Мне больно
30 января 2026 г., 21:43
"Мне больно" – думает Сонхва и рефлекторно улыбается, когда чужие, дорогие сердцу руки чересчур эмоционально отталкивают его прямо перед камерами, когда он раскрывает объятия.
"Мне больно" – застревает где-то в горле, когда губы Сонхва тянутся к лицу, что страдальчески кривится и никак не хочет позволять себя коснуться, пока удар по плечу не вынуждает его обладателя встать смирно.
"Мне больно" – пульсом стучит в висках Сонхва, когда его протянутую вперед ладонь намеренно не замечают и обходят стороной, совершенно не думая о тысяче наблюдающих за этим глаз.
"Почему не я?" – читается в пустом взгляде Сонхва, когда пьяный Хонджун обнимает ногу стоящего рядом Минги, пододвигаясь ближе и устраиваясь щекой в изгибе его талии.
"Почему не я?" – проносится в мыслях Сонхва, когда на вопрос о следующем партнере для свидания он пишет "Ким Хонджун" на своей досочке, а тот в свою очередь выводит имя Ёсана.
"Почему не я?" – хмурит брови Сонхва и опускает голову, когда Уён, которому Хонджун с чего-то позволяет прижать себя покрепче, наспех целует того под восторженные крики зала.
Хонджун "просто не тактильный". Хонджун не любит скиншип, Хонджун не хочет взаимодействовать на камеру.
Хонджуну придумали слишком много оправданий. Хонджун забывает, кому принадлежит.
Сонхва терпеливый, Сонхва влюбленный, понимающий и мягкий.
Сонхва взаимно принадлежит Хонджуну, не будет навязываться, примет его правила, и легко получит все, чего ему не хватает у...
Юнхо открытый, Юнхо падок на хёна, на тепло его кожи, на красоту его черных глаз.
Юнхо уважает своих старших, он с радостью поддержит, утешит и отдаст все ради них.
Юнхо, по правде говоря, сделает это для каждого мембера, но Сонхва – особенный.
Сонхва страстный, Сонхва нуждающийся, чертовски обаятельный и до безумия красивый. Весь красивый. Каждым сантиметром кожи. Его гладкие, темные волосы приятно сжимать в ладони и грубо тянуть, вынуждая глотать член глубже. Его черные очи и длинные ресницы выглядят довольно мило, когда становятся влажными от слез. Широкий диапазон его голоса позволяет выбивать то низкие, животные, хриплые стоны, когда Юнхо грубо трахает его, заставляя сгибаться в три погибели над столом, то высокие, сладкие, звонкие ноты, когда длинные пальцы Чона неустанно двигаются в теле вижуала, заставляя вздрагивать от каждого прямого попадания по простате.
Юнхо заботливый, учтивый и мягкий, он не откажет в помощи, поддержит и примет все, что ему доверят.
Хонджун ответственный, занятой и непреступный, он раскрывается только наедине, и только рядом с...
Сонхва любимый, неземной и грациозный. А еще желанный. Ими обоими.
***
Прохлада гостиничного номера встречает троих мужчин, мягко касаясь кожи и вызывая легкие мурашки. Лунный свет, пробивающийся сквозь тонкую белую тюль, ложится на ковролин ровными, бледными полосами. Прикроватная лампа приглушенно горит, наполняя номер теплым свечением, что смягчает углы и делает воздух визуально плотнее. Широкая кровать занимает центральное место – аккуратно застеленная, с идеально ровными складками белоснежного постельного белья. Подушки уложены слоями, словно приглашая утонуть в них, а темное изголовье контрастирует с общей светлой палитрой комнаты. У дальней стены – кресло с мягкой обивкой, чуть повернутое к окну, как будто предназначенное для долгих ночных размышлений. Плотные шторы собраны по краям, не мешая лучам луны проникать внутрь, но при этом обещая полную изоляцию от внешнего мира, стоит лишь потянуть их навстречу. Воздух в номере пахнет свежестью, чистым текстилем и едва уловимым ароматом гостиничного кондиционера – нейтральным, спокойным, не навязывающимся. – Серьезно, хён? Из-за объятия? Взволнованный голос Юнхо раздражает. Деревянная дверь с силой захлопывается, а замок громко щелкает, разнося по комнате глухое эхо. Хонджун не отвечает. Его пальцы крепко сомкнуты на запястье Сонхва. Теплая кожа под его ладонью кажется слишком хрупкой, и от этого внутри лишь сильнее разгорается злость. Он тянет его за собой резко, без предупреждения, и тот едва успевает шагать следом, прежде чем толчок в грудь садит его на постель. – Подойди. Ко мне. – капитанский голос неестественно низкий. Капитан весь неестественный. Грубый, колючий. Юнхо смотрит непонимающе, часто моргает, то на Сонхва, то на Хонджуна взглядом перебегает. Ему не ясен его гнев, его хмурые брови, язык его напряженного тела. Разве был он плохим сегодня? Разве заслужили они с хёном такой взбучки? Тем не менее, он идет вперед, меряя номер своими длинными шагами. Ровно семь понадобилось, чтобы подойти к кровати, он считал. Легкая дрожь взыграла в ноющих после длинного концерта мышцах. Глаза у Хонджуна недобрые, а у Сонхва – абсолютно безэмоциональные, стеклянные, словно вся жизнь в них погасла вместе с прожекторами сцены. Тишина становится вязкой. Она липнет к коже, оседает в легких, давит на виски. Лунные полосы на ковролине будто смещаются, ломаются, тускнеют. Матрас тихо скрипит под весом – Пак сидит неподвижно, боясь лишним вдохом спровоцировать новую вспышку. Хонджун стоит над ним с опущенными плечами и сжатыми кулаками. Его тень падает на белые простыни, ломая их чистоту, разрезая свет на темные, резкие фрагменты. Он смотрит не на Сонхва, а куда-то сквозь него. Перед глазами все еще зал, вспышки, музыка, люди. И руки, которые не должны были касаться. – У нас был уговор, – говорит он наконец, не повышая голоса. От этого становится только хуже, – При других – только со мной. Ни с кем больше. Сонхва медленно выдыхает. Грудь поднимается и опускается неровно. Внутри пусто и больно, так, словно что-то вырвали и забыли вернуть на место. – А сам? – доносится тихо. Его холодный взгляд сосредоточен прямо на лице Кима, – Я работал. Мы оба работали. Юнхо кивает, смотрит на Хонджуна, и делает еще полшага, почти вставая между ним и постелью. – Перегибаешь, хён, – звучит осторожно, но уже тверже, – Это была сцена. Что ты хотел, чтобы я сделал? – Перегибаю. – повторяет он эхом, – Ты улыбался во все тридцать два зуба. Так сильно понравилось? – А надо было убежать? Мимо пройти, как ты обычно? – Юнхо сжимает челюсти. В плечах проступает напряжение, мышцы под рубашкой каменеют, – Конечно, я поддержал. Это была наша партия. Ты был далеко. Джун резко выдыхает, его словно ударили. Плечи дергаются, тени ломаются сильнее. Он отворачивается на мгновение, проводит рукой по лицу, стирая с него усталость и злость, но они лишь глубже въедаются под кожу. – Ну конечно, – глухо произносит он, – Конечно, я был далеко. Я всегда далеко, да? Чон наверняка бы нашел, что ответить, но чужие ладони со всей силы толкают его на Сонхва, и тот падает на спину под его весом. Картина маслом. Колено встает прямо меж ног старшего. Он громко выдыхает, пытаясь свести их вместе. Правая рука Юнхо нашла опору на его груди, левая – прямо у головы. Глаза в глаза. До лица всего пара жалких сантиметров. Взгляд у Пака растерянный, напуганный, наконец живой. – Раздевай. Лампа тихо гудит. Свет цепляется за края кровати, за плечи Юнхо, за бледное лицо Сонхва и режет его черты, делая их еще более острыми. Хонджун подходит к креслу и поворачивает его от окна обратно к центру комнаты. "Пиздец" – только и успевает подумать Чон, когда понимает, что их ждет дальше. – Хён, пожалуйста... – Раздевай его, – безразлично повторяет тот, – Покажи мне, что делаешь с ним, когда я "далеко". Конечная. Вывести Сонхва из себя – задачка не из простых, однако Киму она никогда не составляет труда. В груди старшего болезненно сжимается аорта, волнение заменяется гневом, тремор терзает мышцы. Какого черта? Он заслужил такое? Нет. Он – бездушная игрушка? Отнюдь. Он просто хотел. Чтобы его. Любили. Юнхо неподвижно нависает над ним в немом шоке. Юнхо привык слушаться, Юнхо обещал быть полезным, обещал не подводить, если ему позволят быть с ними. Юнхо не предпринимает попыток встать с хёна, но и не стремится приводить в жизнь команду Джуна. Ему страшно. Они оба злы, и оба хотят от него совершенно разных вещей, так что ему делать? – Юно-я, – голос Сонхва звучит неожиданно тепло и мягко, что моментально вытаскивает парня из ступора, – Если он хочет мучиться – так тому и быть. Глаза у Чона большие, круглые, щенячьи. Он растерян и смятен. Глаза у Пака вдруг блестящие, нежные, темные. Он... Возбужден. "О Боже" – фраза оглушает разум Юнхо, когда ладони старшего тянут его в глубокий поцелуй. Глаза закатываются, брови встречаются у переносицы, и наверняка ему не нравится все то, что происходит сейчас, но никакая сила воли не способна помочь ему противостоять горячо любимому, желанному Хва. Поцелуй не нежный. Он жадный, громкий и мокрый. Хён держит его так, словно боится, что тот исчезнет, стоит только ослабить пальцы. Ладони скользят по линии напряженной челюсти, по плечам Чона, по его шее, оставляя за собой горячий след, от которого у того перехватывает дыхание. Юнхо тонет в ощущениях, эмоциях и внутренних конфликтах. Он потерян, и он правда хотел бы решить все словами, да только руки Сонхва обнимают его шею и не позволяют отстраниться ни на секунду, в то время, как упругие бедра начинают потираться о его колено. Исступление подкрадывается медленно, плотная джинсовая ткань тянется с трудом, поэтому возбуждение отдается болезненным ощущением в паху. Юнхо, возможно, просто декорация в этом спектакле ревности, который двое старших тут устроили, но кто он такой в этой цепочке, чтобы жаловаться? Где-то сбоку скрипит кресло. Хонджун меняет позу, наблюдая. Его молчание тяжелее любых слов. – Юно-я... – словно читая мысли, Пак на жалкий сантиметр отрывается от младшего, заглядывая тому прямо в глаза, – Забудь о нем. Будь со мной. Губы мягко касаются его щек, уголков рта, глаз. Юнхо захлебнется в этой нежности, потонет, пойдет ко дну. Пусть она наиграна, пусть сделана на показ, но если это то, чего Сонхва хочет – он даст ему все. Рука, что покоилась на груди старшего, теперь плавно скользит вниз. Шумный выдох Пака обжигает кожу, когда длинные пальцы ощупывают его твердую плоть сквозь тесную ткань. Молния на ширинке издает тихий скрип, пуговица выскальзывает из петли. Юнхо справляется ловко и быстро. Чужие руки отпускают его шею, когда он выпрямляется, и медленно лишает Сонхва брюк и белья, не разрывая зрительный контакт. Какой же он красивый. До головокружения. До повышенного слюноотделения. Каждый сантиметр его кожи – искусство. Каждое движение его груди, рваное от сбившегося дыхания – подарок Бога. Каждый тихий удар, что совершает его дергающийся в предвкушении член о живот – услада для глаз. Юнхо сойдет с ума, если не получит его сейчас. Юнхо нужно больше, Юнхо сделает, как велит старший хён: забудет о Джуне, что внимательно смотрит за ними. И пусть Юнхо упивается восторгом от того, как любимый дрожит под его руками, но капитана он сейчас не понимает вовсе. Неужели эта глупая, слепая, ничем не подкрепленная ревность стоит риска потерять такого Сонхва? Того, что сейчас так беззащитно открыт, так отчаянно чувственен. Юнхо бы отдал все на свете, лишь бы такой Сонхва принадлежал только ему. Пуговицы белоснежной рубашки расходятся одна за другой, открывая все больше разгоряченной кожи старшего. Голая грудь тут же покрывается поцелуями, заставляя мурашки бежать по телу. Тихие, едва звучащие стоны срываются с пухлых губ. Сонхва, что теперь обнажен полностью, снизу вверх смотрит на младшего взглядом, полным мольбы. Ему уже все равно, весь этот цирк не в его вкусе, однако его чувства и нужда – не притворство. Он любит Юнхо, желает его, и давно не относится к нему, как к "утешению". Он мокрый – ситуация будоражит слишком сильно, предэякулят мажет его живот. Он бы взвыл от нетерпения, если бы Чон не обхватил его член своей широкой ладонью, и не начал медленно двигаться по всей длине. В джинсах младшего давно тесно и больно. Одежда душит его и ощущается на теле совершенно отвратительно, но он не в силах оторваться от Пака сейчас, когда каждая фрикция заставляет его дрожать и выгибаться. – Хва-хён... – дыхание у Юнхо рваное, тяжелое, – Это то, чего ты хотел? – То, чего я хотел, – старший выговаривает слова сквозь стоны, – Произойдет, когда ты войдешь в меня. Что ж, с самоконтролем у Юнхо всегда было прекрасно, однако сейчас он выпускает плоть Сонхва из руки, неожиданно резко переворачивает его на живот, и подхватывая под бедра тянет тело на себя, вынуждая старшего встать на колени. Дыхание у того сбивается еще сильнее, но он не пытается изменить свое положение, позволяя Чону хорошо рассмотреть открывшийся вид. Блик света лампы отражается на аккуратном металлическом плаге. Юнхо сжимает ягодицы Хва, большим пальцем слегка надавливая на изделие в нем, чем выбивает тихие всхлипы. – Действуй, Юно-я... быстрее. Металл медленно и осторожно покидает его тело. Чон откладывает его на прикроватную тумбочку, доставая из ящика лубрикант на силиконовой основе. Он не сомневался, что обнаружит его там, как-никак он в номере хёнов. Дергая вниз молнию на своих джинсах, Юнхо наконец освобождает давно напряженный, ноющий орган, быстро смазывая его обильным слоем скользкой жидкости. Сонхва смотрит на него из-за плеча, следит за каждым движением, ждет. Его трясет. У Хонджуна бешено колотится сердце, будто обещая сломать ребра и выпрыгнуть из груди. Тихий голос любимого словно эхом отдается в его голове, когда длинные пальцы Чона проникают внутрь, стимулируя чувствительную точку. Он собственноручно допустил это, он перевел конфликт в такое русло, а теперь окончательно запутался в том, что чувствует. Пульсация в паху заставляет его сомневаться в собственной вменяемости, однако он не намерен, бездействуя, терпеть происходящее. Кожаный ремень слабнет на его бедрах, ширинка расходится, ткань спускается ниже. Возбужденная, горячая кожа встречается с прохладой гостиничного номера. Мягкая ладонь обхватывает плоть и медленно двигается вдоль нее, заставляя Кима прикрыть рот рукой из-за рвущихся наружу звуков. – Блять... – тихо выругивается он от подступающего удовольствия и откидывает голову на спинку кресла, не отрывая от парней взгляд. Юнхо вынимает пальцы. Мышцы Сонхва сжимаются, он всхлипывает. Член у Юнхо большой. Мышцы Сонхва обычно долго к нему привыкают. Головка Юнхо давит на мышцы Сонхва. Ему больше приятно, чем больно. Юнхо входит наполовину. Сонхва сжимает одеяло в зубах. Юнхо дает Сонхва привыкнуть. Когда тот кивает, он начинает медленно двигаться. Рука Хонджуна ускоряется. Его любимого имеют перед ним. Ему больше больно, чем приятно. Юнхо крепко держит бедра Сонхва, когда задает вопрос: – Грубо? Сонхва любит грубо. Именно так он обычно и просит Юнхо его иметь. Сонхва кивает вновь. Руки старшего в одно мгновение оказываются заломанными за спину. Юнхо больно сжимает его запястья. Глубокие, резкие толчки начинают набирать скорость. Голос Сонхва громкий, высокий, несдержанный. Его щека прижата к кровати. Его лицо повернуто на... Хонджун дышит тяжело, сбито, подстраивая движение ладони под ритм Юнхо. Взгляд Сонхва, затуманенный удовольствием, наполненный желанием, прикован к нему, и от этого внутри у Кима все болезненно сжимается. Хва хорошо не из-за него. Не он – причина этой дрожи, этого распадающегося дыхания, этого света в глазах. Это неправильно. И виноват в этом только он. Джун опускает ладонь от лица, больше не пытаясь заглушить себя. Он может быть безнадежным в любви и безумным в своей ревности, но то, что происходит сейчас, разворачивает его переполненное эмоциями сознание в другую, опасную сторону. – Прости… меня. – выдыхает он, не отрывая взгляда от Хва. Брови жалобно сходятся у переносицы, глаза блестят влажно и больно. Удовольствие переплетается со страхом, и от этого становится только хуже. Это он должен быть там. Удары бедер звучат громче, раздаются чаще. Под таким напором довольно трудно мыслить здраво, но Пак осознает, что Хон сломался окончательно. – Сонхва... Сонхва. Прости, Сонхва... Юнхо все понимает. И так просто он это не оставит. В нем вспыхивает упрямый, опасный азарт, тот самый, от которого уже не отступают. Сонхва сейчас его. Хотя бы в этот миг. И Юнхо сойдет с ума, если позволит ему забыть, кто на самом деле рядом, кто держит его не по правилам и не по договоренностям, а потому что любит вопреки всему. Не сбивая ритм и скорость глубоких толчков, он тянет руку вниз, обхватывая член старшего и двигаясь на его головке. Двойная стимуляция заставляет того закрыть глаза, дрожать с удвоенной силой, срываться в крик. Хонджуну это не по душе. – Смотри на меня, Сонхва. – Не смотри на него, хён. Пака трясет. Он на самом краю, слишком близко, чтобы удержаться. Его голос становится громче, надломленнее, срывается чаще, дыхание не успевает за чувствами. Мысли больше не цепляются одна за другую, они рассыпаются, тают, оставляя его почти беззащитным перед тем, что накрывает с головой. – Кончай, чаги-я. – Повторяй мое имя, хён. Нет. Уж лучше пусть Сонхва утонет в тишине, чем Хонджун позволит имени Чона сорваться с его губ. Мысль об этом режет острее любого ножа. Он медленно поднимается с кресла. – Отпусти его руки. – Сядь на место. Юнхо невероятно выносливый, раз способен без устали почти не сбиваться с ритма, успевая при этом пререкаться с капитаном. – Я сказал: отпусти. Влажное лицо младшего сейчас выглядит почти болезненно напряженным, капля пота медленно срывается с его виска и прокладывает тонкую дорожку вниз по коже. Раздражение пульсирует в каждом его движении, но, несмотря на это, он все-таки подчиняется. Его ладони неохотно возвращаются на ягодицы вижуала, будто сами сопротивляются происходящему. Затекшие руки Сонхва находят опору в постели, пальцы судорожно сжимают одеяло, сминая белую ткань. Хонджун тем временем обходит кровать с противоположной стороны, его шаги глухо тонут в ковролине. Он останавливается прямо перед Паком. – Мне чертовски жаль. Ты сможешь меня простить? Старший становится на руки, поднимает к нему лицо, но для ответа сил не находит. Руки Юнхо ползут вверх на его талию, мягко ее придерживая. Ким становится коленями на кровать. – Хва-я... – Не трогай его. – Прошу, помоги мне... – Не обращая внимания на Чона, Хонджун двигается ближе. – Прекрати, он уже на грани. Его слова сейчас – действительно пустое место. Капитанская рука зарывается в черные волосы хёна. Он не сопротивляется. Правда ли все то, что происходит с ними? Сходит ли Юнхо с ума от перенапряжения? Галлюцинация ли это? Нет. Сонхва покорно открывает рот. Его громкие стоны, что рвали горло, теперь заглушает твердая плоть Хонджуна. Глаза наполняются слезами, когда тот начинает толкаться вперед, вынуждая глотать глубже. Юнхо не по себе. Голова идет кругом, разум затуманивается. Возможно, из-за сильного перенапряжения, возможно, из-за подступающего оргазма. Член Сонхва в его ладони пульсирует отчетливее, мышцы сжимаются вокруг него все туже. Он вот-вот закончит. Ким тоже чувствует это, когда губы плотнее обнимают его орган. – Ты умница, Хва-я... – Перестань держаться, хён. Бедра Чона замедляются. Он наклоняется вперед. Правая рука усердно стимулирует головку старшего, левая – ложится на его грудь, аккуратно сжимая чувствительные соски. Сонхва выгибается, дрожит, плачет, его глаза закатываются от переизбытка ощущений. Юнхо оставляет засос на его плече, дрочит ему, имеет его сзади. Он тоже близко, но о себе совершенно не думает. Хонджун сжимает его волосы, толкается глубоко в его горло, большим пальцем стирает слезы с его щек. Сонхва, наконец, срывается. Оргазм охватывает его тело крупным тремором, мышцы на мгновение словно становятся каменными, чтобы в следующую секунду обмякнуть. Белые простыни у его ноющих колен пачкаются горячей белесой жидкостью. Юнхо подхватывает его измотанное тело, не давая бессильно рухнуть. Крепко удерживая хёна на месте, он делает еще несколько глубоких, быстрых движений, прежде чем излиться внутри него, вызывая новую волну дрожи. Хонджун мягко придерживает его голову, двигаясь быстро, но осторожно. Пара финальных толчков заставляет семя выстрелить в заднюю стенку его горла. Спазмированные мышцы с трудом совершают глоток. Юнхо выходит из его тела и тут же притягивает Сонхва к себе, осторожно поддерживая за талию и помогая выпрямиться. Он прижимает его спиной к своей груди, словно боясь отпустить хотя бы на сантиметр. Пак устало откидывает голову ему на плечо, ловя воздух, дрожа всем телом. Чон касается губами его макушки, почти благоговейно, а затем скользит по щеке, по линии скулы, по обнаженному плечу. Он целует все, до чего может дотянуться, словно пытаясь собрать его заново из рассыпающихся ощущений. Хонджун двигается ближе и склоняется к нему, оставляя поцелуи на его шее, груди, животе и ниже, где кожа еще хранит жар прикосновений. Его ладони мягко скользят по телу, бережно оглаживая и словно впитывая каждую дрожь, каждый вздох, каждую каплю его удовольствия. – Чаги-я... – Хва-хён, прошу, прости.***
Широкая спина высокого блондина прижата к холодной стене рядом с дверью в комнату старших. Дерево подрагивает от приглушенных звуков изнутри, но сейчас он улавливает лишь один – ровный, навязчивый шум воды, наполняющей ванну. Ноги затекли от долгого стояния, но он не двигается. Мышцы стянуты, будто готовы сорваться в движение, челюсти сведены до боли. Костяшки сжатых кулаков побелели, кожа натянулась, словно вот-вот треснет. – Значит… Сонхва-хён. – почти беззвучно произносит он. Уголок его губ дрогнул в нервной улыбке. Он медленно выдыхает, отрывается от стены, разворачивается и направляется к своему номеру, оставляя за спиной закрытую дверь и все, что за ней происходило. Но напряжение никуда не уходит. Оно идет рядом тенью, пульсирует в висках, отдается в его сердце. Больно.
