Сплетни

Граф Бенкендорф проснулся от непривычного шума. Пару секунд он лежал с закрытыми глазами, пытаясь осознать, где находится и почему в его огромном, всегда безмолвном доме слышатся шаги, скрип паркета и бормотание. Память накрыла его горячей, смущающей волной. Вчерашний вечер. Кабинет. Полумрак. Книги и рапорты, сметённые на пол. Тёплая кожа. Ритмичный стук перстня Пушкина о полированное дерево стола. Его собственное сдавленное дыхание. Он мгновенно открыл глаза и обратился внимание к источнику шума. По комнате расхаживал сам Александр Сергеевич, одетый лишь в длинную рубаху Бенкендорфа, доходившую ему до середины бедра. Поэт изучал книжный шкаф, осматривал безделушки на камине, успел отдёрнул тяжёлую портьеру, впуская в комнату слепящий солнечный свет. — Ага, вот вы и проснулись, — обернулся Пушкин, заметив на себе грозный взгляд. — Спите, как сурок. Я уже успел напугать трёх мышей и распорядиться на счёт завтрака и кофе. Или вы предпочитаете чай? Заметил в буфете великолепную ветчину — думаю надо тоже велить пожарить! И он направился к шнуру звонка. Граф напрягся всем телом. Внезапное осознание своей чудовищной уязвимости сковало его прочным льдом. Этот бесшабашный, непредсказуемый, гениальный и абсолютно безответственный человек смеет так легко распоряжаться в его доме, в святая святых! Бенкендорф резко встал, накинул халат и тяжелой поступью пересёк комнату, хватая Пушкина за запястье прежде, чем тот успел дёрнуть за шнур. Александр Сергеевич вскрикнул от неожиданности и развернулся. Его глаза, секунду назад светившиеся лёгкостью, расширились. — Что с вами, Александр Христофорович? Руку мне оторвёте. — Что вы делаете, Александр Сергеевич? — голос Бенкендорфа был низким, сдавленным. — Кто вам позволил… шататься по моему дому? Распоряжаться? Вы что, забыли, где вы и кто вы? Пушкин не стал выдёргивать руку. Он пристально посмотрел в серые, холодные глаза графа, и внезапно его взгляд смягчился. Поэт уловил не только гнев, но и панику, спрятанную глубоко внутри. — Забыл? — тихо сказал он, и в уголках его губ дрогнула улыбка. — Как же такое забыть, мой грозный граф? Я помню всё. Каждую деталь. Каждый ваш стон. Оттого и голоден, как волк после долгой погони. И я не распоряжаюсь. Я… забочусь. О вас. Дай мне позвонить. Бенкендорф ослабил хватку, и он высвободил руку, но не для того, чтобы отступить, а чтобы лёгким движением сплести свои пальцы с тёплыми пальцами железного графа. — Успокойся. Всё в порядке. Мир не рухнул. Император не стоит за дверью. Только я, ты и восхитительная ветчина. Бенкендорф медленно выдохнул. Паника отступила, оставив лишь привычную осторожность и щемящую тревогу. Он молча кивнул. Завтрак подали в малую столовую. Молчание за столом было напряжённый и звонким, как тонкий фарфор. — Император требует отчёт о наличии несоответствий, — наконец сказал Бенкендорф, отодвигая тарелку. — прежде чем «Евгения Онегина» пустят в печать. Пушкин хмыкнул, разламывая булку. — Николай Павлович сам вызвался быть моим цензором, и теперь всё спихивает на вас. Смешно. Могу я отчитываться ему лично? Минуя посредников? — Не искушайте судьбу, Александр Сергеевич, — холодно заметил Бенкендорф. — Посредники ещё могут смягчить удар. — А ты? — Пушкин посмотрел на него прямо, игривость внезапно исчезла с его лица. — Ты смягчишь? Бенкендорф не ответил. Он пил кофе, чувствуя, как хрупкий мостик, возникший между ними этой ночью, шатается под тяжестью суровой реальности. Лишь мысленно он мог себе признаться, что боится этой связи, её последствий, власти, которую этот черноволосый бесёнок уже имеет над ним. Про себя Александр Сергеевич Пушкин боялся того же. Он постоянно думал, как не спугнуть это странное, невозможное счастье, которое, как мираж пребывало между ними последние месяцы. Вслух поэт продолжал шутить и болтать за завтраком, но каждое слово было взвешено на невидимых весах: не слишком ли? Не рано ли? Они разошлись холодно, по-деловому, как будто ничего не случилось.

***

Вечером того же дня Бенкендорф, выполняя поручение императора, заехал в петербургскую квартиру Василия Андреевича Жуковского. Слуга, знавший графа в лицо, молча впустил его в прихожую и удалился. Из приоткрытой двери гостиной доносились голоса — оживленные, полные смеха. Жуковский и… Пушкин. Бенкендорф замер. Он собирался войти, дать о себе знать, но фраза, вырвавшаяся из комнаты, приковала его к месту. — …да он просто неумолим в постели, Василий! — голос Пушкина звучал с восхищенным придыханием. — Весь этот лёд, вся эта стальная выправка… Всё это тает, понимаешь? Но не как слабая свечка, а как ледник во время извержение вулкана! — Александр, уймись, — послышался сдержанный смех Жуковского. — Твои метафоры уж больно живописны. Не хочу случайно их применить в разговоре с императором. — Но ты же единственный, кто понимает! — Пушкин явно был разгорячен. — Видел его руки? Всегда в перчатках, всегда холодные, только вот они вовсе не холодные… Чёрт возьми, они горячие! Он касается тебя, и кажется, будто на твоей коже остаются раскалённые отпечатки! Бенкендорф прислонился к стене. Стыд и ярость попеременно охватывали его. Этот болтун! Этот безрассудный мальчишка! Он выставляет напоказ… его… — А его молчание! — продолжал между тем Пушкин. — Он практически не издает звуков. Только сдавленное, прерывистое дыхание, и его взгляд… Ты не представляешь, каково это — быть пригвожденным к матрасу этим взглядом, полным ужаса и желания одновременно. Как будто он совершает величайшее преступление, и ты — его соучастник. — Романтично, — сухо заметил Жуковский. — Не думал поэму набросать? — Уже пишу! В уме! И ещё… — Пушкин понизил голос, но Бенкендорф всё равно расслышал. — У него на левом бедре шрам, длинный, старый. Когда я к нему прикаснулся, он весь напрягся, и я просто… поцеловал его. Этот шрам. И он вздрогнул, как от удара током. И наконец издал звук! Тихий стон. Боже, Вася… — Как трогательно, — усмехнулся Жуковский, но в его голосе не было осуждения, лишь теплота и понимание. — Ты влюблён, мой друг. Наступила тишина. Бенкендорф затаил дыхание. Гнев куда-то улетучился, осталась лишь странная, смущающая нежность и… ожидание. Этот безумный поэт видел его всего. Все его шрамы, ловил его вздохи и говорил об этом с таким восторгом... Он был... влюблен?! — Я до сих пор не уверен, что это было, — тихо, еле слышно сказал Пушкин. — Случайность на одну ночь? Помешательство? Будет ли следующий рза или меня вышлют за ненадобностью, но… я не хочу, чтобы это заканчивалось. Мне... страшно. — Всё, что по-настоящему для нас важно, всегда пугает, — мягко заметил Жуковский. — Поверь мне, ему сейчас тоже страшно. Он носит свою броню не потому, что она лёгкая, а потому, что без нее он сломается. Если ты серьёзен… будь осторожен, но и не забудь о смелости. Эти два качества должны идти рука об руку. Как и вы двое. В этот момент Бенкендорф громко постучал и наконец шагнул в дверной проём. Поэты замерли. Василий медленно поднялся с дивана, его лицо выражало крайнюю степень изумления. Пушкин побледнел, затем густо покраснел. Он вскочил, сделал нерешительный шаг вперед, но потом остановился. Его глаза метались между Бенкендорфом и Жуковским, ища подсказки, как себя вести. Они не успели ничего обговорить. — Василий Андреевич, — холодным, ровным тоном, которым он делал доклады императору, начал Бенкендорф. — Я по поручению Его Величества, но вижу, вы заняты. Зайду в другое время. Он кивнул и уже поворачивался к выходу, но потом, будто вспомнив что-то, остановился. Граф развернулся и медленно, мерно прошёл через всю комнату, прямо к Пушкину, который стоял по стойке смирно. Бенкендорф остановился в шаге от него. Их вгляды встретились. В глазах Пушкина была буря — страх, надежда, стыд, неуверенность. — Александр Сергеевич, — чётко произнес Бенкендорф, и в его голосе прозвучала неожиданная, твёрдая нота. — Вам, вероятно, стоит одеться потеплее. На улице мороз. И… приходите сегодня ко мне на ужин. В семь. Он не стал ждать ответа. Кивнул на прощание остолбеневшему Жуковскому и вышел, оставив позади гулкое, потрясенное молчание. Пушкин смотрел ему вслед, прижав ладонь к губам, на которых расползалась безумная, счастливая улыбка.