», — объяснил он Оксане и Антону. — И я решил, что он должен быть у нас. Как талисман всех наших тупых и не очень шуток. — Помнишь, мы тогда час ржали, что он похож на Макса, когда тот просыпается? — вставил Сергей, тыча пальцем в медведя. — Такая же сонная и удивлённая морда! — А я говорил, что он как Антон, когда тот пытается вспомнить текст на сцене! — добавил Максим. Все засмеялись, включая Антона. Медведь, этот нелепый «необычная плюшка», вдруг стал живым воплощением их общей истории, их глупого, порой нелепого, но такого родного общения. Он был мостиком между прошлым, где они были просто пацанами из группы, и настоящим, где они становились будущими мужьями, отцами, более взрослыми и ответственными людьми. — Вот и отлично, — сказала Оксана, усаживая медведя по центру стола, рядом с салатником. — Пусть охраняет наш праздник. И нашего будущего малыша. Он теперь наш семейный талисман. — В полночь они встали в общий круг. Бокалы со шипящим шампанским и соком поднялись в тихом, но очень тёплом тосте «За будущее!». Зазвонили телефоны, за окном захлопали негромкие частые хлопушки. Арсений смотрел на лица друзей, освещённые мягким светом гирлянды. Он видел спокойствие Антона, тихую радость Оксаны, задумчивую улыбку Максима и нового, более серьёзного Сергея, который сейчас чокался с Оксаной, что-то ей шепча на ухо, от чего она улыбалась. «Январь научил меня жить», — вспомнились ему слова песни. А этот вечер научил, что жить это значит не бояться быть разным. Быть и «необычной плюшкой», и взрослым, ответственным человеком. Быть рядом, даже когда страшно. И прощать, когда ошибаются. Он поймал взгляд Сергея и кивнул ему. Тот в ответ подмигнул. Всё было хорошо. Старый год уходил, унося с собой обиды и непонимание. А новый, пусть и «старый», но уже их общий, взрослый, настоящий, только начинался. И начинался он с тихой семейной теплоты посреди январской ночи, под охраной упитанного плюшевого медведя. Закономерный переезд и неожиданное предложение, от которого невозможно отказаться. Душный воздух кафе был густ от запаха старого кофе и немой обиды, висящей между троими. Сергей метался взглядом между Арсением и Антоном. Арсений, упершись лбом в стекло, мрачно наблюдал за тем, как за окном стелится питерская слякоть. Антон же, сгорбившись, ушел с головой в экран телефона. Его палец судорожно скроллил ленты своих соцсетей - вверх-вниз, вверх-вниз, - будто в этом бесконечном промотывании фоток и видосов, таился ответ на все вопросы. Он был не здесь. Он был в цифровом укрытии, куда не долетали ни тягостные паузы, ни невысказанные слова. Сергей, чувствуя, как у него внутри всë сжимается в один тугой, тревожный узел, негромко, но отчëтливо прокашлялся. Звук был похож на щелчок выключателя. Антон вздрогнул, как будто его ударили током. Его глаза, стеклянные от синего свечения экрана, метнулись к друзьям, поймали взгляд Сергея - усталый, требовательный, и тут же отпрянули, полные вины. Он резко заблокировал телефон и шлëпнул его на липкую столешницу дисплеем вниз, словно хоронил улику. – Спасибо, Шаст. Я, блять, могу продолжить, или ты там судьбу мира в «Instagrame» решаешь? – голос Сергея прозвучал резче, чем он планировал. В нëм слышались усталость и накопленное раздражение. Арсений медленно оторвался от окна, бросив на Сергея тяжëлый, уставший взгляд. Антон лишь виновато мотнул головой: – Да-да, конечно. – Сергей сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Воздух показался ему тягучим и сладковатым. – В общем, мне предложили работу, в Москве. – выдохнул он, стараясь говорить ровно. Он выдержал паузу, наблюдая, как эти многотонные слова, словно камни, падают в тишину. – Арсений перестал рисовать пальцем на запотевшем стекле. Антон замер, уставившись в потолок. – Зарплата… там просто пиздец какие цифры. В полтора раза больше, чем тут. И лифт, Арс, понимаешь? Не потолок из хрусталя, а, блядь, лифт. Наверх. Перспективы… – Сергей махнул рукой, не в силах подобрать слова. – Но это значит переезд. Полный. Нахуй из Питера. – Слово «переезд» повисло в воздухе тяжëлым, осязаемым облаком. Арсений, который до этого молча изучал узоры на замызганной поверхности стекла, поднял на Сергея взгляд. В его голубых, всегда насмешливых глазах плескалась буря. С одной стороны - дикое, неподдельное удивление, а под ним, на дне, клубилась знакомая Сергею серая тревога. Тревога перемен, тревога пустоты. Антон же будто физически переваривал информацию. Его лицо сначала выражало полное непонимание, потом лëгкое недоумение, и лишь через несколько секунд, щемящее, обидное осознание. Оно коснëтся и его, лично. Их микромир, их треугольник, дающий каждому опору, треснет. – Переезд? – выдавил он наконец, и голос его зазвучал сипло, будто Антон только что проснулся. – Куда? В Москву? Насовсем? – Пока что выглядит так, – кивнул Сергей, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ему вдруг страшно захотелось выкурить сигарету, хотя он бросал год назад. – Нужно дать ответ до конца недели. Если да - то через две недели я уже должен быть там и пахать. Они ждут. – Тишина стала густой, как смола. В ней было слышно только шипение кофемашины за стойкой и учащëнное дыхание Антона. – Арсений первым взломал тишину, с силой поставив на стол свой бокал. Звон стекла заставил Антона вздрогнуть. – Это… это же просто охренительно, Серый! – голос его сорвался на хрипотцу, в которой тут же угадывалась и радость, и боль. – Серьëзно, поздравляю, сука! Такой шанс… да от такого только идиоты отказываются. – Он налил себе остатки красного вина из графина, рука дрогнула, и капля упала на скатерть, расплывшись кровавым пятном. – Просто… – Арсений глотнул вино, поморщился. – Просто, блять, как-то неебически странно будет. Кто теперь будет нести эту ебучую вахту юмора на наших посиделках? А? Кто будет первым лезть в драку, если опять нахамят официантке? Кто, в конце-то концов, будет готовить тот самый борщ, после которого с утра не болит голова? – Он говорил, глядя куда-то мимо Сергея, и в его словах не было упрëка. Была лишь грусть, горькая и светлая, как это прокисшее вино. – Да хватит ныть, как моя мать после сериала, – буркнул Сергей, но комок в горле рос и душил его. Он сглотнул. – Рецепт борща оставлю. На салфетке. С твоей кровью, Арс в качестве специи. – Он обвëл взглядом друзей – одного потерянного, другого смирившегося. И понял, что дальше тянуть нельзя. Либо сейчас, либо никогда. – Короче, я тут подумал и решил, что хуй с ним, с Максом. Он тут останется – боится, что в Москве у него нихуя не выйдет. Говорит, тут ему и так норм. А я вот зову вас. Обоих. Поедем, блядь, покорять эту пыльную бандерлоговскую столицу? Вместе. А то я один, как дерьмо в проруби, там с тоски сопьюсь через неделю. Ну так что, пацаны? – Он попытался ухмыльнуться, получилась кривая, напряженная гримаса. – Вместе веселее ебать мозг москвичам. – Антон встрепенулся, словно его хлестанули по щекам. Его глаза, наконец, сфокусировались, в них вспыхнул огонь паники. – Две недели?! Серёга, ты в своëм уме? За две недели нихуя не сделать! Квартиры, вещи, Оксана... Ты вообще думал, что ты нам впариваешь? – В его голосе звенела обида, настоящая, детская. Он смотрел на Сергея так, будто тот уже предал их, и уже уехал в одиночку. – Я понимаю, что пиздец как внезапно! – повысил голос Сергей, чувствуя, как изнутри поднимается волна гнева, на ситуацию, на себя, на эту беспомощность. – Но ты посмотри на это с другой стороны, Антон! Это наш, блядь, шанс! Мы же два года топтались на месте, как слепые кроты! А теперь дверь открылась! Я мог, да, один смотаться, тихо, как крыса. Но я не хочу. Я вас, уëбков своих, не хочу бросать. Вот и вся хуйня. Последний раз спрашиваю: вы со мной или нет? – Я - за! – резко, почти крикнул Арсений. Он поднял пустой бокал, будто заряжаясь от его призрачного содержимого. – Одна жизнь, один хуй. За тобой, Серый хоть на край света. – Все взгляды устремились на Антона. Тот сидел, сжав кулаки, его челюсть двигалась, будто он перемалывал стекло. Он думал о жене, которая встретит эту новость истерикой и сковородкой. Он думал о тёще, которая назовëт его по телефону каким-то обидным прозвищем, наподобие: безответственный увалень. Он думал о счетах, о кредите, о том, что скоро ребёнок, а детские коляски нынче стоят, как полторы зарплаты. Потом он поднял голову. В его глазах уже не было паники. Был холодный, отчаянный расчет. – Похоже, мне тоже придëтся заказать билеты в этот ебучий Вавилон, – сипло сказал он и поднял руку, сжатую в кулак. – Потому что если я останусь тут один, я или сопьюсь, или жену придушу, хотя пиздец как сильно люблю Оксанку. А так… хули, попробуем. Пускай оценивают нас, блядь, по достоинству… – Сергей не выдержал и рассмеялся. С облегчением, с надрывом, с безумной радостью. Он потянулся через стол, и трое мужчин сцепили руки в жëстком, молчаливом рукопожатии. В этом пожатии было всë: и страх перед пропастью, и злость на мир, и дикая, звериная надежда. Они ещë не знали, что их ждëт в том чужом, жадном городе. Но они знали, что они как и всегда будут рядом друг с другом. Вместе. *** [Москва, 2016 год] Ледяной дождь хлестал по грязным окнам «однушки» в Бирюлево. В центре комнаты, среди коробок и разбросанных вещей, стоял один единственный стул. Они были здесь. На нём, развалясь, сидел Антон и сосредоточенно, с каким-то священным ужасом, изучал квитанцию за «коммуналку». Его лицо постепенно приобретало цвет стен - серо-болотный. – Тысяча восемьсот… за свет? – выдавил он, и голос его сорвался в фальцет. – Серёга, тут опечатка, да? Или они, блядь, у себя тут ядерный реактор в подвале крутят, чтобы дворники фонарики грели? – Сергей, стоя на лестнице-стремянке и пытаясь вкрутить лампочку в люстру-паука, хрипло рассмеялся. – Добро пожаловать в столицу, дружок. Тут не опечатки, тут цены. За свет, за воду, за то, что дышишь их воздухом, скоро и за это выставят счёт. Осознай и прими. – Арсений не участвовал в разговоре. Он сидел на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, и смотрел вниз, на раскисшую парковку, забитую дешёвыми иномарками. Его телефон, брошенный рядом, тихо постанывал от сообщений. Десятое за сегодня. Приглашения на различные интервью, мольбы придти на неизвестные ему шоу. Он чувствовал, как нарастает знакомая, удушающая волна стыда, вины, бессилие. Он сорвался с крючка своей размеренной питерской жизни и теперь болтался на леске где-то между «надо было остаться» и «надо терпеть». Арсений нажал на кнопку блокировки, и экран издав писк, окончательно погас. Пусть лучше тишина, чем вся эта мозгоебень. – Короче, – громко хлопнул себя по коленям Сергей, слезая со стремянки. Лампочка в одной из рожек люстры всё равно не горела. – План «А» - выжить первую неделю. План «Б» - не убить друг друга. Приступили. Антон, выноси мусор, этих коробок на хуй тонны. Арс, иди разбери наконец санузел, а то там после прошлых жильцов, кажется, кто-то ритуалы проводил. – А ты? – мрачно спросил Антон, отрывая взгляд от цифр, выжигающих сетчатку. – Я? – Сергей потянулся, хрустнул спиной. – Я пойду на разведку. Надо найти ближайший магазин, где можно купить еду, которая не будет на вкус как картон, и, что важнее, - ларёк, где не смотрят тебе с умным видом в паспорт, и не ржут потом с твоей помятой рожи. – Он натянул куртку, потрогав карманы. Ключи, кошелёк, сигареты. Бросил последний взгляд на друзей: Антон, уже сминал квитанцию в тугой комок, Арсений, всё так же смотрящий в окно своим остекленевшим взглядом десантника перед прыжком. Чувство вины кольнуло снова, острее. Он ведь их сюда затащил. На свою авантюру. – И… э-э-э… – Он замялся в дверном проеме. – Если что, звоните. И… не деритесь, пацаны. Пока меня нет. – Дверь закрылась с глухим щелчком. Тишина в комнате стала иной, - напряженной, взрывоопасной. Антон швырнул комок бумаги в сторону кухни. – Я не могу поверить, что за ту же хату в Питере мы с Оксаной платили в три раза меньше. Это пиздец. Нас просто имеют. – Нас имеют с момента рождения, – глухо отозвался Арсений, не поворачиваясь. – Разница лишь в цене и смазке. Тут смазки, видимо, нет. – Очень философски, блядь! – взорвался Антон. Его нервы, и так натянутые как струны, лопнули. – Может, хватит нести эту метафизическую хуйню? Может, начнём думать, как выжить, а? У меня жена через неделю приезжает с проверкой, если она увидит это… это… – он обвëл рукой комнату, – то у неё будет инфаркт. А потом у меня. – Арсений медленно повернул голову. Его глаза были пусты. – А что я должен делать, Антон? Плясать? Ты думаешь, у меня легче? У меня там никого не осталось! Вся моя жизнь, давно уже развалилась по цифровым каналам связи! Я тут сижу на подоконнике, как дурак, и не знаю, что ей сказать! Или ты думаешь меня с моими исповеданиями, мея прямо сейчас слышит Сам Бог?! Тогда, слушай внимательно, сукин сын! – он рыкнул сквозь зубы и закрыв глаза, обратился к Богу: – Привет, блядь! Не знаю, в курсе ты или нет, но у нас тут люстра не работает и соседи сверху топают, как мамонты, но зато я свободен! Все меня услышали? Я св-об-од-ен! – Свободен? – Антон ядовито фыркнул. – Да ты, самый зажатый из нас всех! Тебя не Питер держит до сих пор, а это твоё чувство вины и долга, которые ты, как дурак, сюда приволок в коробке с надписью «хрупкое»! – Арсений резко спрыгнул с подоконника. Он был чуть ниже Шастуна, но зато шире в плечах, и сейчас, сжав кулаки, он казался монолитом ярости. – Повтори. Что я приволок? – Антон не отступил. Наоборот, сделал шаг навстречу. Давняя дружба трещала по швам под давлением страха и неустроенности. – Я сказал, что ты тряпка! Ты боишься всё потерять, но и держишься за предоставленную возможность на новую жизнь! И теперь твоё кипение выливается на нас! Сидишь, киснешь, как… – Он не успел договорить. Дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Сергей. Он не пошёл никуда. Стоял на лестничной клетке и слушал. В руках он сжимал пакет - внутри бутылка дешёвого виски и три пластиковых стаканчика. Лицо его было каменным. – Ну что, – тихо, но так, что каждое слово било как молоток, произнëс он. – Устроили тут санаторий? Нервов подлечили? – Он вошёл, пнул дверь ногой, и та захлопнулась. Швырнул пакет на единственный чистый угол стола. – Я там, на лестнице, стоял и думал: «И зачем я их сюда привёз? Чтобы они тут друг другу глотки перегрызли из-за квадратных метров и истерик?». Охуенно. Просто охуенный план, Сергей. Он подошёл к Арсению, встав между ним и Антоном. – Ты. – ткнул он пальцем Арсению в грудь. – Перестань заливать своё говно молчанием. Позвони этой своей журналистке. Сейчас. Скажи всё, что накипело. Не в смс, блядь, голосом. Или порви к хуям, или договорись об интервью. Но хватит этой пытки. – Потом повернулся к Антону. – А ты. Завязывай с паникёрством. Мы не дети. Да, дорого. Да, страшно. Да, Оксана будет возмущаться. Это всё - фон. Мы здесь, блядь, за другим. Или ты уже забыл, за чем? Или твоя жопа уже успела прикипеть к этому стулу? – Он порывисто развернулся, схватил пакет, доставая бутылку. Открутил пробку зубами, сплюнул её в угол. – Первую – за то, что мы ещё не разбежались. Вторую – за то, что ещё не сдохли. А третью… – Он налил три полных стаканчика, пена шипела и переливалась через край. – Третью – за Москву. Которая нас ещё, сука, не сломала. И не сломает. – Он поднял свой стакан. Арсений, тяжело дыша, через силу оторвался от стены, взял свой. Антон, всё ещё трясясь от злости, но уже с остывающим взглядом, сделал то же самое. – За нас, – прохрипел Сергей. – За трёх ебанутых идиотов, которые полезли в самое пекло. Но вместе. – Они выпили. Виски жгло горло, согревая его изнутри, притупляя острые углы. – Ладно, – выдохнул Сергей, вытирая рот рукой. – Теперь по порядку. Арс иди звони. В туалет. И не выходи, пока не решишь. Антон, идём со мной, будем разбирать эти коробки и гуглить, как снизить тариф на электричество, взламывая счётчик. А я… я заказываю нам нормальную пиццу. На последние деньги. Потому что сегодня наш первый тут день. И он должен закончиться не на драке. – Он посмотрел на них, - на двух своих друзей, потерянных, злых, напуганных. Таких же, как и он сам. Но всё ещё здесь. Всё ещё рядом. – Потому что завтра, – добавил он уже тише, – начнётся день второй. И он будет ещё тяжелее. *** Через час виски сделал своё дело и углы мира слегка затуманились, острота ссоры притупилась, оставив после себя лишь тяжёлый осадок и хриплый смех над какой-то старой, дурацкой историей из питерского прошлого. Но московская реальность, как назойливый будильник, ждала за окном. Вибрация телефона Антона заставила его вздрогнуть, будто его ударило током. На экране горела россыпь букв, складываемая в три слова: «Оксана. Любовь моя». Он посмотрел на этот светящийся прямоугольник с таким ужасом, словно там была не жена, а разорвавшаяся граната. Сергей и Арсений замерли. – Ну, принимай вызов, герой, – хрипло прошептал Арсений, сам ещё не решивший до конца свою проблему, хотя казалось бы с развода прошло прилично времени, но внутренние демоны и не думали остановится, а лишь напротив вонзали в его кости свои острые, как бритва, клыки. Они наслаждались болью, свежим мясом и всякий раз довольно урчали, когда хозяин тела, вспоминал ту, которой он был уже давно не нужен. Антон сглотнул, провёл ладонью по лицу, будто стирая с него следы усталости и алкоголя, и нажал «Ответить», изобразив неестественно бодрое лицо. – Привет, милая! – его голос прозвучал фальшиво-радостно. Из динамика полился бесконечный поток слов, действий. Слишком быстрый, обрывистый, на высоких нотах. Друзья не слышали слов, но видели, как лицо Антона меняется: натянутая улыбка сползает, глаза бегают, пальцы нервно теребят край стола. – Да-да, квартира… Нормальная, уютная… Нет, пока не купили ковёр… Нет, Окс, окна не на ту сторону, зато солнце есть! – Он метнул взгляд на заоконную тьму и холодный мартовский дождь. – Что? Работа? Да, всё в силе... Да, я помню про анализы… Нет, я не забыл! Завтра обязательно позвоню в консультацию… Любимая, связь тут… Скрип… плохая… Ты меня… скрип… слышишь? Алло? – Он с дикой скоростью нажал на красную кнопку, швырнул телефон на диван, как раскалённый уголь, и опустил голову на руки. Воздух из его лёгких вышел одним долгим, сдавленным стоном. – Всё. Она раскусила. Через неделю будет тут с чемоданом и УЗИ-снимком. И убьёт меня. – Сначала накормит моим же борщом, а потом убьёт тебя, – мрачно пошутил Сергей, наливая ему ещё виски. – Расслабься. Она же любит тебя. А мы её как-нибудь… впечатлим. Купим этот чёртов ковёр с оленями. – Она ненавидит оленей, – простонал Антон. – Она вообще ненавидит всё, что связано с этим переездом. Кроме зарплаты, которую я ещё даже не получал. – Не драматизируй, Тох! Она хорошая девушка. И ей уж точно до фонаря сколько ты зарабатывать будешь. Главное, что вы вместе – Сказал Сергей и отпил из своего стакана. Арсений, до этого момента молча наблюдавший за развернувшейся драмой, откашлялся. – Слушай, Тох, а может, ну еë, эти анализы? Скажи, что потеряли результаты, пусть пересдаëт. А там… глядишь, само рассосëтся. – Антон поднял на него покрасневшие глаза. – Арс, ты серьезно? Я что, похож на человека, способного провернуть такую афëру? Да она меня на первом же УЗИ по почкам вычислит! – В комнате повисло гнетущее молчание. Виски, похоже, перестал помогать. Московская реальность, подсвеченная редкими фонарями за окном, настойчиво стучалась в их временное убежище. – Ладно, парни, спасибо за поддержку, – пробормотал Антон, поднимаясь с дивана. – Пора на боковую. Пока я окончательно не превратился в тыкву. И завтра… завтра будет новый день. Может, не такой ужасный, как сегодняшний. Хотя, судя по прогнозу, вероятность этого невелика.