Моя прекрасная барыня

Умывшись и переодевшись в более-менее теперь уже удобную одежду, я пообещала котёнку добыть еды и вышла. Было уже позднее лето, отчего утром стояла приятная прохлада. Я потёрла руки и осмотрелась. Жизнь рабочих уже во всю кипела. Вот несколько девушек в сарафанах сидели на лавках в саду и усердно пряли. Другие полоскали бельё в дубовой кадке. Дальше суетились мужики, один перебирал мешки, второй записывал что‑то в гроссбух. В последнем я узнала Терентия и подошла к нему отметиться. — О, дурная наша! — именно с такими словами меня и встретили. А, возможно, даже и записали в учётную книгу, на радость барыни. Затем я занялась осмотром конюшни. Это было здание полуоткрытого вида с широкими проёмами вместо сплошных стен, местами прикрытое дощатыми ставнями. Лёгкий ветерок свободно гулял между стойлами, принося запах сена и навоза. Мне подумалось, что зимой здесь достаточно холодно из-за сквозняков. Конечно, я не знала на тот момент, что это всего лишь летняя постройка и, на самом деле, в зимнюю пору этим животным было намного теплее, чем тем же слугам во флигеле. Рассматривая древнюю упряжь и приспособления для чистки лошадей, я не услышала, как сзади подкрался человек. — Ну что, знакомы будем? Я резко обернулась на знакомый голос, который совсем недавно кричал, что меня надобно казнить. — Ты не серчай! — Трофим хлопнул меня по плечу, и я содрогнулась. — Я ж, понимаешь, за барыню-то нашу и убить готов! Думал, тебя, может, подослал кто, чтоб навредить ей. И сразу скажу, ежели ты против неё удумаешь чего — руки повыламываю! — Всё, что я просила, так это отвезти меня в Отрадное, — я взяла рядом стоящие вилы и зашла в стойло. — А не отбить мне печень! — Ну, будет! — он заглянул вовнутрь. — Выхода теперь у нас нет, токмо мириться. Такой я, видишь ли, вихреватый! Порывистый! Сначала делаю, а потом токмо думаю! — Если вообще думаешь, — пробурчала я. — Ну ладно тебе! Хороший я парень, честное слово! Просто, когда дело касается нашей барыни, то могу немного вспылить, понимаешь? — Ладно, Трофим, — я вышла и протянула руку, — друзьями быть не обещаю, но у нас общая цель с тобой, так что ладно. Барыню в обиду тоже не дам, да и нам с тобой нужно здесь как-то уживаться, так что забудем. Печень моя, может быть, не забудет, но я попробую. Громкий шлепок и руки пожаты. — Расскажи, какой у вас тут распорядок. Почти весь день он рассказывал мне про характеры коней и про бытность помощника конюха. Я спрашивала про каждую мелочь, чтобы в дальнейшем поменьше обращаться к нему, а он с радостью отвечал. Всё здесь было необычно, начиная от подков, заканчивая сёдлами. В обед мы перекусили луковой похлёбкой, которую раздавали на кухне. Трофим также где-то нашёл пару кусочков копчёной ветчины. Мы сели у входа в конюшню и, кушая, разговорились. Говорил больше он, а мне же было интересно, ведь тема беседы завелась о барыне. Я узнала, что он с самых пелёнок уже находился в услужении у барина Николая Автономовича. Затем по наследству достался и ей самой. — Хороший мужик он был! — вспоминал Трофим. — Батюшка нашей барыни-то! Всегда сам во всех делах сельских участие принимал, видел и понимал труд наш крестьянский! От того и с оброком не обманывал. Как посчитали мы, сколько ему должны, так ни разу цену не повышал. Я-то слыхал, как другие господа и их управляющие, обманывают! А от нашего покойного барина никогда такой подлянки никто не ждал! Все знали — порядочный он. Да и баб не насильничал, как этот... То-то у него и дочери все порядочные повыходили! Каждую возьми — каждая честная и чистая! И всем мужики как мужики достались, а нашей-то что? Тьфу! — Насильничает? — я вспомнила Анку и поморщилась. — Кого же? Многих? — Дак ведь Машку-то насиловал, эт все знали! А сейчас на Анку перешёл, падаль! — Машку, — я вспомнила, — эту ту, которую в озере утопили? — Её, — он кивнул на парня и девушку, что стояли вдалеке. — Сестрица их. Те, которые тебя на озере тогда нашли, вон они. И Анка, и Ваня. Опять стоят спорят. А я тебе скажу, я за Ваней слежу постоянно. Знаешь почему? Он за сестриц своих мстить хотел, дак ведь не только барину, но и барыне. А я за неё горой! — А ей-то за что? — не поняла я. — Насилует же барин. Я вспомнила оторванные ноздри и поёжилась. Но сейчас во мне уже сидела твёрдая уверенность, что это сделала не Салтыкова. — Это ты у Вани спроси, — он сплюнул, а затем вдруг вспомнил. — А ты вообще как оказалось-то там? Я, может, и не видал, но, как эти двое говорят, ты, как русалка, всплыла из ниоткуда! — Не помню я, в том-то и проблема. Память отшибло, вообще прошлого не помню. Может, мне кто по голове дал, да перед Машкой в пруд закинул? — Дак это ты сколько под водой времени провела-то? — Не ведаю я, Трофим. Хоть жива осталась и том спасибо, — подумав, я добавила: — И то, как барыня меня приютила, очень ценю. Вот поэтому не хочу её подвести. Жизнью ей обязана, понимаешь? Затем мы снова вернулись к теме детства барыни. Мне, конечно же, было всё очень интересно. Ведь история мало того, что оказалась неверной в моих глазах, так ещё о многом умалчивала. Моё сердце дрогнуло даже не тогда, когда он с нежностью отзывался о Дарье Николаевне, а когда к нам подошёл мой котёнок. Трофим, не раздумывая, отдал ему тот самый кусочек мяса, как ни в чём не бывало, и продолжил болтать. Но я-то знала, что мясо крестьяне ели очень редко и в основном с барского стола в виде остатков. Это был великий добрый поступок и, наверное, в этот момент я простила Трофима за ту нашу первую неудавшуюся встречу. Ближе к вечеру, я направилась к своему сараю, который стоял как раз недалеко от усадьбы, и увидела вышедших на веранду господ. Глеб Алексеевич курил трубку и раскачивался в кресле, смотря в небо, а Дарья Николаевна, завидев меня, быстро спустилась вниз. — Пройдёмся, — она махнула рукой, и я последовала. Теперь, когда я решила окончательно остаться и принять свои чувства, мне было совсем неловко находиться рядом с ней. Я будто стала краснеющим школьником, который влюбился в учительницу и теперь не знал, что же ему делать. Добавлял смущения тот факт, что и для неё это уже не являлось секретом, ведь мой взгляд выражал всё и сразу. На тёмное пышное платье была накинута чёрная шаль, покрывавшая плечи и голову. Она двигалась медленно, почти бесшумно, ступая по вычищенной тропинке вглубь парка. Каждый шаг сопровождался лёгким шуршанием юбок. Пальцы, поправляющие шаль были с аккуратным маникюром, а на безымянном сидело золотое кольцо. Я шла сзади в расстроенных чувствах. Почему так грустно? Потому что у меня не было шансов быть с ней, и я поняла это лишь в этот момент. Остаться здесь, казалось, решением правильным, вот только кем я стала после этого решения? Я записалась в крепостные, которых у неё была тьма. Целый день я отпахала как настоящая холопша, убирая конский навоз и питаясь пресной похлёбкой. Ночь провела в деревянном сарае, который был настолько шаткий, что его смог бы сдуть тот самый волк из сказки о трёх поросятах. У меня даже не было еды для котёнка, который теперь ютился со мной в этой халупе. Глаза снова осмотрели Салтыкову. В этот момент подул ветер и шаль из дорогого шёлка слетела, открывая взору чёрные густые волосы, скреплённые заколкой со сверкающими камушками. Она укуталась и на мгновение я увидела серебряные браслеты, украшавшие тонкие запястья. Я осмотрела себя и сжала зубы от досады. В своё время, ради такой дамы, я бы не просто достала из гардероба самое лучшее, но потратила бы все деньги на то, что обязательно привлекло бы её внимание. И кто бы что ни говорил, я всегда считала, что внешность важна. И сейчас я не имею в виду какие-то особенности с рождения, нет. Я про опрятность, приятный запах изо рта и банальный аромат чистоты. И вот, вся пропахшая потом, навозом и, казалось, даже луковой похлёбкой, я шла сзади неё и гадала: на что же я вообще надеялась? — Молчишь, — она сбавила темп и поравнялась со мной. — Вот те раз, необычно-то как. Наши плечи соприкоснулись, отчего я сделала шаг в бок и покраснела. Нет, мне до жути хотелось почувствовать её прикосновение, даже такое обычное и незначительное, но в моём носу стоял этот грязный запах крепостного, и я не желала, чтобы она это учуяла. А она же почувствовала совсем другое — моё внезапное уныние. — Поди, не то, чего ожидала ты? Вернуться уже хочешь? — Не хочу, — честно ответила я. — Вот сегодня с Трофимом поговорили и знаете что? Такого простого, открытого и искреннего общения в моей жизни, наверное, никогда ещё не было. Люди там боятся что-то в глаза говорить, отчего и пишут всё важное в смс. — Это как же? — Это как письма, только которые мгновенно доставляются и для этого посыльный не нужен. Написал, на кнопочку нажал, оно и отправилось сразу. Вот как только это удобство появилось, так живое общение пропадать и стало. Так что нет, барыня. Нравится мне у вас. — А хмурая тогда чего ходишь? — У котёнка, который теперь со мной живёт, блохи, — это было первое, что взбрело в мою голову. И не знаю, жили ли на нём блохи, но признаваться барыне в том, что я, кажется, без шансов на победу влюбилась в неё, не собиралась. Медленно мы вышли на тот самый злосчастный пруд. — Только недавно их вывели, — цокнула она расстроено. — Глеб Алексеевич пару месяцев назад побывал на балу у одного знакомого аристократа. Как домой приехал, так эти вшивые паразиты спрыгнули с его парика, да на весь дом наплодились. Пришлось специалиста вызывать из самого Петербурга, а то жизни спокойной не видели. — И что ваш специалист посоветовал? — я улыбнулась, слушая неожиданную историю из всегда немногословных уст. — Полынь и мяту по всему дому разнести. Желудок потом выворачивало от запаха того. Когда не помогло, ему пришлось ещё раз приехать и уже своими силами справляться. Какую-то смесь сыпал на полы, ковры, одежду. Дом проветривали долго, но ни одного насекомого замечено больше не было. Хорошо, связи есть, ведь такие специалисты обычно только царских особ обслуживают. — Тогда надо бы поскорее и котёнка обработать, — я занервничала, забывая, что соврала об этом. — Ну, топить его явно не стоит, — она кивнула на тёмную гладь. — Живодёров не люблю. Да и всё равно бы не получилось, ежели твоим словам о перемещении верить. — А зачем же тогда его живого вместе с Машкой утопить решили? Что с ней случилось, Дарья Николаевна? Ноздрей нет, волос тоже, а череп вообще раскрошен. Мы стояли как раз там, где и когда-то Анка с Иваном. — Прошлое развлечение Глеба Алексеевича, — подумав, ответила она. — Вот такие у него, Женя, забавы. Значит, обо мне слух пустили, что у меня душа мучительная и зверская, а о нём даже не узнали? Я замерла. Курящий на веранде кабанчик в какой-то степени даже казался безобидным. Смотря на него, я не могла и представить, что он окажется настолько извращенцем. Хотя от него и исходила эта аура маньяка и насильника, но такого? Я представила, как он делает с бедной Машкой все эти зверства и наслаждается этим. — Боже! — вырвалось из меня. — Какой кошмар! Боже, он ведь ваш муж! А как же вы... — Не позволила, — она нахмурилась. — Да и не посмел бы он. Ежели бы что-то не по нраву мне пришлось, то пожаловалась бы куда надо. Я облегчённо выдохнула и осмотрела её. Бледную шею облегал чёрный кружевной шёлк от платья, подчёркивая её тонкость и хрупкость. Если бы его увесистая рука схватилась за неё, то смогла бы спокойно переломать. Но эта дама была не проста. Её внутренняя уверенность и настойчивость составляли тот самый железный стержень, который никто не смог бы сломать. Я не хотела и не могла думать о том, как именно проходила их брачная ночь. Эти кошмарные картинки по жестокости могли бы сравниться с мёртвым конюхом. А ведь у них было два сына. Не один, а два. — Приказала я, — она кивнула на озеро, — утопить душу сию, да и с живностью вместе. Мертва она уже была к тому времени и такое к священнику, конечно, не повезёшь, доложить в Москву обязан будет. — Отчего же вам пришлось приказывать такое? — Супруга это пожелание было. Ежели бы он сам приказал такое, крестьяне бы разнесли по всей округе, что сделал он с нею. А так как я это была, то его причастность, вроде как, и не проглядывается. — Зато ваша проглядывается. Так они же на вас и обозлились, Дарья Николаевна. Правды люди не знают, да свои выводы делают. Да и пусть бы разнесли по округе, что вот такой он. — Во-первых, — её тон снова стал безэмоциональным, — пусть несут молву, которая им по душе. Люди те, кто глупые, поверят в одно, а кто поумнее — в другое. А во-вторых, не хочу, чтобы вся Русь знала, за каким чудовищем я в замужестве состою. Его репутация и так по швам трещит, нашим крестьянам лишь повод дай, дак они её полностью уничтожат. А вот мне как дальше жить с таким? И так люди спрашивают частенько, что о нём правда, а что вымысел, а тогда же что будет? Вообще спрашивать перестанут. Только шептаться да пальцем показывать начнут. Моя репутация получше будет, да связи пообширней, чтобы такое в обществе не вскрылось, оттого и взяла на себя ношу сию. А почему котёнка он приказал на дно с этой девкой опустить? Дак по той же причине, что наказал и Анке с Иваном её в последний путь сопровождать. Ради злой забавы и только. Весело ему было на лица их белые и зарёванные смотреть, да несчастный визг кошачий слушать. Всё это звучало ужасно. Да, я стала черствее к чужим бедам, благодаря работе, но такие истории всё ещё трогали мою душу. Я уже желала медленной и мучительной смерти этому барину, да в скорейшее же время. Особенно за котёнка. Простите, но животные это отдельный пунктик в моей голове. Мы развернулись и направились обратно. — Как многословны вы сегодня, Дарья Николаевна. Признаюсь, её речи о прошлом давали мне надежду на то, что мы сможем и дальше так общаться, как простые люди. Как л-ю-д-и, кем мы и являлись. Она промолчала. Я думала о её нелёгкой судьбе. Размышляла о жестоком обмане там, в наше время. «Салтычиха» стало именем нарицательным, синонимом к «убийце» и «маньячке». Её причисляли к таким «великим людям», как Чикатило, Дамер, Спесивцев. Боже, о ней ведь даже говорили, что она ела жареные груди служанок! — Соврала ты, — вдруг сказала барыня, вырывая меня из нелёгких мыслей. Мне вдруг подумалось, что она имела в виду то, что я не рассказала ещё и о предполагаемом каннибализме. Приготовившись юлить и отпираться, я набрала в грудь побольше воздуха, но она спокойно продолжила: — Не из-за блох ты так переживаешь. Что ж я, дура по-твоему? Мне в личное услужение от отца больше двух тысяч душ досталось. Я ведь уже наперёд гляжу, когда кто-то соврать мне готовится. Я подумала, что, в принципе, каннибализм не такая уж и плохая тема для разговора. — Соврала, — призналась я. — Не хочу правду говорить. Не заставляйте, иначе опять солгу. Она вдруг преградила мне путь. Сумерки уже окутали парк, и её бледное лицо словно излучало приглушённый свет, а голубые глаза мерцали, как два холодных огонька. — Нет, — я покачала головой для убедительности. — Правда, не стоит. — Тебя всё же кто-то ждёт там, верно я говорю? — она кивнула в сторону пруда. — Что за навязчивая мысль? — искренне не понимала я. — Если бы ждал, то вернулась бы, но нет там никого. Ни семьи, ни детей, ни любимого человека, ни братьев, ни сестёр, только нелюбящие родители и любимый кот. Она всё прожигала меня своими изумительно-красивыми глазами и, не выдержав напора, я всё же выдала: — Что вот между нами происходит? Не ожидавшая прямого вопроса, она растерялась и промолчала, явно понимая, о чём шла речь. — Напряжение это, что витает между нами. Не делайте вид сейчас, что не понимаете, о чём я. У вас же больше двух тысяч поданных, сами говорите. — Ты моя душа, а я твоя барыня, — она вдруг по-господски задрала подбородок и вопросительно вздёрнула бровь, явно желая показать, что у неё, вообще-то, всё под контролем. — Это всё, что, как ты говоришь, «витает» между нами. — Вот именно, — я разозлилась. — Дарья Николаевна у нас знатная, богатая и богоугодная, а кто же Евгения Орлова? В совсем недалёком прошлом — интересная персона из другого времени, вольная и непокорная, чем и скрасила в один день досуг хмурой барыни. А что же она в настоящем? Обычная бесхарактерная крепостная, от которой несёт навозом! — Больше я тебе скажу, Женя, — губы её изогнулись в усмешке, — От тебя не только навозом несёт, но и пóтом, кислым таким, что глаза слезятся. Лицо в грязи измазано, словно ты в свином загоне кувыркалась. А на руки свои глянь, ногти чёрные, ладони в мозолях, совсем не девичьи, а мужицкие. — Дак.. я ведь... — я растерялась от наглой ухмылки, — я ж... Мне подумалось, что всё это сказано лишь для унижения меня, отчего весь нормальный предыдущий разговор канул в Лету. В довершение, она издевательски указала на мои щиколотки, обмотанные в портянки. Когда-то белый цвет ткани почернел. — Ни хрена ж себе! — воскликнула я. — Я ж не чаи гоняла и не на балах скакала! Я тут пахала, между прочим, на благо ваше, а вы ещё и насмехаетесь! Её рука взметнулась и цепкие пальцы вцепились в мою рубаху у плеча. Я дёрнулась, пытаясь освободиться, но меня сразу же швырнули к ближайшему дереву и прижали. В следующий миг вторая рука обхватила шею. Холод её пальцев, давление на кожу, невозможность отстраниться от шершавого ствола — всё это играло против меня. — Как же отрадно видеть твой отпор, нежели эту нелепую грусть в глазах, — вырвалось из неё с придыханием. Когда её лоб коснулся моего виска, а прерывистое горячее дыхание опалило щёку, меня будто ударило током. Глаза невольно сомкнулись, тело, подчиняясь неведомой силе, изогнулось ей навстречу, став податливым, как воск. Руки сами нашли тонкую талию в жёстком корсете и притянули к себе. Мы прижались друг к другу так близко, что пульсация двух сердец слилась в один неразделимый ритм. — Значит, печалишься ты о том, что для меня неинтересной сделалась, — шептала она, — Хорошо это, Женя, хорошо. Хочу, чтобы и дальше ты ходила и думала лишь о барыне своей. — Я же грязная. Чистая дорогая ткань вжималась в дешёвую и вонючую. — Да, настолько ты грязная, что, боюсь, не отмоюсь уже, — холодные пальцы сжали мою челюсть. Я почти застонала от удовольствия. Горячее дыхание на щеке, упругое тело в руках, прижатые груди к моим, и слова, развращающие всё то последнее святое, что существовало во мне. Потянувшись к манящим губам, меня снова опустили на землю в буквальном смысле, на колени. Но и там я не растерялась и сразу же запустила руку под платье, хватаясь за свою любимую щиколотку в чулке. Может быть, это странно, но, когда она обращалась со мной как со скотом, я чувствовала себя будто на своём законном месте, особенно, когда выглядела и пахла так, как в тот вечер. — Зрителей у нас нет, — прошептала я. — Теперь вы не на крыльце, да и я повыше буду. Так что прикажете, барыня? Она молчала, явно не ожидая такой расклад. Я же медленно поднимала руку, кончиками пальцев чувствуя шершавую ткань чулок и надеясь поскорее найти их край. Мне не терпелось ощутить нежность и бархатность её бледной кожи. Дойдя до колена и нежно помассировав его внутреннюю часть, я вдруг вспомнила, что в это время даже помещики не носили нижнего белья, так как его просто не существовало. Дамы носили множественные нижние юбки, но на этом всё. От этой мысли во рту стало сухо, а в глазах потемнело. Если бы она только приказала мне... — Остановись, — прошептала она, явно против своей воли. Моя рука поднялась ещё чуть-чуть выше и, наконец-то, наткнулась на тёплую кожу. В этот момент её голова звучно ударилась о дерево. И прежде, чем послушаться и отпустить, ведь я не была насильником, мои пальцы снова прошлись по коже, стараясь запомнить эти очертания. Затем я убрала руку и посмотрела вверх, ожидая дальнейших указаний. Она быстро пришла в себя, поправила платье, отошла от дерева и залепила мне смачную пощёчину. — Ты должна слушаться меня! Голос её сорвался до шёпота, щёки пылали, а губы дрожали, словно она только что пробежала долгий путь или едва сдерживала нахлынувшие чувства. Я открыла было рот возмутиться, вот только мне треснули по губам тыльной стороной ладони, заставив замолчать. Она указала пальцем на храм, который всё это время взирал на нас, своих грешников, и спешно направилась к нему. Мне не оставалось выбора, как последовать. Между ног было неприятно влажно, ведь прохладный ветер обдувал со всех сторон, а на мне же висели одни штаны и рубаха. — Ежели теперь не смущает тебя крепостничество, — она быстро взглянула на меня, — тогда запишем имя твоё в ведомость церковную, чтобы прихожанкой ты числилась. — А ведь крепостных таких много, барыня, — подумала я. — Которые непослушные, буйные и свободолюбивые. Я не знала, как задать насущный вопрос, но она поняла меня и так, ответив: — Так ведь и барынь много на меня похожих. Нас прервал священник, который, как и Иван Иванов на Лубянке, лебезил перед барыней. С горем пополам меня внесли в ведомость. Он не переставал причитать о протёкшей крыше, треснувшем колоколе и необлагороженной земле вокруг храма. Затем, уже внутри, он оставил нас в покое. Я накрыла голову платком, висевшим у входа, и зашла внутрь, следом за барыней. Пространство вокруг было наполнено мягким светом от множественных свечей и лампадок. Потрескавшиеся стены голубого оттенка, как и почти все московские здания в то время, украшались искусной росписью. Каждая фреска рассказывала какие-то библейские истории. В центре стоял величественный иконостас. Царские врата, украшенные тончайшей резьбой, сияли позолотой, а иконы же, как мне казалось, с укором взирали на меня. Здесь, в полумраке, среди мерцания свечей и их тихого потрескивания, душа, волей-неволей, находила утешение и покой, а сердце наполнялось чем-то приятным, будто надеждой на лучшее. Я раздумывала над её последней фразой. Получается, из всех я выбрала её, а она меня? Просто притяжение сработало именно на нас двоих и вмешивать сюда кого-то ещё было бы кощунством? — Сохранился он? — спросила Дарья Николаевна после того, как поставила свечи под разные иконы и обернулась ко мне. — Храм сохранился? — Да, барыня, стоит он. Я тут же вспомнила какой он в наше время. Уже перестроенный, облицованный жёлтой краской и совсем как новенький. И ни разу я не зашла в него, хотя и хотела. Но не потому, что я слишком близка ко всему религиозному, а потому, что мне хотелось почувствовать эту атмосферу, где творились ужасы «Салтычихи». Для меня это являлось чем-то захватывающим: пройтись по следам «душегубки». Будто взять интервью у маньяка, как в своё время это сделала Собчак. А теперь же я стояла в храме Живоначальной Троицы и смотрела на ту самую «маньячку», которая снова о чём-то тихо молилась перед иконой Божьей Матери. Маленькая фигура, укрытая тёмной шалью, сгорбилась в молитве, а после начала креститься и кланяться. Я снова окунулась мыслями в тот момент, произошедший между нами двадцать минут назад. Она сама прижала меня к дереву. Сама прислонилось ко мне головой и шептала в ухо грешные слова, опаляя горячим дыханием. Значит, я ей нравилась? Значит, у меня был шанс? Мне вдруг захотелось расцеловать все иконы, которые целовала и она. Затем барыня подошла ко мне и напоследок обвела взглядом храм. — Церковь учит ненавидеть грех, а грешников любить. — Вы это говорите сейчас, после того, что было, — я улыбнулась и покачала головой. — Хотя греха-то и не случилось, о чём я. — А ведь это страшный порок, — она засмотрелась в одну точку. — Всю жизнь жила по законам Божьим, пока... Снова перекрестившись, барыня умолкла. Но я, кажется, поняла её без слов. — Как же там было, — я попыталась вспомнить слова одного батюшки, прочитанные мной в интернете. — Блуд — это страсть без включения духа, во. Когда включается дух — это любовь, которая уже не является грехом. Свечи дрогнули, когда прозвучало слово, запрещённое в этом веке. — Прелюбодеяние, — прошептала она, — вот что хуже блуда. Даже если супруги стали таковыми не по любви, а по нужде, никто из них не имеет права нарушать клятву, данную при вступлении в брак, особенно, если она звучала перед алтарем. — А ваш Глеб Алексеевич знает об этом? — с интересом я посмотрела на неё и увидела едва заметную улыбку. — Ему уподобляться я не стану. В голове мелькнул образ Ярова. И всё же, чем они занимались? Разговоры намекали на что-то интимное, но могло ли оно быть? Я решила поднять эту тему только в том случае, если мне прямо обозначат, что у меня есть шанс. — Ну, ничего, недолго осталось подождать, если нашей истории верить. — Ежели ты думаешь, что стоит ему помереть, как я сразу же к тебе в сарай побегу, то ошибаешься, Женя. — Я, вообще-то, надеялась, что не вы ко мне, а я к вам, — шутила я. — У меня ж там котёнок с блохами, лучше поменьше контактировать. Улыбка не сходила с её лица, сражая наповал прекрасными ямочками. — Какая красивая вы, барыня, — прошептала я. — Вот бы портрет ваш в кулон поместить и на шею повесить, чтобы, когда грустно было, любоваться. — А потом грустить, что красота эта чаи гоняет, пока ты навоз кидаешь, да? Я тихо засмеялась и покачала головой. Мы продолжили молча стоять, смотря на свечи и иконы. Не знаю, о чём думала она, но я же усердно старалась убедить себя, что у меня есть шанс. Что не с каждым крепостным она будет шутить и вести такие длинные беседы, как сегодня. Что не каждого крепостного она прижимает к деревьям и пытается слиться с ним воедино. И, похоже, подобное фамильярное отношение она терпела лишь от меня единственной. И я уже почти убедила себя в том, что повода для грусти нет, как она разом всё подвергла сомнению лишь одной фразой: — Блуд ли это, Женя? Влечение только или, быть может, другое что-то, что не смогу себе позволить? — Времена меняются, а святые, как и всегда, одни лишь мученики, — вздохнула я и вышла на улицу. Свежий вечерний воздух проник в лёгкие так глубоко, что от ладана в них не осталось и следа. — А что же у вас там? — она вышла следом, и мы направились обратно в усадьбу, единогласно решая оставить этот сложный разговор до лучших и более ясных времён. — Да всё так же. Только теперь наука развилась так хорошо, что религия объявила ей войну. — Дак ведь только вера нас всех издревле ведёт, — нахмурилась барыня. — Неужто наука ваша её так и вытеснила? — Да есть вера, — я махнула рукой. — Просто монахини с айфонами ходят, а батюшки на Мерседесах ездят. Как-то со временем прогнила вера страждущих-то. Барыня молчала и тут до меня дошло. — Ну, айфоны — новомодные такие дорогие штуки, которые могут позволить себе только состоятельные люди. Остальные же, у кого заработок пониже, могут ради таких штук в денежную кабалу влезть, чтобы тоже богатыми казаться. А Мерседесы, это такие машины, что кареты ваши, только без коней и железные. Дорогие, жуть! Вот на что пожертвованные деньги верующих и спускаются. В наше время все знают, что подношения в церковь не всегда на благие деяния идут. — Вот как значит. Я увидела грусть в её глазах и мне захотелось прикусить себе язык. Представляете, все ваши ценности, за которые вы готовы умереть, когда-то будут обесценены вашими же потомками. Я сжалилась и произнесла более бодро: — Зато люди всё равно верят! Просто верят не в святость прислужников церкви, а в самого Бога и в то, что он всё же есть в каждом из нас. Какое-то время мы шли молча и я подумала, что всё-таки слишком расстроила её, отчего и начала лёгкий разговор: — Танцы странные у вас, но музыка красивая. Классика у нас ценится. Считается, что это лучшая терапия для души и тела. — Это как же? Я обожала эту заинтересованность в голубых глазах. — Это приходишь домой после тяжёлого рабочего дня, включаешь Вивальди, ложишься на кровать и смотришь в потолок. Мысли уплывают, тяжесть постепенно уходит, а затем начинаешь мечтать. Такая музыка, понимаете, лечит голову и душу. — Что за работа у тебя была? — Криминалист я. Или когда-то была. Или когда-то буду. — Это как же? — Это, барыня, если бы Машку нашли, мне бы пришлось исследовать всё вокруг пруда. Прочесать всю местность, дабы собрать улики. Это разные вещи и предметы, которые мог оставить преступник, выбросивший Машку в воду. В нашем случае — Анка и Иван. Может быть, я бы увидела следы от их обуви, ведь грязь тут как пластилин, и по подошве смогла бы определить кто это, ну или же что это за обувь. У нас там разнообразие есть, не то, что у вас тут, лапти одни. — А дальше? Как же понять, что они это? — она задумчиво нахмурилась. — Сейчас никак. Это оборудование, база данных и много прочего. — А что ваша музыка? — Ха! — я покачала головой. — Если гитару или клавиши дадите, то что-нибудь сыграю современное. Да такое, что на балах вы не услышите! — Неужто настолько у нас музыка разнится? Я вдруг подумала, как бы она удивилась, если бы услышала Моргенштерна или Инстасамку. — Даже не представляете насколько. — Интригуешь. — Пытаюсь, чтоб интерес ваш не погас. — Сложно теперь его погасить будет, — прошептала она, а затем громче добавила: — Гитару у Трофима спроси. Любитель он в свободное время по струнам побренчать. Мы дошли до усадьбы и перед тем, как разойтись, к барыне подошёл незнакомый мне мужчина. Она остановилась и сложила руки перед собой, готовая выслушать, а он же вдруг встал на колени и лбом приложился к земле. Тёмные кудрявые волосы касались подола пышного платья. Я удивлённо вздёрнула брови и отошла. — Матушка! Матушка наша, Дарья Николаевна! Не гневайся на холопа своего! — Ну, Кузьма, говори уже. — Токмо не гневайтесь, матушка! — голос его до ужаса дрожал. — Просить пришёл я! Не отриньте же вы прошение сие, барыня! Сынишка мой, Алёшка, раб ваш, госпожа, жениться хочет! Да на своей же, госпожа, на своей! Вашецкая душа-то, не чужая, не соседская! Он ведь у меня на барщине и днём, и ночью, всё для вашей милости, Дарья Николаевна! Всё для вашей! — Ты же знаешь, что Терентию я поручила вопросами такими заниматься, — барыня нахмурилась. — Что меня-то тревожишь? К нему и иди, у него и проси. — Дак ведь на Марфе-то он жениться хочет! А Марфу Терентий как вчера определил другому! Со старостой спорить-то без толку, все ж знают! Вмешайтесь, барыня! Парень у меня хороший, матушка, всё на барщине пашет во благо ваше, а вот дома у него женских рук-то нету! Матушка наша, не гневайтесь токмо! Благословите рабов своих на честный брак! Они ж деток вам наплодят много, чтобы и те служили в милость вашу! Помилуйте, государыня, дозвольте свадьбу сыграть, да отмените то решение Терентия! Свадьбу? О, где я точно хотела бы побывать, так это на свадьбе XVIII века на Руси. У меня не было ни малейшего представления, как крепостные могли её сыграть и вообще был ли это праздник, но, если это означало, что у нас будет небольшая передышка между убийствами и трупами, я была только за. В последнее время мне уже начало казаться, что у людей здесь никакой радости и не существовало. — И много вас таких, кто недоволен остался? — Токмо я, барыня! Токмо я. Остальных вот послушал он, да по согласию всё решили. А вот мы же с батюшкой Марфы целые сутки разговоры вели! Еле договорились, как Терентий её уже в чужие руки обещает! Вмешайтесь, барыня! Помогите холопам вашим! Я дажеть оброк вам платить больше буду, лишь бы помогли вы! — Ну, будет тебе, не ори только. Завтра челобитную свою мне подай, да скажи Терентию, что разрешаю я тебе посвоевольничать. — Барыня! Барыня, благодарствую! — Всё, — она отошла и махнула рукой, — иди, Кузьма, Бога ради. И лишь когда он ушёл, я спросила: — Значит, правда это, что не по согласию крепостные женятся? — Ну отчего же, — она улыбнулась. — Указ царя нашего покойного гласит, что без согласия душ в брак их не заставишь вступить. Я поручение старосте дала, он и исполняет. Вот только как же он хотел этого Алёшку на другой женить, паразит, интересно мне теперь. Посмотрим, как завтра объяснится передо мною. — Согласие то согласие, а как же любовь? — Сказать хочешь, что холопам надобно разрешить по зову сердца жениться, когда это даже дворянам запрещается? Вздор какой. Любовь, Женя, не важна и важной никогда не была. Потомство и дальнейшая работа — вот что приоритет и цель имело, и иметь всегда должно. Все мы тут, и помещики, и крестьяне обычные, выбираем друг друга не из чувства сильного, а по уму. Это звучало ужасно. Просто ужасно и отвратительно. Особенно из уст той, кто и сама пострадала от этой гнилой системы. Я решила не поднимать тему того, что любовь она себе позволить не может, и спросила: — А староста без вас это делает? Женит их? — Он лишь распределяет их и только. Женятся они лишь с моего благословения. Разве ж не поняла ты ещё, что лишь я решаю, с кем им жить и как? Она, действительно, была для них всем. И матушкой, и госпожой, и государыней, и самой власть, законом, и даже Богом. Мозгом-то я понимала принцип ущербного крепостного права, вот только лицезреть это своими глазами являлось чем-то непостижимым. Я понимала, что этому мужику ещё повезло, что теперь его сынок жениться на той, кого он хотел, а ведь она могла бы отказать и поступить иначе. Она могла бы, как в небезызвестном симуляторе, сама решать кому и на ком жениться, и никто бы ни сказал и слова, плевать на указы сверху. Я осознала её власть в полной мере, казалось, лишь в тот вечер, ведь именно с этого дня она владела и мной. Владела не только физической оболочкой, но и душой. А ещё сердцем, которое я отдала ей по собственной воле, которая когда-то у меня была. Моя барыня. Теперь она официально стала моей барыней, а я её душой. Я принадлежала ей вся, без остатка. — Что вижу я, — барыня усмехнулась, — надо же, Евгеша, что же вижу я в глазах твоих. Я боялась дальнейших слов, но всё же тихо спросила: — Что же, барыня? Она подплыла ко мне, наклонилась, обдавая тёплым дыханием мои губы, и прошептала: — Что с самого начала хотела видеть. Власть мою ты признала наконец. Я, честно, хотела упасть перед ней на колени, как тот мужик, вот только не могла сдвинуться с места. Как же хотелось потянуться вперёд и поцеловать эти нагло ухмыляющиеся губы. Но она была права, теперь я понимала. Теперь я чувствовала себя как самый настоящий крепостной, который не мог и двинуться без приказа своей госпожи. Как же мне нравилось это положение и как же хотелось, чтобы она приказала мне податься вперёд. — Радуйся, Женя, — всё шептала она и я ловила каждое слово с открытым ртом. — Ты, наконец, нашла госпожу свою. Она была так права, что мне даже сделалось страшно, что меня видят насквозь. Она знала каждую мою мысль, предвидела каждое движение и по глазам могла вычислить, как я себя чувствую. Да, она была права. Я, наконец, нашла свою госпожу.