Буду помнить

[2018 год] Прошло два года, после того как другая четвëрка парней, стала популярна. Вернее сказать их ютуб-шоу «На репите». И помимо этой популярности, у Минских, как они себя называли в СМИ, появились настоящие друзья из шоу «Импровизация». Именно, что друзья, а не просто группа людей, коллег по юмору. Сама же троица из некогда прекрасного города Питера, больше не снимала квартиру в Бирулëво, а арендовали студию, где на стене висел постер с надписью «Было смешно? Повторим!» Но сама суть оставалась прежней: это была их территория правды, пусть приправленной угарным юмором. Жизнь Антона крутилась вокруг двух полюсов: студии и квартиры в спальном, но уже более приличном районе. Оксана переехала, родила сына Егора — кареглазого буяна, который в семь месяцев уже пытался есть пульт от телевизора и радостно лепетал, когда на экране появлялся папа. Оксана изменилась. Москва, беременность, материнство и успех Антона, пусть и относительный, сгладили её острые углы. Она уже не звонила с проверками каждые два часа. Теперь она звонила, чтобы спросить: — Когда вернёшься? Егорик скучает, — или, — купи по дороге творог, тот, с мишкой. — И в её голосе была не истерика, а усталость и спокойная нежность. Она снова ждала ребёнка. Девочку. УЗИ уже показало крошечное сердечко, и Оксана целыми днями смотрела в интернете на розовые комбинезончики. Антон, стоя на кухне и разогревая ночную смесь для Егора, иногда ловил себя на мысли, что он чертовски счастлив. Он шутил об этом на сцене: — У меня теперь два шоу: одно это на студии, второе, дома. Домашнее называется «Угадай, что в подгузнике?». Призы скромные: пять минут тишины и холодный чай. Но рейтинги зашкаливают! — Зал хохотал, а сам молодой отец понимал, что по-настоящему счастлив и живëт лучшую жизнь, хоть и устаëт на работе, как собака. Но зато, когда приезжает домой, обнимает любимую жену, целует любимого сына, он думает, что именно в этом и есть счастье. Счастье в том, что у тебя есть любимая работа, невероятная женщина рядом и дети. *** Арсений же наконец опустил своë прошлое. Это не было ни драмой, ни освобождением. Это было похоже на то, как заживает глубокая рана: сначала острая боль, потом ноющее нытьё, а потом остался заметный рубец на сердце. Он больше не думал о бывшей жене. Не вспоминал. Она просто перестала быть частью его внутреннего пейзажа, как когда-то перестала быть его реальностью. Он жил. Работал с Ирой над новыми проектами, которые теперь уже были не «помощью продюсера», а полноценной авторской работой. Вечерами писал сценарии или просто сидел с ноутбуком в баре, наблюдая за людьми. Он научился ценить эту тишину внутри. Он шутил об этом на «Импровизации», когда того спрашивали о том, что нового в его жизни и как вообще проходят вечера вне съëмок. Шутки давались ему с необычайной лёгкостью, которая уже не резала слух: — Я сейчас на стадии ребрендинга. Из вечно страдающего мужика из-за прошлого, я превратился в свободного художника с туманными перспективами. Никому ничего не должен, и я считаю это лучший афродизиак после третьего бокала вина. — Его коллеги смеялись, ведущий смотрел так будто бы понимал, о чëм идëт речь и кивая каким-то своим мыслям, продолжал передачу, переключаясь с Попова на остальных ребят, а потом весело улыбаясь, приглашал в студию приглашëнных звëзд, с которыми парни также взаимодействовали, шутя на ходу. И всё это время, все эти два года, Сергей носил в себе тайну, которая из лёгкого щемящего чувства превратилась в огромный, тяжёлый камень. Он был влюблён. Безнадёжно, иррационально, мучительно влюблён в Арсения. Это началось не в Москве, а ещё в Питере, в той самой дымной кухоньке, где Арсений мог молча просидеть весь вечер, а потом выдать одну фразу, которая переворачивала весь разговор. Сергея всегда завораживала эта тихая, немного отстранённая сила, эта способность видеть суть сквозь хаос. В Москве это чувство только усилилось. Он видел, как Арсений ломается под грузом развода и страха, и хотел его защитить. Видел, как он медленно, по кирпичику, собирает себя заново. Он по-настоящему им восхищался. Почему он боялся сказать? Причин был целый клубок: 1. Страх разрушить всё. Их трио (а после уже четвëрка), их шоу, их общий дом-студия, это была хрупкая, но невероятно прочная конструкция. Сергей был её фундаментом, её мотором. А что, если его признание разрушит это? Сделает их общение неловким, посеет напряжение? Он не мог рисковать тем, что они построили вместе, ради своей личной потребности. 2. Страх неразделённости. Сергей видел, как Арсений смотрит на мир. С интересом, с теплотой, но без того огня, который горит в Сергее. Он боялся услышать: — Серёг, ты мне как брат. — Эти слова убили бы его. Разрушили бы весь внутренний мир, превратив его в пепелище. 3. Страх быть неправильно понятым. Они были комиками. Их мир строился на подъёбах, на иронии, на «понтах». Чувства, особенно такие уязвимые, казались здесь чужеродными, почти стыдными. Как будто в их крутом, брутальном мире не было места для тихой, мужской нежности. 4. Страх потерять контроль. Сергей всегда всё контролировал. Он был тем, кто тянул, решал, придумывал. Любовь к Арсению была единственной вещью, которую он не мог контролировать. Она жила в нём своей жизнью, вопреки всем его попыткам задавить её работой, юмором, движением. Поэтому он превратил свою любовь в одну из их многочисленных шуток-мемов. Внутреннюю боль. В публичную, безопасную фишку. На съёмках «Импровизации», когда Арсений что-то тонко подмечал, а Антон начинал нести чушь, Сергей, смеясь, говорил: — Всё, я разрываюсь. У меня к нему чувства, — он кивал на Арсения, — а он, гад, любит Шастуна! Смотрите, как он на него смотрит! — Все смеялись. Антон корчил дурацкую рожицу, Арсений лишь качал головой с улыбкой. Это была идеальная ширма. Под маской гиперболы и абсурда можно было спрятать крупицу правды. И все принимали это именно как шутку. Как часть их легенды. *** В гримёрке царила нервная атмосфера. Антон листал фото Егора, Арсений сосредоточенно пил воду. Сергей, как всегда, пытался всех раскачать. — Пацаны, сегодня не просто шутить. Сегодня в планах немного повыëбываться! Покажем этим московским пижонам, что юмор рождается не в кастингах, а в общагах и в очередях за ипотекой! — Главное, чтобы я не начал шутить про подгузники, — мрачно сказал Антон. — У меня уже профессиональная деформация. — Не переживай! Подгузники на себя, беру я! — Скомандовал Арсений и все засмеялись, разряжая повисшее в воздухе неприятное напряжение. *** И когда ведущий предложил им разыграть сцену «Объяснение в любви другу», в студии повисла тишина, а потом послышался взрыв хохота. Паша Воля с хитрой улыбкой сказал: — Ну что, Серёг, твой звёздный час. Ты же у нас главный по чувствам к Арсению. — Сергея на секунду бросило в жар. Это была шутка, та самая, их локальная. Но здесь, под софитами, на глазах у миллионов, она звучала оглушительно громко. Он встряхнулся, включая режим шоумена. — Да, Паш, всё верно! Я к нему давно питаю нежные чувства! Он — моя муза! Моя боль! Он не отвечает на мои сообщения в три часа ночи, когда я делюсь с ним мемами! Это игнор, Паша! Это боль поколения! — Сцена пошла вразнос. Арсений играл непонятливого друга, Антон ревнивую жену Арсения, которую он изобразил в образе суровой бабушки с платком, а Дима Позов с невозмутимым видом комментировал: — Я как человек, которому только предстоит пережить развод, лет так через шесть-семь, понимаю: любовь к другу, — это самая стабильная валюта. Она не обесценивается, даже если друг занял деньги и не отдаёт. — Зал снова ржал до слёз. Это была не просто смешная сцена. Это была вершина их мастерства. Они играли с самими собой, со своим публичным образом, доводя его до гротеска. И в этой шутке для Сергея была щемящая правда. После эфира, в той же гримёрке, когда напряжение спало и все выдохнули, наступила тихая, приятная усталость. Антон показывал всем свежее видео, где Егор пытается ползти и падает лицом в того самого плюшевого медведя, которого когда-то им подарил Арсений. Позов улыбался, глядя на экран: — Ценный кадр. Через двадцать лет покажете на его свадьбе. — Если он вообще женится после того, как увидит, во что превращается его отец на ТВ, — засмеялся Антон. Арсений стоял у зеркала, стирая грим. Он выглядел спокойным, умиротворённым. В его отражении Сергей увидел не того потерянного, разбитого человека с подоконника в Бирюлёво, а взрослого, сильного мужчину, который нашёл своё место в мире. И в этот момент камень в груди Сергея сдвинулся. Тишина, доверительная атмосфера, эйфория от успеха — всё это окончательно смело его последние барьеры страха. Когда Антон ушёл звонить Оксане, а Дима обсуждать что-то с Павлом, в гримёрке остались они двое. Сергей подошёл к Арсению, который уже надевал куртку. — Арс, — тихо обратился он к другу. — М-м? — тот обернулся, в руках у него был телефон. — Сергей взял паузу. Не для шутки. Для правды. — Ты же знаешь… Ну, ту шутку. «У меня к нему чувства». — Арсений улыбнулся, готовясь к очередной порции абсурда. — Конечно знаю. — Так вот. — Сергей вдохнул так глубоко, будто собирался нырнуть в ледяную воду. — Это не совсем шутка. Вернее, шутка — да. Но основа у неё… не шуточная. Основа это правда. — Тишина в комнате стала плотной, звонкой. Арсений перестал улыбаться. Он просто смотрел на Сергея. И в его взгляде не было ни отвращения, ни паники. Было внимание. И удивление. Мир застыл на острие иглы. Тишина в гримёрке была настолько громкой, что Сергею послышался звон в ушах. Он видел, как тень удивления скользнула по лицу Арсения, как его пальцы слегка сжали край куртки. Время растянулось, превратившись в липкую, тягучую паузу, где каждая секунда была мучительной. — Ты о чём? — спросил наконец Арсений, и его голос звучал слишком ровно, слишком нейтрально. Это был не голос друга, а голос человека, который пытается понять, не является ли это просто новой, очень рискованной гранью их вечного подъёба. — Отступай, — прошептал внутренний голос Сергея. — Засмейся, скажи: «Да лол, просто проверял, как ты среагируешь для нового сценария!». Забей всё обратно, туда, где это было безопасно и смешно. Но он не мог. Слова, вырвавшиеся наружу, уже сделали своё дело. Стена дала трещину, и теперь из-за неё дул холодный, настоящий ветер. — Я о том, что когда я шучу про это… там внутри есть кусок, который не шутит, — сказал Сергей, с трудом выталкивая слова. Он смотрел не в глаза Арсению, а куда-то в область его плеча, будто там была подсказка. — Что я реально… ценю тебя. Не так, как всех. И это давно уже не про дружбу. Или про дружбу, но такую, которая мне ебала мозги все эти годы. — Он рискнул поднять взгляд. В глазах Арсения не было отторжения. Не было и понимания. Был тяжёлый, аналитический разбор. Как будто он получил новый, очень сложный сценарий и лихорадочно искал в нëм логику, конфликт, мотивацию персонажа. — Серёг… — начал Арсений, и Сергей внутренне сжался, готовый к удару. — Ты сейчас серьёзно? Ты понимаешь, что ты говоришь? В какой момент… всё это? — Он сделал неопределённый жест рукой, будто очерчивая контур их общей истории. — С какого момента? — Сергей хрипло рассмеялся, и в смехе слышалась горечь. — С того момента, как ты в Питере, на балконе, пьяный, рассказывал про теорию заговора про чайные пакетики, и у тебя на щеке была муха. И я подумал, что хочу её сдуть. А потом — в Москве, когда ты сидел на том чёртовом подоконнике и смотрел в никуда, и я готов был продать душу самому Дьяволу, лишь бы ты перестал так выглядеть. Да во все моменты, Арс! Просто раньше это было спрятано под… всем этим. Под переездом, под работой, под шоу. А теперь шоу есть, работа есть, а оно никуда не делось. — Дверь гримёрки приоткрылась, послышался смех Антона из коридора: — … да, он реально так и сказал в эфире! — Дверь снова закрылась. Этот звук из другого мира вернул их в реальность комнаты, пахнущей гримом, потом и электрическим напряжением. Арсений медленно опустился на стул перед зеркалом, всё ещё не сводя с Сергея взгляда. — И что ты хочешь от меня услышать сейчас? — спросил он тихо. — Что я тоже? Что я всю дорогу тайно мечтал об этом? — «Да!» — кричало всё внутри Сергея. Но он знал, что это неправда. — Нет, — выдохнул он. — Я не жду того же. Я… я хотел перестать это носить в себе. Как флешку с вирусом. Это стало слишком тяжело. И слишком опасно для… для всего, что у нас есть. — Опасно, — повторил Арсений, и на его губах появился призрак знакомой, усталой усмешки. — Это ты верно подметил. Это очень опасно, Сергей. Ты взорвал мину под нашим всем. Под нашей работой. Под нашей дружбой. Под «Импровизацией». Ты это понимаешь? — Каждое слово било точно в цель. Сергей кивнул, чувствуя, как его сердце превращается в комок ледяной липкой грязи. — Понимаю. И потому молчал. Потому и шутил. Но сегодня… сегодня, после того, как мы там были, вместе… я не смог. — А Антон? — вдруг спросил Арсений. Его взгляд стал острее. — Он в курсе? Это всё для него тоже такой же сюрприз? — Боже, нет! — Сергей провёл рукой по волосам. — Нет, он же ребёнка растит, они с Оксаной второго ждут! Нет… Он принимает всё как шутку. Как и все. — Арсений откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В помещении снова воцарилась тишина, но теперь она была другого качества — уставшая, выгоревшая. — Хорошо, — сказал он наконец, не открывая глаз. — Допустим, я всё услышал. Информация принята. Теперь вопрос: что мы делаем дальше? Как мы работаем? Как смотрим друг другу в глаза завтра на студии, когда будем шутить про то, как Шастун опять забыл купить хлеб? — В этом вопросе не было злости. Была холодная, практическая тревога. Тревога человека, который только что выжил в одном кризисе и теперь видит на горизонте новый, более сложный. И эта тревога была хуже любой злости. — Я не знаю, — честно признался Сергей. Его первоначальный порыв, его освобождение обернулось новой, более сложной клеткой. — Я думал только о том, чтобы сказать. Не думал, что будет после. — Потому что ты эгоист, — тихо констатировал Арсений, открывая глаза. В них не было обвинения, только констатация факта, как диагноз. — Ты всегда был эгоистом, Сергей. Самый талантливый, самый движущий, самый яркий, и самый эгоистичный. Ты хотел, чтобы тебе стало легче — и сказал, то о чëм другой бы на твоëм месте молчал бы. А теперь разгребать последствия придётся всем нам. Мне. Антону. Всем, кто с нами работает. — Он поднялся. — Я не могу тебе сейчас ничего дать. Ни ответа, ни понимания, ни-че-го. Мне нужно время. Чтобы это переварить. Чтобы отделить тебя-друга, с которым я прошёл через ад, от… этого. От твоих чувств. И чтобы решить, смогу ли я вообще это отделить. — Он взял свою сумку и направился к выходу. На пороге обернулся. — И ради всего святого, пока не сделал ещё большей хуйни: молчи. Ни слова Антону. Никому. Давай хотя бы попробуем это… локализовать. Между нами. Пока что. — Дверь закрылась за ним. Сергей остался один в ярко освещённой гримёрке, в окружении своих отражений в зеркалах. Эйфория от успешного эфира испарилась без следа. Он чувствовал себя не героем, высказавшим правду, а диверсантом, который только что подорвал мост, по которому шёл сам. И теперь стоял на обломке, глядя на быстро темнеющую воду, не зная, есть ли у него шанс доплыть до берега в одиночку. «За стойкой этого бара я перестал верить в любовь. Двери по пятницам открою запросто перед любой. Только попозже — и, если можно: когда уйдёшь, за собой поплотнее закрой». ©ЛСП: Коктейль *** Память клешнями выхватывает фрагменты. Не связанные, но пронизанные одной и той же нервной дрожью, отзвуком одного невысказанного до конца разговора. Сергей же, постояв какое-то ещë время на одном месте, тяжело вздыхает и выходит из гримëрки, громко захлопнув за собой дверь. Он не поехал домой. Дом — это воспоминания о том, как они втроём ночевали на полу среди коробок. Он сел в свою машину, уже не раздолбанную иномарку, а приличный кроссовер, как символ успеха, который теперь казался насмешкой, и просто поехал. Без навигатора. Куда глаза глядят. Он оказался в каком-то полузаброшенном парке на окраине. Купил в круглосуточном ларьке бутылку дешёвого виски не для вкуса, для эффекта, и пачку сигарет LD Compact, хотя бросал. Сел на холодную лавочку. Первый глоток обжёг горло, второй уже не чувствовался. Он смотрел на тёмные, голые деревья, на мусор, кружащийся в свете фонаря, и думал о том, что натворил. Эгоист. Да, он им был. Он всегда вёл за собой, потому что видел путь. Но он никогда не задумывался, куда именно ведёт и что будет с теми, кто за ним идёт, когда он свернёт в непролазную чащу своих чувств. Он взвалил на Арсения непрошеный, тяжёлый груз. Не спросил, а вывалил его как груду мусора на идеально чистый берег. Потому что ему стало тяжело. А что теперь Арсению? Легче? Он достал телефон. Яркий экран ослепил. Уведомления тут же посыпались на него как из рога изобилия: «Классный выпуск!», «Вы с Арсением огонь!», «Когда новая серия «Импровизации»?». Он зашёл в чат «Четверо в лодке». Последнее сообщение от Антона, отправленное час назад: «Пацаны, офигенный заезд был! Оксана смеялась во всю! Егор пукал в такт вашим шуткам! Всë ок?». Под ним было непривычное молчание. Арсений не писал. Сергей тоже. А Дима лишь поставил какую-то реакцию, и тоже перешëл в офлайн режим. Матвиенко вздохнул и отправил в пустоту: «Всë норм. Выдохнули». И выключил телефон. Ложь уже началась. *** Тем временем в уютной квартире Шастунов, пахнувшей детской присыпкой и печеньем, царил мир. Егорик, наевшись, сладко посапывал в своей кроватке с бортиками в виде облаков. Антон, скинув спортивную олимпику, валялся на диване, чувствуя приятную мышечную усталость после эфира. Оксана села рядом, положив ему на живот ноутбук. — Смотри, — прошептала она, её глаза сияли тем особенным, таинственным светом, который бывает только у беременных, когда они выбирают что-то для будущего ребёнка. — Я тут кое-что подобрала. — На экране были фотографии крошечных розовых комбинезончиков, шапочек с ушками, пижамок с единорогами. — Вот этот, видишь, с вышивкой? Это ручная работа. И эти носочки… они как напёрстки. — Антон смотрел не на экран, а на её лицо. На ту легкую, счастливую озабоченность, которая стёрла с него все следы прежней вечной нервозности. Он обнял её за плечи, притянув к себе. — Красиво. Бери всё. — Ты с ума сошёл? Это же дорого! — она фыркнула, но прижалась к его плечу. — А нам теперь по карману, — сказал Антон и почувствовал странную гордость. Не от денег. А от того, что он может дать ей этот покой, эту возможность выбирать розовые носочки вместо того, чтобы считать каждую копейку на проезд. — Бери, что нравится. Для нашей принцессы. — Он поцеловал её в макушку, вдыхая знакомый запах шампуня. Этот маленький мир, этот диван, спящий рядом сын, жена с ноутбуком, полным розовых снов — был его главной, абсолютной ценностью. Он даже не мог предположить, что в этот самый момент другая, теневая часть его жизни дала глубокую трещину. — Я люблю тебя! — проворковала девушка и поцеловала мужа в губы. Тот же не стал медлить, и ответил на этот, полон нежности жест, ответным поцелуем, улыбнувшись, положив одну руку на живот Оксаны, а вторую на женскую поясницу, чуть не уронив ноутбук на пол. — Как же мне с тобой повезло, дорогая! Я тебя тоже очень-очень сильно люблю. И никому не позволю вас обидеть. Тот же вечер. У Арсения дома. Арсений приехал к себе. Его квартира-студия была образцом минимализма и порядка. Ничего лишнего. Никаких следов прошлой жизни. Он налил себе воды и сел в кресло у панорамного окна и уставившись на ночной город. В голове, против его воли, запустился проектор. Воспоминания. Не связанные, обрывочные, но теперь, через призму сказанного Сергеем, приобретавшие новый, двойной смысл. [2011 год] Питер, дождь. Он продрог, стоя на остановке. Подъезжает машина Сергея. Тот, не спрашивая, выходит, снимает с себя свою дублёнку и набрасывает ему на плечи. — На, тряпка, а то ещë чуть-чуть и сопли пустишь. — Сам же друг тогда остался в одной толстовке. Сидел потом за рулём с синими губами, но ржал над какой-то историей. *** Москва, первые их дни тут. Он лежит на матрасе, не в силах встать от тоски. Сергей вваливается с пакетами. — Всё, хуйня, подъём. Будем делать ремонт. Вот тебе валик. Крась вон ту стену в жёлтый. Цвет солнца, ебать. — И он, автоматически, красил. И правда стало светлее. *** Ночь после первого крупного провала «Импровизации». Комментарии были злые. Арсению хотелось всё удалить, сдаться. Сергей, не говоря ни слова, сел рядом, взял его ноутбук и начал читать вслух самые злые комменты, пародируя голоса старушек и троллей. Довёл до абсурда. Довёл до того, что Арсений, сквозь ком в горле, начал смеяться. — Вот видишь, — сказал тогда Сергей, — это просто буквы. А мы — живые. И мы — вместе. «Вместе». Это слово теперь обжигало все его внутренности. Всё это время Сергей был его щитом, его локомотивом, его… чем? Больше, чем другом? Арсений зажмурился. Он не думал в таких категориях. Он ценил Сергея как брата, как талант, как часть себя. Но то, о чём заговорил Сергей… Это требовало перестройки всей внутренней карты их отношений. Это было страшно. Не потому что противно или неприемлемо. А потому что сложно. Потому что могло всё сломать. И ему, человеку, только-только наладившему свою тихую, предсказуемую жизнь после бури, снова приходилось балансировать на краю. Он взял телефон. Потянулся к чату. Хотел написать что-то. Простое. Нейтральное. «Доехал?». Но пальцы замерли. Любое слово сейчас могло быть неверно истолковано. Он отложил телефон. Решение было одно; дать время. И себе, и Матвинко. Отделить рисовое зерно от пшëнки. Правду от паники. Чувство от его тяжëлых последствий. *** В это же время Дима Позовой заходил в свою квартиру в тихом центре. Его встречала тишина. Катя с Савиной уже спали. Он на цыпочках прошёл в детскую. Его дочь, семилетняя Савина, спала, обняв огромного плюшевого лося. Он поправил на ней одеяло, постоял, слушая её ровное дыхание. Потом заглянул в спальню. Катя, его жена, спала, положив руку на его сторону кровати. Они прошли через свой разрыв, через боль, и нашли путь назад. Не к старому, а к новому. Более бережному, более ценномому. Он разбудил её лëгким поцелуем в плечо. — Всё хорошо? — сонно спросила она. — Всё отлично, — ответил он, и это была правда. Его мир был здесь. В этой тишине, в этом доверии, в этой сложной, но выстраданной любви. — Сегодня выступали те парни, питерские. Талантище. И… что-то между ними происходит. Не по сценарию. — Разберись, — прошептала она, уже засыпая снова. — Только осторожно, чтобы тебя случайно тоже не зацепило осколками. — Постараюсь, — пообещал он себе скорее, чем ей. Он вышел на балкон, закурил. Он видел ту боль в глазах Сергея сегодня в гримёрке, даже сквозь шутки. Видел замкнутость Арсения после. Дима знал цену чувствам, которые не вписываются в удобные рамки. Он не лез бы, но они стали почти что своими. Частью его профессиональной, а может, и какой-то другой семьи. Он потушил сигарету. Завтра нужно будет позвонить. Не лезть в душу. Просто дать понять: я тут. Если что. Утро для Матвиенко, наступило неожиданно. Он проснулся в машине, с одышкой, с головной болью и ледяными ногами. Арсений встретил рассвет, так и не сомкнув глаз, с чашкой остывшего чая. Антон, обняв Оксану, спал глубоким, безмятежным сном, а Егорка в своей кроватке делал первые попытки встать на четвереньки. День медленно набирал свой ход. Им всем предстояло в нём жить. Но земля под ногами уже не была твёрдой. Она колебалась, как палуба корабля, попавшего в молчаливый, невидимый шторм.