Моя прекрасная барыня

На следующий день, к обеду, почти половина села собралась перед барской усадьбой. Молодые девушки и юноши, у которых молоко на губах ещё не обсохло, стояли по парам и перешёптывались. Все ждали господ, чтобы их браки благословили. Это, наверное, единственное из учебника истории Руси за XVIII век, что я помнила точно. Вот эти вот множественные браки в один день и за одну минуту по мановению руки помещиков. Но народ не выглядел расстроенными, совершенно нет. Наоборот, кто-то широко улыбался, а кто-то смущённо опускал глаза и тут же обратно их поднимал. Я раскидывала сено и лишь когда толпа начала собираться, то облокотилась о виллы и решила посмотреть на сие сборище. Шедший мимо Трофим с Голи́цыным на поводу, остановился: — Эх! Вот представляю, что женюсь, и так сразу не по душе как-то становится. Люблю я свободу-то, люблю. — А почему, собственно, ты не там? — не поняла я. — Дак ведь я ж барский конюх! Я тебе не Савко, а лучше! — он встал в горделивую позу, вот только фырканье коня запачкало ему плечо и половину лица. — А это тут причём? — я не смогла сдержать улыбку, когда он зыркнул на Голицына. — Ну как же! Семейная жизнь-то токмо для тех, кто не усадебный. Я тебе скажу, что ни Фёкла, ни Анка замуж-то никогда так и не выйдут! Ежели не сбегут, ну, сама понимаешь. Барыня их-то не отдаст! Да и меня не посмеет, я ж у неё один такой! Мы баринские должны всё для господ делать, понимаешь ли! Они наши и жёны, и мужья. Вот так вот! Я вспомнила знаменитостей в наше время и рассказы их ассистентов. Чем не дворяне с холопами? Люди, работавшие на них, писали о том, что им требовались годы психотерапии, чтобы восстановиться после такого. Кто-то заставлял личную прислугу нюхать подмышки перед каждым выходом на улицу, кто-то просил постоянно махать на него веером, кто-то требовал согревать им постель перед сном. А про двадцать пять ароматических свечей для Наоми Кэмпбелл все же слышали, верно? И все они требовали, чтобы ассистенты находились с ними постоянные сутки. Вот какая работа не предполагала семейную жизнь. Я поёжилась, понимая, что мир не особо и изменился. — А вот почему ты там не стоишь — не ведаю! — Трофим засмеялся. На крыльцо вышла только барыня. — Красота, — вдруг выдал конюх, не сводя с неё глаз, и широко улыбнулся. — От же ж баба красивая-то. — Я не слышала этого, — покачала я головой. — Грубиян. Но не могла не согласиться с ним, чёрт возьми. На её стан падало солнце, отчего она морщилась и светилась так, будто её благословили небесные силы. Тонкие пальцы схватились за стопку пергаментов, которые протянул Терентий, и начали их перебирать. Затем барыня подходила к каждой парочке и что-то спрашивала. Они кивали, а затем кланялись и даже падали на колени. — О чём говорят? — Спрашивает по согласию ли у них брак, — он пожал плечами. — Случилось тут однажды, что один баламошка челобитную подал туда. Он поднял палец в небо, и я проследила за ним. Трофим усмехнулся и продолжил: — В канцелярию-то. Нажаловался, что женили его без согласия евошнево, представляешь. Дык боком же потом ему всё повыходило! Барин-то штраф оплатил, который канцелярия затребовала. Вот токмо дома-то уже плетью этого баламошку так выпороли, что с месяц ходить не мог. Вот теперь барыня и спрашивает согласие-то у всех. Видишь, вон, свитки у неё в руках, это просьбы от душ её женить их друг на друге, лично ими подписанные. А Глеб Алексеевич руки умыл уже тогда на такие празднества-то. Теперь носу не кажет в такие дни, опротивились мы ему после того случая, видишь ли. Я вернула взгляд на барыню, которая со строгим лицом делала обход. — Но ведь всё равно, — продолжил Трофим, — это барыня у нас такая милосердная, понимаешь? Я тут давеча послушал соседских нашицких крестьян и выяснил, что как женили их без их спроса, так и женят. А жалобщиков нет, ибо одного такого, по слухам, казнили. Я осмотрела всех и увидела ту самую девушку, которой нравился Трофим. Она стояла с каким-то пареньком и всё поглядывала на нас. Слёзы застыли на её глазах. Ну, чёрт. — А согласие на брак от кого берётся, Трофим? — Дык от мужиков, конечно! Я вздохнула и принялась дальше раскидывать сено, иногда поглядывая на любопытную процессию. Вот так вот, а ведь могли бы надеть штаны и изменить этот мир. Грело душу то, как здоровые парни и трясущиеся девушки падали на колени, когда к ним подходила Салтыкова. Она смотрела на них внимательно, словно искала подвох в каждом действии. Вот очередной толоконный лоб кланяется, а затем падает на землю к её ногам. Взгляд барыни скользит по его спине, а затем, учуяв что-то другое, резко притягивается к моему. В глазах насмешка. Они все в её власти, все боятся её так, что это кажется нереальным. Бояться одного человека настолько сильно? Они снимают шапки и мнут их дрожащими руками, опускают глаза и преклоняются на трясущихся коленях. Они не просто боятся, они уважают её, они трепещут перед ней и ждут, когда же и их самих она коснётся своим благословением. И эта дама, эта властная и прекрасная дама, смотрела на меня, будто призывала не отводить взгляд. Она смотрела именно на меня, когда почти половина села склонилась перед ней на колени. Мурашки побежали по рукам, когда бледные губы изогнулись в хищной улыбке. Затем она продолжила, а я же не смогла даже сдвинуться с места. Дальше раскидывая сено, я всё проигрывала в своей голове одну из песен, которая постоянно крутилась в моём плейлисте там, дома. Которая когда-то ассоциировалась у меня с Юлией, вот только лишь встретив Салтыкову, она заиграла другими красками. Она заиграла яркой радугой, которое прошла сквозь моё тело, задевая сердце и вытаскивая красивые строки с совершенно новым звучанием. Я не знала французский, отчего просто тихо насвистывала мелодию Saez - Mon Européenne. Мне хотелось петь и кричать эти слова, которые я не могла произнести. Был ли у меня шанс? Эта мысль не давала покоя. Каждое движение вилами, каждый шаг и даже вздох, всё будто стало иметь смысл. Один взгляд на меня и посмотрите! Голи́цын уже не такой чёрный, сено свежее и хрустящее, улыбка Трофима греет душу, а работа доставляет удовольствие. В один момент счастье достигло высшей точки. Я облокотилась о столб и осмотрелась. Троицкое. Я находилась в том самом Троицком, существовавшем в XVIII веке. Именно здесь, по идее, должны быть закопаны сотни изуродованных трупов девушек и даже мальчиков. Именно здесь, из роскошных окон господских хором, я должна услышать: «Бейте сильнее! Только я в ответе и мне за это ничего не будет!». Но вот я смотрела, как та самая «Салтычиха» поднимает икону и благословляет своих людей на добровольный брак. Я видела, как она отчитывает Терентия за то, что чуть не поженил несогласную пару, и как он кается перед ней. Она не лупит его и даже не повышает голос. Моя «Салтычиха», та, которую я знаю, лишь отмахивается от него, а затем даёт червонец той паре, которая состоялась благодаря именно ей, а не старосте. Вот она, моя «Салтычиха». Толпу повели в церковь. — А гулять-то будем? — я повернулась к Трофиму. Он же громко засмеялся и не ответил. Ответ был значительно позже, когда я увидела, как возле речки, немного дальше задней веранды усадьбы, собираются люди. Мужики вынесли большой стол к старому дубу, а бабы тут же начали крутиться вокруг него, накрывая скатерть и расставляя посуду. Я смотрела на то, как выносят уже десятую табуретку, когда за мной прибежала Фёкла. Конечно, Салтыкова хотела видеть меня. Я не сомневалась в этом, не после того, что было вчера. Вру. Сомневалась и даже очень, ведь моя неуверенная в себе натура просто обязала меня к вечному самокопанию и сомнениям. Особенно в любовных делах. Особенно с такими людьми, как богатые барыни, потомки царей и так далее. Стараясь не думать о её голубой крови и собственной красной, я шла за служанкой и приводила себя в порядок. Пригладила волосы, отряхнула рубаху и даже успела спросить у прошедшего мимо Трофима о свежести моего дыхания. — А барин вообще в такие дни не появляется? - спросила я у Фёклы. — В Москве он, — она вдруг грустно вздохнула. — Опять имя своё позорит небось. — Карты? — Карты. Проклятие это, а не карты! Лучше бы пил да на диване с трубкой лежал, я так считаю! Бедная госпожа наша, столько натерпелась... Госпожа её ждала меня в просторной гостиной. Очень просторной, будто бальная зала, но при этом тут не было паркета, да и центр комнаты был заставлен диванами, креслами, кушетками и столиками. Интерьер комнаты в этот раз мне был абсолютно неинтересен и безразличен. Барыня стояла подле окна и внимательно наблюдала за чем-то. Поняла я, за чем именно, лишь когда подошла. Большие, почти в пол, окна, выходили на задний двор и именно с того места можно было увидеть, как там, возле речки, крестьяне уже накрывают стол. Общими усилиями, ведь каждый приносил что-то своё. Все они смеялись и хлопали друг друга по плечам. Фёкла ушла, и мы молча стояли и наблюдали за подготовкой к будущему веселью. — Всё же покоя мне не даёт, — я решила быть первой, кто нарушит тишину, — вчерашний день. Всю дорогу хмуры вы были, словно заставили вас ехать. При этом барин не сказать, что был рад вашему присутствию. — Так нужно было, — отрезала она. — Не всегда с желаниями своими считаться надобно. Это как-то было связано с картами, я была уверена. Снова повисла тишина, которую я быстро нарушила: — Милосердна вы, барыня, по согласию жените. И денег дали паре той. — Дак ведь дед мой у царя нашего на службе столько лет служил, — она не отводила взгляда от своих сельчан. — Кем же я стану, ежели указа его ослушаюсь? Дед меня с того света тогда накажет. А что у вас там, Женя? — Браки и браки, ничего особенного, — я пожала плечами. — По желанию заключают, так же по желанию и разводятся. — И не осуждает никто? — она удивлённо посмотрела на меня. — Никто, барыня. Лишь родители, когда понимают, что их чадо снова в одиночестве останется, но это не у всех так. Мы снова замолчали. Я смотрела на неё так пристально, что всегда бледные щеки начали розоветь. Мы не виделись всего лишь ночь и утро, а я уже изнывала по общению с нею. По лёгкому флирту, напряжённым взглядам и всегда значимым прикосновениям. — Трофим удивился, что вы меня замуж не выдали, — я поёжилась от одной лишь мысли. — И правда, барыня, почему? Внезапно возникшее осознание в её глазах напугало меня, и я пожалела, что задала этот вопрос. А вдруг она даже и не думала об этом, а я тут идею подкинула? — А ведь ты, и взаправду, не сенная у меня. — Что это должно значить? — Замуж надобно тебя выдать, — её лицо приняло выражение нейтральности, отчего было сложно догадаться, шутка это или же нет. — Могу за Ваньку, который тебя из озера вытащил, он у нас кудрявый и сильный. Или за Данилу, сына кузнеца, что престижно нынче. За Трофима уж не проси, изволь, конюх мне мой всегда нужен, в любое время, хоть в дневное, хоть в ночное. — Охренеть, — я возмущённо запыхтела. — Вы что, издеваетесь? Это шутка такая? — Отчего же? Негоже у меня тут в девках сидеть. Видишь ли, закон обязывает всех по достижению возраста нужного замуж выйти. Я опешила. Она не менялась в лице и все эти разговоры звучали довольно серьёзно. Только вчера она прижималась ко мне так, словно её жизнь зависела от этого, а сегодня уже готова была отдать в чужие руки, да ещё и задёшево. — Нет, правда, шутите? — Я тебе что, шут придворный? Злость и разочарование ударили по голове и, резко пройдясь вглубь комнаты, я начала искать нужные мне предметы. — Мне нужен пергамент, перо и чернила, — грубо отрезала я, своевольно поднимая всё со столов и заглядывая в дальние шкафы. Она хотела меня отдать мужчине? За просто так? А потом что, дала бы нам чёртов рубль, как своё благословение? Злость начала медленно перекочёвывать в ярость. Я надеялась на шанс быть с ней, а она решила продать меня! — Поди сюда, Женя. — Нет, — я достала чистый пергамент и снова оглянулась. — Где перо? Или ручки у вас уже есть? — Сюда поди, говорю. В порыве я кинула этот пергамент на стол, не задумываясь, что он может быть дорогим и редким, и подошла к ней. — Что, ваше высочество? — сарказм лился изо рта и остановить его я не могла. В светлых глазах же стояла насмешка, а бледные губы то и дело порывались сорваться в улыбку. — Серьёзно? — я покачала головой. — Это шутки у вас такие? Вам сколько лет, барыня? Она всё же улыбнулась и спросила: — Что же ты писать собралась? — Челобитную, — я подняла палец вверхи добавила: — Туда. — О чём же? — Что вы намерены выдать меня замуж против воли моей. Барыня всё же открыто улыбнулась, а я почувствовала облегчение. Оно успокаивающими волнами окутало мою всегда тревожную душу и начало постепенно утешать. Салтыкова вдруг потянулась и смахнула с меня пару соломинок сена. Я сглотнула и постаралась стоять ровно. Её пальцы продолжили порхать над рубашкой, будто материнские, кричащие мне «Ты снова запачкалась, неуклюжая!». — Скажи мне, Женя, — светлые глаза впились в мои, — написала бы ты в челобитной своей, что не мужчина тебе нужен? Во рту пересохло. Ответить я не могла, она застала меня врасплох. — И что не девушки тоже, — продолжала шептать она. — Написала бы ты, что лишь барыню одну ты вожделеешь? Господь, я почти умерла в тот момент. Случился микроинсульт, от которого, по правилам, отнялись части тела, одно полушарие мозга, а речь перестала работать. Наверняка то, что она увидела в моих глазах, удовлетворило её. Барыня сжала пальцы на моей рубахе, а затем толкнула. Спиной я начала двигаться вперёд, ведь она толкала и наступала на меня до тех пор, пока мы не достигли угла. Я сориентировалась и взмахом руки дёрнула штору так, чтобы мы оказались в укромном затемнении, чтобы никто, смотрящий в окно, не смог бы увидеть то, что, возможно, могло произойти между нами. Это движение вызвало у Салтыковой ухмылку. — Что же ты молчишь? — барыня наклонилась. Всё в ней сводило меня с ума. В голове снова пронеслись отголоски той прекрасной песни и почувствовав острую необходимость и дальше слушать её голос, я вымолвила: — Вы можете перевести мне слова на французский? — Что? — она удивлённо отклонилась. Я быстро схватилась за рукав платья, боясь, что она отойдёт. Но она осталась, и мы продолжили дышать одним воздухом. — Она сердце Барселоны. Она Венеция, она Верона, она — ад Вавилона, — я помнила многие строки, но лишь эти запали в душу. Лишь эти моя барыня, возможно, могла бы понять и перевести. С предвкушением я смотрела на губы, которые начали нашёптывать мне ответ. — Elle est le cœur de Barcelone. Elle est Venise. Elle est Vérone. Elle est l'enfer de Babylone. Она прошептала это с насмешкой, с лёгким удивлением, мелькнувшим во взгляде. Каждое слово было сказано нарочито выразительно. Так, будто она знала, какое удовольствие мне принесёт её глубокий голос, шепчущий строки, отдалённо напоминающие ту песню. — Qu'est-ce que tu fais à mon cœur? Нежная ладонь опустилась на мою горящую щёку. — Ну всё, — я прочистила горло и попыталась не упасть в обморок. — Дальше я не андерстенд. Барыня подалась вперёд. Я схватилась за штору, замерев в предвкушении. Как же хотелось её поцеловать и как же я ждала разрешения на это или приказа. Наши лица были в считанных сантиметрах, а носы почти что соприкасались, когда она прошептала: — Embrasse-moi. Кажется, она попросила?.. Кажется, я понимала. В дверь громко постучали. Барыня отпрыгнула от меня так быстро, что нам просто повезло с такой реакцией, ведь Фёкла заглянула уже через пару секунд. Я отвернулась к окну, дабы не спалиться своими алыми щеками и бешеными глазами, а барыня же прошлась вглубь комнаты и обратно. — Госпожа, — Фёкла поклонилась, — господин Яров пожаловал. Ждёт вас, матушка. — Яров? Магию как рукой сняло. — Точно, Яров, — Салтыкова снова прошлась и указала Фёкле. — Поди кабинет подготовь. Чай принеси туда, да теста калужского, как любит он. Фёкла скрылась и мне захотелось тоже это сделать. Так вот кому я покупала это тесто? Зачем же тогда я выбирала самое свежее, чёрт возьми? — Яров, — я вздохнула, — конечно, Яров. — Яров. Барыня снова подошла ко мне, но тут же отошла. Как неприкаянная душа, она бродила по комнате. — Что вас связывает? — всё же осмелилась я. — От барина скрываетесь, наедине часто остаётесь, как... Как... — Ну, окончи же. — Как любовники. — Дела у меня с ним, говорила же я тебе, — она сложила пергамент, который я достала, будто ей надо было чем-то занять руки. — Но какие? Это всё так подозрительно и странно интимно. Барыня вдруг вернулась в наш скромный угол и грубо развернула меня лицом к себе. — Я же тебе сказала, — от былой нежности не осталось и следа, — дела у меня с ним. А какие — не твоего ума дела. На то они и секретные, дабы о них холопы не знали. Барские это беседы, лишь для господских ушей, а не для ваших, крестьянских. Она всё держала ткань моей рубашки. Я резко вырвалась и направилась к выходу, бросив напоследок: — Так не надо больше марать об меня руки! Затем резво спустилась вниз, желая больше никогда в жизни не ступать по этим господским хоромам. Уже через десять минут я, в скверном настроении и подперев щёку рукой, сидела за шумным столом и рассматривала каравай. Мне наливали пиво, угощали кашей и пирогом, вот только ничего из этого не радовало, да и в горло не лезло. На этом празднестве кислые лица были лишь у меня и этой девки, влюблённой в Трофима. И если она постоянно поглядывала на него, то я точно также поглядывала на господские окна. Яров. Конечно, Яров. Где-то там, в светлом кабинете, они уединились в очередной раз. Фёкла, наверняка, дежурит у двери. Сориентируется ли она точно так же, как когда-то это удалось сделать мне? Спасёт ли она барыню от злой участи раскрытой изменщицы? Я вспомнила разорванное платье и махнула крепкого пива, стараясь забыть запах мужского одеколона и её встревоженный вид. Через две кружки уже можно было официально начинать возить мурку. Мысли «Ну и ладно!» и «Да пожалуйста!» медленно и крепко обвивали мозг. Поначалу я сидела и отмалчивалась, вот только народ оказался таким весёлым, что волей-неволей начинала улыбаться и временами даже посмеиваться. После весёлых частушек, где перемывали косточки каждой молодой паре, с намёками, подмигиваниями и добродушными поддёвками, начались игры. Странные, но до боли родные, исконно русские. Первым делом принялись бить горшки, якобы на счастье. — Бей! Бей! Бей! — кричали буквально все, пока молодые хлопцы замахивались и крушили посуду. Я невольно вспомнила бедного Потапа. Это ведь могли бы быть его горшки. Если бы их тогда не разбили гайдуки, то сейчас бы, «на счастье», разбили охмелевшие женихи. Разбив всё, что было, народ перешёл к пантомимам. Парни и девушки без слов, одними лишь жестами изображали сценки из деревенской жизни. Каждый пытался кого-то показать и народ смеялся и кричал свои догадки. — Анка! Анка! — кричали почти все, когда молодой паренёк скукожился и начал активно креститься. Забыв, что грущу, я рассмеялась, когда девка задрала подбородок и горделиво хлопнула себя в грудь. — Трофим! — прокричала я и угадала. Но самым интересным действом стало появление «коня». Двое дюжих парней обернулись длинной белой тряпкой, похожей на простынку, натянули её над головами, словно крышу, а в прореху высунули палку с привязанной соломенной гривой. «Конь», прискакав к нашему большому столу, с ходу начал безобразничать. Смахивал со стола посуду, тыкался «мордой» в миски с пирогами, а потом, встав на дыбы, требовательно заржал, выпрашивая пива. Девки визжали, а мужики громко смеялись и подливали ему в ковш пенного напитка. Всё это продолжалось недолго, ведь конструкция была довольно шаткая, но народ они зарядили своим весельем знатно. На фоне всего этого буйного веселья неустанно бренчал Трофим. Я сидела рядом с ним и всё пыталась научить его тем песням, которые знала и сама. Уже вечерело, когда к нам вышла она. Моя прекрасная барыня, поверх плеч которой была накинута красивая красная шаль. Платье, как я грустно, отметила, она тоже сменила. Значило ли это что-то после встречи с Яровым? Пока все вскакивали с мест и кланялись ей в ноги, она смотрела на меня. Чтобы не портить веселье и не гневить её, я тоже встала, поклонилась и постаралась больше не смотреть в ответ. Она сделала подарок-подношение мужикам в виде ведра водки. А на стол же сенные девки вынесли много пряников и свежей выпечки. Все кивали, кланялись, даже несмотря на то, что на ногах мало кто держался. Барыня же велела продолжить празднество и отошла подальше, облокотившись о дерево. Оказывается, господам всегда были интересны такие вот посиделки крестьян. Я подумала, что телевизоров раньше не было, вот им и было занимательно наблюдать за такими развязными плясками и гулянками. Трофим налил кружку пива и пододвинул мне. Светлые глаза всё не покидали меня, следя за каждым движением. Ну вот, наигралась с Яровым и вспомнила обо мне! — Только не бузи! — хлопнул меня по плечу Трофим. — Видок у тебя, как у зверя! Буйная что ль становишься, когда выпиваешь? — Дурак ты или как, — я отмахнулась, икнула и покраснела. — Я ж не пью! Иди бренчи дальше. Он громко засмеялся. — Не пьёшь?! Меня снова хлопнули по плечу, отчего сложенные на столе руки съехали и разлили пиво. Я быстро вскочила, пока оно не натекло и на одежду. — Етить колотить! Трофим! — Вот где ты такое ещё увидаешь-то, Евгеша? —  он развернул меня, указал на Салтыкову и громко добавил: — Барыня наша с нами тут! К нам матушка наша вышла, поздравить да подарки принести! Эх, какая она! Эх, какая! Мы оба застыли, смотря на неё. К барыне подбежал мальчишка лет пяти, в залатанной и давно замызганной рубашонке, с босыми, перепачканными в грязи ногами. С мягкостью и нежностью, её рука в покровительственном жесте легла на его голову. Тонкие пальцы с материнской заботой прошлись сквозь грязные, спутанные волосы, аккуратно приглаживая непослушные пряди. Он что‑то спрашивал у неё, активно жестикулируя, а она терпеливо слушала, чуть наклонив голову. В какой-то момент к ним подлетела девушка, видимо, мама мальчика. Она упала на колени и заставила ребёнка сделать то же самое. Не меняясь в лице, барыня что-то достала из кармашка и протянула девушке. Та захлёбывалась слезами и рассыпалась в благодарностях. И лишь немного погодя, когда они отошли от барыни и снова сели за стол, я увидела, как сверкнула монета в её ладони. — Говорю же, — Трофим протянул мне гитару. — Милосердна наша госпожа! Вот, сыграй что-нибудь эдакое, повесели нас и её тоже! Любят они, господы наши, когда мы песни поём! — Она не любит громких звуков, разве нет? — я покачала головой и отказалась от инструмента. — Не заставляй, настроения нет. — Не любит она, когда кричат за просто так! А веселья наши редкостные все любят, уж поверь! Как-то было тут раз, что соседские господа к нашим в гости наведались, дак заставили нас, холопов, гулянья показушные для всех устроить! Всю ночь мы веселились, пиво рекою лилось, танцы до утра! А эти сели там, на крылечке, да смотрели на нас и смеялись! Я собираюсь сесть обратно и продолжить запивать своё горе, как барыня манит меня к себе изящным пальчиком. — Иди, зовёт! — Трофим толкнул меня. — Нет! — я упёрлась и схватила гитару. Снова ходить вокруг да около темы нашего притяжения, которую мы постоянно поднимаем, но никогда не доводим до конца? Снова слушать, что мои рабские уши не предназначены для тех разговоров, которые ведутся между господами? Снова видеть её наглую ухмылку, когда дело касается моей ревности к Ярову? Я покрепче сжала гитару и начала бренчать разные мотивы, прикидываясь занятой. — Баламошка! — Трофим всё не отставал от меня. — Она тебя зовёт! Из всех — тебя! Иди же к ней, Евгеша, исполни волю её! Лишь из того умысла, что нельзя испортить всем веселье, я направилась к ней. О том, что я могла испортить его, поругавшись с нею — не думала, хотя и не сомневалась, что такое будет. Несмотря на встряску, настроение моё всё ещё было упадническое, а это новое платье просто раздражало. С каждым шагом к ней я всё представляла эти картинки, где Яров, в порыве страсти, рвёт её платье и прикасается к бледной коже. Не нежно и не мягко, как полагается в обращении с такой барыней, а грубо и страстно, как может только молодой мужчина. Я представляла, как светлые глаза закатываются от жестокого удовольствия, а тонкие пальцы цепляются за его плечи. И когда я подошла к ней, моё сознание уже видело красный. — Что? — с ходу выдала я. — Наигрались с господином, теперь стало скучно, отчего и к простым смертным вышли? Она опешила, но постаралась выглядеть не слишком удивлённой. Секунда, две, три, она молчит, и я понимаю — барыня в ступоре. — Никогда не сталкивались с ревностью, Дарья Николаевна? — я пыталась взять себя в руки, вот только не могла. — Вы можете сейчас приказать всё, что душе угодно. Высечь меня, выпороть, отрезать язык, избить, утопить, выбросить! Мне всё равно! Больнее, чем сегодня ранее днём, вы мне уже не сделаете! Я никогда крепостной не была и, если у вас есть хоть капля понимания, какого мне сейчас, то просто оставьте меня в покое и не начинайте эту лекцию о том, что вы тут власть и мне не подобает так обращаться с вашим высочеством! Я указала пальцем на продолжавшееся без меня веселье под дубом и продолжила: — Вот они выросли, как души ваши! Пусть они не смеют высказывать всё то, что думают, а я имею право! И я вам сейчас скажу, а вы выслушаете и не будете тыкать меня носом в вашу обувь! Брови барыни высоко вздёрнулись, но она промолчала и жестом показала мне продолжать: — Мне не плевать, чем вы занимаетесь с Яровым! Мне не плевать, что вы сменили платье после встречи с ним! И я не забыла, как было порвано то, другое! Алкоголь. В том, что я говорила и как жалко я выглядела, виновен был лишь алкоголь. Именно он и захватил мой мозг и язык в свой хмельный плен, отчего я начала выдавать все эти вещи. Конечно, они были правдой, но, чёрт возьми, иногда просто нужно молчать, а не стоять и разглагольствовать, как это делала я. — Вы всё даёте мне надежду, но зачем? Зачем это делать, если вы бежите к Ярову, стоит ему только войти в дом? Я что, не человек? Я, думаете, так и буду поддаваться на эти игры, которые для вас ничего не значат? Нет! Хватит! Хватит так смотреть на меня! Хватит давать мне надежду, а потом смеяться над тем, как я сокрушаюсь, что она ложная! Неужели у вас, барыня, совсем сердца нет, что вы так издеваетесь надо мной?! — Всё сказала? Она всё же посмотрела на меня ничего не выражающими глазами. Это равнодушие! Как же оно убивало! — Больше ни слова не скажу, с такими-то ответами! Я фыркнула и направилась к одинокому причалу. Он стоял за камышами и высокими кустами, отчего туда никто не ходил. Казалось бы, вот вам место, молодые, прячьтесь здесь от шумной толпы и целуйтесь втихую. Это всё, что она мне сказала? Я вывернула ей душу, а она осталась безучастной? Я села на причал, свесив ноги. Хотелось рыдать, но сил не было. Алкоголь не выветривался, отчего голова всё кружилась, а эмоции становились лишь ярче. По трезвому я, наверняка, вела бы себя более сдержанно. Хотя, кто знает, всё же любовь к Салтыковой поразила меня страшной болезнью и теперь же я не знала, чего ожидать от самой себя. Особенно в состоянии такого опьянения, которое было в тот момент. Я икнула и потёрла переносицу, пытаясь убрать «вертолёты». Сзади что-то зашуршало, а затем к спине прижалась бархатная ткань. Мой рот вдруг зажали, а затем отклонили голову. На фоне уже темнеющего неба светилось бледное лицо моей барыни. Я замычала. — Что, не нравится, Женя, когда рот затыкают? — глаза её наконец приобрели потемневшие оттенки, как бы намекая мне, что барыня прочувствовала весь коктейль эмоций. — А вот помолчи теперь. И так наговорила мне с лихвой. Я смогла разжать губы и обхватить ими средний палец, проходясь по нему языком. Расчёт был на то, что, от неожиданности меня отпустят, но барыня лишь ахнула, не убирая руки. — Платье я сама тогда порвала, ибо знала, что придумать надобно было хоть что-то, — зашептала она. — Ножницы схватила, надрез сделала и порвала, а ты подхватила-то ложь мою, да наступила на него, утверждаясь во вранье нашем. А сегодня отчего наряд сменила, дак ведь негоже на празднества такие в тёмных вещах выходить, вот и переоделась. А ты, небось, опять что-то дурное удумала? Ну, что ещё не по нраву тебе? Что с прокурором я подолгу наедине заседаю? Дак только разговоры мы ведём, Женя. Не могу тебе пока рассказать о чём советуюсь с ним, не могу. Но ежели ты думаешь, что блудом я с ним тешусь, то глупее мыслей я ещё не слыхала. Сердце моё думало остановиться, а затем выскочить и взлететь. Она разжала пальцы, но я же не отпустила средний, прихватит его кончик зубами. — Что же ты делаешь? — прошептала она. — Что же ты делаешь со мной, Женя? Я ведь… Я ведь только о тебе одной думаю, а ты таким глупостям предаёшься. Её нежные горячие ладони покоились на моём лице и это успокаивало и возбуждало одновременно. Я снова прошлась языком по подушечке пальца, немного сжимая зубы. Я хотела, чтобы она почувствовала всё то, что чувствовала я. Затем послышались смешки. Кто-то шёл к нам. Мы обменялись встревоженными взглядами и уже через секунду я оказалась в речке, хватаясь за столб причала. — Я бы и сама прыгнула, — проворчала я, выплёвывая воду, — Обязательно было толкать? — Не смогла отказать себе в удовольствии, — барыня присела на дамские корточки и быстро прошептала: — Ревнуй меня и дальше, слышишь? Только попробуй перестать. Она просила меня не переставать чувствовать, не становится равнодушной и продолжать влюбляться в неё. Я выглянула и пока на тёмном горизонте никого не было, подтянулась на руках и подалась к ней с поцелуем. Барыня тихо засмеялась и оттолкнула меня обратно в воду. Вечер тот мог бы закончился прекрасно, но, увы, такового не случилось. Салтыкова уселась на веранде и, махнув рукой, разрешила своим подданным петь и плясать у неё под носом. Меня, может быть, и охладила водица, вот только пиво, поверьте, было крепчайшее. Но более него меня пьянил тот взгляд, которым она одаривала меня каждый раз, стоило нам посмотреть на друг друга. — Раскудрявый, синеглазый! — пела я, крутясь с Трофимом под ручку. — Ходит, бродит под окном! Мне девчонки рассказали все истории о нём! Да, мне рассказали о ней многое. Я знала о нелёгком детстве, о невезении в любви, о буйном муже, о противной матушке и хорошем отце. Я столько всего знала о ней, что, казалось, начала забывать и себя. — Я сижу и всё мечтаю! — я повисла на плечах Трофима и снова посмотрела на барыню. — Про себя и про яво! Ох, уж, и сама не знаю, сердце бьётся от чего! Барыня улыбалась, но скрывала это за чашечкой чая. Песенку подхватили все вокруг, ведь она была простая и лёгкая. В мокрой одежде, уже измазанной в пыли и грязи, с налипшими на лицо волосами, я пела и кружилась в танце с Трофимом. Лицо болело от широкой улыбки. «Ревнуй меня и дальше, слышишь? Только попробуй перестать». Я пела и танцевала, не ведая, что на крыльцо в тот момент вышел барин. В один момент Трофим схватил меня и встряхнул. Я с глупой улыбкой наблюдала, как забавно двоилось его лицо, ведь от танцев кружилась голова. А он же тревожно смотрел куда-то. Все остальные как плясали, так и продолжали, лишь мы вдвоём засмотрелись на веранду усадьбы, где начинали происходить странные вещи. Глеб Алексеевич, пошатываясь так сильно, будто пил вместе с нами, нахально улыбнулся и присел рядом с барыней на кушетку. Она быстро встала, но он схватил её за талию, явно грубо, ведь она поморщилась и попыталась вырваться. Он же засмеялся, усаживая её к себе на колени. А после его мерзкие руки начали лапать её и даже задирать платье. Мне было достаточно и этого. — Стой! — пытался остановить меня Трофим, — Не лезь! Убьют тебя! Я вырвалась и за один порыв взлетела по лестнице. Именно в этот момент Дарья Николаевна освободилась и почти что врезелась в меня, когда пыталась убежать. — Не вздумай, — шепчет она. — Женя, не вздумай! Глеб Алексеевич встал и я, отодвинув барыню, накинулась на него. Кубарем мы покатились по деревянным доскам веранды. Я обрушивала на него удары — они с глухими стуками тонули в жире, который волнами ходил под кожей. Пусть я выглядела хрупкой рядом с этим кабаном, но ярость придавала сил. Я была охвачена неистовством, удары лились потоком, без малейшей усталости. Меня вели вперёд два чувства: злоба и страх за барыню. Каждый удар отдавался в костяшках, но боль лишь подстёгивала. Когда же он очнулся и начал сопротивляться, драка стала по‑настоящему ожесточённой. Мы сцепились, как бойцовые собаки. Он стал бить в ответ, а я понемногу сдавала позиции. Он начал размахивать руками как мельница и толстый кулак всё-таки заехал в мой висок, отчего в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли мутные круги. Затем кто-то со спины схватил меня и стал тянуть назад. Когда нас разъединили, и я смогла сфокусировать взгляд, то увидела, как Глеба поднимают Трофим и Терентий. А меня же держали два других парня. Лицо барина было в ссадинах, рубашка с рюшами разорвана, а у меня же дрожали руки и саднило разбитую губу. Кровь стучала в висках, а в груди бушевала смесь страха, гнева и отчаянной решимости. Протрезвела я буквально за секунду. Перед лицом вдруг возникла барыня и угрожающе прошептала: — Зачем полезла?! — А что, должна была стоять и смотреть? — Дурная ты! — в светлых глазах плескалось разочарование. — Голову с плеч! — заорал барин. — На колесо её! Четвертовать! Заживо закопать! Всё веселье укатилось разом. Все стояли и шокировано пялились на нас. — Трофим, зови Анку, пусть барина в порядок приведёт!  — барыня укрыла меня своей фигурой. — Зайду я к вам попозже, Глеб Алексеевич, да решим, что делать с нею, дабы справедливо было и не смертельно. Больно уж у нас с вами беглых и больных, чтобы душами просто так раскидываться. — Она со мной такое, а я её и тронуть не могу?! Да я... — он отпихнул Терентия и покачнулся. — Накажем её, Глеб Алексеевич, — убеждала его барыня, — так накажем, чтобы остальным неповадно было. Только обдумать надобно, иначе сгоряча вы, как всегда, дорогой мой, дров нарубите. Подбежала Анка и под громкие возмущения его увели в дом. — Вот дура! — барыня резко развернулась на сто восемьдесят градусов. — Какой чёрт тебя дёрнул лезть?! Я кинула взгляд на парней, державших меня, боясь что-то говорить при них. Барыня махнула рукой, отпуская их. — Ну, ребята, по домам! — Терентий погнал всех прочь, опасливо оглядываясь назад. — Сами понимаете, не время сейчас рты разевать да галдеть! Давайте же! Быстрее, разбежались! Я сплюнула кровь и поморщилась от боли в рёбрах. — Неужто ты и правда не понимаешь?! — не успокаивалась барыня. — Не думала я, что настолько ты дурная окажешься! — Не позволю ему с вами так обращаться, — на свой страх и риск прошептала я. — Пусть и дура, зато по совести поступаю. Видела я, чем такие браки заканчиваются. Знаю, как вы себя чувствуете, когда эти потные ладони к вам прикасаются. Не позволю, чтобы такое на моих глазах происходило, хоть убейте. — Он муж мой! Имеет право он руки распускать, разве не понимаешь ты? Что теперь с тобой будет, подумала?! — Мне главное, чтобы он с вами не сделал то, что и с Машей. — Теперь это с тобой сделать могут, — её голос вдруг осел, а в глаза забралась эмоция, которую я никогда не ожидала там увидеть — страх. — Переживаете, барыня? — Молись, Женя. Молись теперь. — Никогда меня Бог не слышал, так что лучше уж вы за меня. Она ушла, напоследок насмотревшись на меня, а я же начала переживать. Выпросив у Трофима ещё один комплект штанов и рубахи, я умылась в ручье, постиралась и вернулась в сарай. Там лежал кусок хлеба и целая закопчённая рыбина. Поделившись ею с котёнком, с единственным настоящим и истинным Барином в моей жизни, мы улеглись на кровать. Всю ночь я провела в таком чутком состоянии, что могу сказать, что не спала и вовсе. Уши ловили каждый звук. То прислушивалась к тишине за окном, гадая, не раздадутся ли шаги, то оборачивалась к барскому дому, боясь услышать крики барыни. Я не знала, но была уверена, что отомстить он захочет не только мне, но и ей, ведь именно из-за их перепалки и началась драка. Котёнок, не выдержав моих мытарств, лёг на беспокойную грудь и стал разминать лапки. Именно под его урчанье и приятный массаж, я, наконец-то, заснула.