Лягушачья вредность

      Ещё решаясь на отношения с Франом, Бельфегор понимал — остаткам его нервов придёт конец. Лягушка умел получать желаемое. Чего стоило только то, как он вообще этих отношений добился, так филигранно заставить Бельфегора заговорить, а потом ещё и сорваться, мало у кого получалось. Потрошитель ненавидел делать что-то ровно так, как от него ожидали и ещё больше ненавидел ощущать своё подчинение. Он был Принцем, альфой, это он тут должен был условия ставить и требовать их исполнения! Даже Скуало его до конца унять не мог, только босс получал полную исполнительность, и то, потому что иначе мог наградить пулями из чистого пламени!       Но Фран сразу же показал — в случае с ним ожидать подчинения не приходилось. Как будто он его прежде давал. Нет, лягушка был вредным гадёнышем, который и в статусе беты умел делать всё по своему и не считаться ни с чьим мнением. Уж раскрыв такую интересную особенность омег, как феромоны и возможность ими подавлять альф, и вовсе перестал это делать.       И первым принял на себя удар новых граней его уверенности в себе, конечно же, Бельфегор. На ком ещё, как не на своем альфе Франу было отрабатывать новообретенные навыки? Особенно учитывая, что возможность сделать это выпадала часто.       Сегодня — лишь в очередной раз.       — Бел-семпай, это не самое лучшее решение, — раздался за спиной Бельфегора протяжный голос.       Как раз в момент, когда он собрался сорвать с ноги надоедливый пластырь, который мешал нормально двигаться и делал хромоту ещё более заметной. Бельфегор недовольно зашипел. Упрямо ухватился за край пластыря и, не оборачиваясь, бросил:       — Тебя не спрашивали, жаба. Мне надоело таскаться с этой дрянью, значит, пошла она к чёрту.       — Сомневаюсь, что ваша нога зажила за эти три дня, Бел-семпай, — стал только ближе Фран. — Кажется, ожоги от пламени урагана даже пламя солнца не очень-то хорошо исправило…       — И чья это вина?! — дёрнулся Бельфегор, всё же глянув через плечо и ещё крепче сжав край пластыря.       Лицо Франа осталось неизменно спокойным. Уголки губ не дёрнулись, глаза и на миг не прищурились, даже брови не двинулись к переносице в намёке на хмурость. И разве что то, как насупился его нос, подсказало — лягушка таким указанием остался недоволен.       Вообще-то, виноват он особо не был. Просто не успел прикрыть Бельфегора на последнем задании. И то потому, что его самого серьёзно прижали. Кто бы знал, что та мелкая семья отступников раскопала где-то сильного туманника и коробочку для него, да ещё и умудрилась так хорошо скрыть это, что никакие разведчики выцепить не смогли.       Фран после этой вылазки получил не меньше. До сих пор ходил и почесывал то плечо, на котором, Бел знал, красовались оставшиеся розоватые следы от нескольких ударов ножом, то поясницу, которой его хорошенько приложили о дерево, то шею, с которой так и не сошли до конца следы чужой ладони. Видеть эти следы — особенно чёртовы тёмные очертания пальцев на светлой коже лягушки, что нет-нет, а выглядывали из-под ворота водолазки — Бельфегора бесило даже больше, чем хромать, как инвалиду, и вечно тереть пластырь, под которым до мурашек сильно чесались ожоги.       Но он не был бы собой, если бы не бросил какую-нибудь гадость. Просто чтобы отвести внимание. Заставить лягушку разозлиться и перестать возиться с ним так, словно эти ожоги на самом деле были его виной, а не виной забывшего обо всем и ринувшегося ему помогать Бельфегора, и уйти.       А лягушка не был бы собой, если бы на самом деле ушёл. В его духе было бы просто упрямо сесть рядом и забалтывать Бельфегора, пока тот не уймётся… Но, кажется, пикировка его всё же задела.       Бельфегор понял это, когда в ответ на гнев получил спокойствие. И не просто в чертах лица, в зелени глаз или позе Франа, а в его запахе. Обычно он оставался где-то на периферии, чем-то привычным и знакомым, чуть изменчивым в зависимости от настроения юноши, но неизменно лёгким. Сейчас аромат лета и разнотравья так ударил в нос, что Бельфегор на миг дыхание задержал. Запах сдавил голову, заставил мурашки защекотать руки, а пальцы невольно дрогнуть. Мелкий засранец слишком быстро научился пользоваться феромонами… Два месяца прошло с тех пор, как он раскрылся, а уже мог так сдавить, что хотелось сбежать поскорее, чтобы не позволить себе позорного смирения.       Сущности альфы не нравилось, что омега злился. Не нравилось, что тот так напирал. Это значило, что ему нужно было больше. Что альфа должен был успокоить его в ответ на попытку помочь ему.       Бельфегор ненавидел подчиняться. Когда это значило успокоиться — особенно.       — Лягушка, даже не думай, — шикнул он, упрямо сжав пальцы вновь.       — Не понимаю, о чём вы, семпай, — как ни в чем ни бывало протянул Фран, вновь шагнув к нему. — Я просто смотрю. Даже рук из карманов не вынимаю.       Мелкий засранец. Совсем страх потерял! И в самом деле ведь ничего особенного не делал… Разве что так феромонами разбрасывался, что у Бельфегора голова разболелась до гудения в ушах. И смотрел. Смотрел, скотина такая, таким взглядом, словно в душу залезть пытался. Хотя и так уже жил там все двадцать четыре часа каждого из семи дней недели.       — Хорош феромонами меня давить, гадость такая, — только злее шикнул Бельфегор, второй рукой вытянув из кармана куртки веер стилетов. — Ши-ши-ши, на меня это не работает!       — Да ну? Тогда почему вы так злитесь, если не работает? — с совершенно невинным выражением лица ответил Фран.       И так похлопал глазами, стервец, что Бельфегор сразу понял — сейчас будет ещё хуже. Лягушка вызов принял, отступать от него намерен не был примерно так же, как и прежде. Его запах стал только сильнее и пронизал, казалось, всю комнату для перевязок, где Бельфегор и сидел после того, как Луссурия поменял ему пластырь. Вытеснил даже едкую вонь антисептиков и бинтов. Легко подавил и запах Бельфегора. Тот оскалился, глухо рыкнул, словно эти его проявления сущности хоть раз работали на Франа не в постели и не для того, чтобы его раззадорить ещё больше, и попытался ответить своими феромонами…       Лягушка и бровью не повёл. Хотя, вообще-то, прежде хотя бы приличия ради морщился и что-нибудь вякал про то, что ему пока не хотелось идти гулять в лес. Нет, сегодня он был предельно серьёзен. Стоял прямо за спиной Бельфегора, покачиваясь с пятки на носок, и смотрел. Пристально так, пронзая взглядом зелёных глаз и спокойствием как обычно бледного лица. Бельфегор готов был поклясться, что чувствовал эту блядскую усмешку в уголках его губ. И точно видел адские огоньки в глубине лазури, где-то в тени чуть опущенных век и тёмных ресниц. Фран точно чувствовал, что на него давили в ответ. Не мог не ощутить, не увидеть в том, как Бельфегор обнажил зубы в усмешке-оскале и как напряглись его плечи. Не мог не понимать, что его попытки в манипуляции без ответа не оставят. Но ещё лучше лягушка знал, что на Бельфегора его приемы работали. Слишком хорошо это усвоил за два месяца, хтонь недоделанная.       — Вот же ты… Дрянь такая, — шикнул Бельфегор, тряхнув стилетами. — Сейчас ещё разок тебя разукрашу ссадинами. Как раз перекрою ту мерзость, что у тебя на плече и шее осталась.       — Так вас это в первую очередь волнует, а не то, что я с прикрытием не справился? — задал самый идиотский вопрос на свете Фран.       Бельфегор сначала подумал, что тот как обычно пытался вывести его на прямой ответ провокацией. После того, как это сработало в начале их отношений — он так в первую же течку разболтал Потрошителя на признание интереса и его доказательство сексом, уж что-что, а болтать Фран умел даже слишком хорошо — стоило и в будущем ожидать похожего. Бельфегор мог бы так обмануться.       Но запах Франа был совершенно невыносим. С феромонами он даже переборщил, настолько остро Бельфегор его теперь чувствовал. И… Этот запах подсказывал, что лягушка спрашивал серьёзно. На самом деле волновался. Не показывал этого и тенью на лице, даже неловким движением, но запах, особенно такой острый, скрыть не мог. Как бы ни приловчился его подавлять.       Бельфегор недовольно сморщился. Знал, что позволил своему запаху ослабнуть, утихнуть перед давлением омеги, отступить и показать подобие смирения, но не считал это таким уж поражением. Потому что лягушка показал тупость, это смирение совершенно затмившую.       — Ши-ши-ши, Фран, ты идиот, — выдохнул Бельфегор, всё же отпустив пластырь. И стилеты заодно убрав. — Конечно меня, блять, волнует в первую очередь то, что у тебя синяк на пол шеи и ты только недавно перестал сипеть, балда ты такая! Как будто это было непонятно ещё когда я к тебе кинулся, пока меня пламенем урагана накрывали. И как будто это было не очевидно ещё тогда, когда я тебе плечо зажимал, пока ногу еле подволакивал.       Не в характере Бельфегора было это признавать. Но, черт, когда он увидел того иллюзиониста сидевшим на Фране и душившем его, пока тот вертелся, не в силах скинуть с себя больно рослого ублюдка… Его серьёзно переклинило. Похлеще ещё, чем с вида собственной крови. Настолько, что, когда его ногу хорошенько прожгло и посекло мерзкими ураганными дротиками, он этого и не заметил.       Поэтому Бельфегор никогда не собирался вступать в долгосрочные отношения. Поэтому не хотел признавать свой интерес к Франу. Потому что любовь требовала ответственности. Потому что Фран бойцом не был, как бы ни прыгал по тренировочному залу с младшими офицерами, а значит, должен был за иллюзиями прятаться или нуждался в прикрытии. И потому, что Бельфегор чертовски, до звёздочек перед глазами и мути в голове, испугался тогда, что потеряет его. Что этот ублюдок-иллюзионист придушит лягушку прямо у него на глазах.       Это была часть сущности альфы — стремление защитить своего партнёра. Обычно Бельфегор легко подавлял эту глупость напоминанием о том, что Фран беспомощным не был, что он хорошо уворачивался, неплохо парировал и мог схитрить, чтобы повернуть ситуацию в свою сторону даже когда не мог сделать это иллюзиями. Но в тот момент всё, что он слышал — хрип лягушки, а всё, что видел — то, как слабели его попытки вырваться. Его сущность в тот момент как с цепи сорвалась. Его собственное «эта жаба только моя забота и наказание, никто не смеет его у меня забирать» только её подначило.       И вот, он здесь. Сидел с этим блядским пластырем, весь в ожогах, особенно задевших ногу, и не знал, что ему вообще говорить. Потому что он не должен был срываться. Потому что он должен был быть внимательнее. Потому что Фран, дурость такая, похоже, на самом деле думал, что виноват, хотя всё, в чем он провинился — в незнании того, что второй иллюзионист сумеет пробиться через его ловушки и выйти на их создателя.       И потому, что его, Бельфегора, это волновало. Хотя Принц в последнюю очередь должен был думать о чувствах в разгар серьёзного боя. Он сдурил. Фран тоже, когда не стал перегруппировываться, но меньше, чем Бел, едва не убивший их обоих срывом. Если бы он не дёргал того ублюдка, что на Франа насел, ссадина на его плече была бы меньше… И он уж точно не влетел бы в дерево и не прокатился по земле, стесывая руки и лицо о камни, когда его ещё и пламенем урагана придавило.       По сути, если бы он тогда не взял всё в свои руки и не создал иллюзии получше, им обоим было бы ещё хуже. Бельфегор ненавидел признавать свои просчеты. Этот давил на него ещё похлеще прочих. В основном потому, что напоминание о нём и сейчас темнело на шее Франа.       Словно его было мало, лягушка отступил. Его запах стал мягче, в его удушливости, от которой болело в висках и невольно вжималась в плечи голова, появилось больше спокойствия лета, чем горечи трав. Он не присмирел. Продолжил влиять на Бельфегора всем собой, но теперь не ставя на место, а успокаивая.       — Бел, — протянул он, наконец остановившись совсем близко рядом с Бельфегором. — Я в порядке. Был в порядке ещё тогда.       — Вот именно! — не дал ему договорить Бельфегор. — Ты был в порядке. И мог выпутаться, потому что ты чёртов боец Варии и заноза в задницах всех, кто на тебя лезть пытается. Ши-ши-ши, а я это в тот момент забыл. Полез тебя вытаскивать и нас обоих подставил. Не сумел тебя прикрыть, хотя ты с этим почти всегда криво-косо, но справляешься. И это меня бесит.       — Зато мне это очень льстит, — еле слышно выдохнул Фран. — То, что я тебе настолько важен, что ты поступился принципами и пошёл меня спасать. То, что ты волновался. Потому что я в этом, получается, не один.       И так спокойно звучал его голос, так он шелестел совсем рядом, так сочетался с лёгким запахом Франа, что Бельфегор сам собой невольно расслабил напряжённые мышцы. Опять этот гадёныш им манипулировал. На этот раз хотя бы не так агрессивно. Уступать такому было даже… Приятно в какой-то мере. Фран был тем ещё вредным засранцем, но когда он вот так урчал совсем рядом, гавань спокойствия в штормах вокруг, Бельфегору хотелось… Последовать за ним.       — Сказал — значит, продолжай, — выдохнул он, отвернувшись, но шумно выдохнув и расслабив всё ещё напряжённое тело. — Что там про «не один», ши-ши-ши?       — Всё-то вам восхваления нужны, — тихо фыркнул Фран, впрочем, скорее усмехнувшись, чем заворчав. — Думаю, мне не нужно особо объяснять, что я тоже… Нервничал, когда вы передо мной тогда сидели еле-еле. Нога ваша выглядела не то что так себе, а просто отвратительно. И вы всё равно зажимали моё плечо, а не её.       — Потому что тогда меня больше волновало, что у тебя всё лицо кровью залито было и плечо до кости ножом распороло, — повёл Бельфегор плечом. — А ещё то, что какой-то мудак чуть не придушил тебя.       — А меня больше волновало, что ты едва языком ворочал и бред нёс про то, что я не должен дёргаться и ты мне обязательно поможешь, потому что никому меня тронуть не позволишь, — поддел его Фран. — Это было очень мило со стороны такого маньяка, как ты, но я, признаться, думал, что как раз ты и умираешь, раз тебя так несёт.       — Тц. Мог бы и не вспоминать это, — буркнул Бельфегор, вмиг ощерившись.       Не нужно ему было напоминание, что его в тот момент понесло! И без этого понимал, что вид раненого Франа — впервые он вообще так получил, прежде Бельфегор справлялся с тем, чтобы отводить от него угрозы — серьезно его задел. Да что там, напрочь голову снёс.       Фран был его омегой. Не просто на словах, а с меткой. Бельфегор обновлял её уже два месяца и каждый раз горделиво проверял, чтобы её было видно, потому что этот омега был его, его и ещё раз его и все должны были это знать. Те мудаки на святое покусились — на того, к кому Потрошитель так привязался, что постоянно тащил его к себе в комнату спать, позволял себя обнимать и назвал своим парнем при всей Варии. Потерять всё это было чертовски, до странной, но совершенно невыносимой пустоты в груди страшно.       Он едва успел привыкнуть к Франу рядом. К тому, что тот теперь был его партнёром. Что они на самом деле встречались, а не просто кое-как перепихнулись разок на миссии, чтобы напряжение снять. Что Фран… Говорил про то, чтобы быть вместе, и сам этого хотел. И Бельфегор определённо хотел ещё много дней — лет? — наслаждаться этим.       — И вообще, я тоже в порядке. Уж без промывки мозгов точно обойдусь. Отбешусь и… — Бельфегор хотел как обычно отмахнуться и от осознания, и от помощи.       Но Фран этого не дал. Тоже как обычно. В пару шагов он обошёл кушетку, на которой Бельфегор сидел. Опустился рядом с ним так, что даже одежда почти не зашелестела. Миг — и Бельфегор оказался в крепких объятиях. Возмутиться и задергаться в попытках вывернуться не успел — Фран прижался щекой к его груди, притёрся к нему, как пришедший за лаской кот, всем собой, заерзал, устраиваясь поудобнее… Или скорее потираясь о него. Запах омеги защекотал нос. Мягкий, успокаивающий, всё ещё сильный, но уже совсем не действующий на нервы, он заставил Бельфегора на миг прижмуриться.       Глупая лягушка. Обычно сам уходил от нежностей и ворчал, когда ему пытались их дать, а тут полез. Да ещё так настойчиво… Как его было оттолкнуть? Особенно когда он, наконец притихнув, комок в свитере ему не по размеру у Бельфегора под боком, выдохнул:       — И я хочу, чтобы ты был в порядке. Поэтому и настаиваю, чтобы ты ходил с пластырем. Я, знаешь, очень тебя люблю. Спасибо, что тогда прикрыл. И что принял удар за меня. И что вообще нарушил с десяток принципов Потрошителя ради лягушки. И… Что после этого выжил.       Он говорил всё так же спокойно, но, чёрт, как же запах выдавал его… Глупый лягушонок. Действительно переживал за него. На самом деле хотел помочь. И правда… Тянулся к нему, бедовому Принцу. Любил его, как и говорил ещё в первую их ночь и не переставал бурчать каждый раз, когда обнимал Бельфегора перед сном, утыкаясь ему в шею.       Его глупый лягушонок.       Выдохнув, Бельфегор обнял его в ответ. Ткнулся носом в зелёные волосы на его макушке, вдыхая запах лета и разнотравья, теперь напрочь связавшийся в его голове с Франом, с его теплом, с его тихим голосом, с его остротами… С его нежностями, к которым ни один из них привычен не был, но которые лягушка упрямо пытался освоить.       — Знаю, придурь ты моя, — шепнул Бельфегор, зарываясь пальцами в ткань водолазки Франа так, словно тот мог исчезнуть. — В следующий раз твоей задачей будет наподдать какому-нибудь придурку так, чтобы у меня из головы выбило все мысли о том, что ты не можешь за себя постоять.       — Так уж и быть, опущусь до старого-доброго насилия, — фыркнул Фран, подняв голову, чтобы вновь ткнуться носом Бельфегору в шею и шумно вдохнуть. — Но только если ты обещаешь иногда показывать мне привязанность и так. Более безопасными способами.       — Тебе недостаточно того, что я тебя сейчас обнимаю, ши-ши-ши? — усмехнулся Бельфегор. — Если тебе этого мало, можешь кусить меня.       Омеги не то чтобы обязаны были кусаться… Этим больше альфы славились. Но Бельфегор успел понять, что Фран тоже был тем ещё собственником. И нет-нет, а старался оставить свои следы — то царапался во время секса так, чтобы все точно видели ссадины на плечах Потрошителя, то цеплял что-то из своих побрякушек к его одежде… То, как сейчас, тёрся, смешивая их запахи, чтобы все знали, что у Бельфегора есть омега и он не намерен делиться.       Если он хотел, пусть делает. Бельфегора устраивало видеть лягушку думавшим о том, как ещё отметиться рядом с ним… Как думал об этом и он сам.       — Правда могу? — выдохнул Фран ему в шею, даже не подумав сделать вид, что удивился. Гадёныш.       — Делай, жаба, не думай. А то шанс твой от тебя уплывёт, ши-ши-ши, — рассмеялся Бельфегор, чуть отклонив голову.       Ничуть не удивился, когда ощутил губы, тут же вжавшиеся в его шею, горячие и чуть шершавые. Язык скользнул по коже. Мелко, словно на пробу, скорее щекотнув. Фран определенно не умел оставлять засосы… Надо было поучить его этому.       Впрочем, с меткой он всё же справился. Правда, вгрызся в шею Бельфегора так, что тот невольно шикнул и хлопнул его по плечу в напоминание о том, что он ему горло драть не должен был, но справился. И тут же зализал оставленный след — нежно, осторожно, едва-едва вжимая язык в кожу и при этом чуть перебирая пальцами по спине Бельфегора. На самом деле как кот.       — Вампирюга лягушачья, — усмехнулся Бельфегор, когда Фран с неохотой перестал вылизывать оставленный им след и снова ткнулся носом в ворот его кофты. — Доволен?       — Даже больше, чем когда ты мне метки ставишь, — буркнул Фран, чуть боднув его.       — Кстати об этом…       Фран и не попытался дёргаться, когда Бельфегор извернулся, чуть отстранившись от него. Послушно запрокинул голову, когда пальцы поймали его за подбородок и потянули голову вверх. Разве что едва сглотнул, когда Бельфегор прижался носом к его шее, шумно вдохнув запах, почти ушедший, но у шеи так и оставшийся особенно сильным. И, извращенец такой, тихонько застонал, когда зубы вжались в его кожу поверх тёмных следов от чужих ладоней, вспарывая кожу. Бельфегор собой чертовски гордился, он в оставлении меток стал настоящим мастером. Эта получилась не хуже прочих — аккуратной, но яркой, точно повторявшей след его клыков и зубов у них.       Его метка на шее лягушки смотрелась куда лучше синяка. Бельфегор собирался обновлять её каждый день, пока след от чужих рук не исчезнет. А там — до тех пор, пока след его зубов не останется на шее Франа шрамом, вечным знаком того, что лягушка теперь принцесса.       Если Фран того захочет, Бельфегор и ему позволит превратить свою метку в неизменное напоминание об их отношениях. Зная его, лягушка точно втянется.       Уже сейчас завозился, вновь ластясь к Бельфегору мартовской кошкой, и шепнул, потираясь щекой о его шею рядом с меткой:       – Как только твоя нога заживёт, я жду меток не только на шее.       – Где хочешь, там и будут, ши-ши-ши, – рассмеялся Бельфегор, сам тыкаясь носом в его волосы у самого уха. – Пока, считай, я хочу каждый день видеть, что ты только мой и никакие ублюдки до тебя не доберутся.       – Собственник, – фыркнул Фран.       – А сам-то, – поддел его в ответ Бельфегор.       И был совершенно счастлив, что этот дуралей так к нему лез. Неугомонный, наглый, никак не желавший смириться, уступить лидерство в их отношениях... Его любимая вредная лягушка, которой Бельфегор собирался позволять все. Даже если это значило поддаваться его упрямству. Даже если это значило делить лидерство. Даже если это значило... Учиться смиряться и отступать.