Моя прекрасная барыня

Бегичево приятно удивило своей красотой. Антураж сего села напомнил мне музейные картины, рассказывающие о быте крестьян XVIII-XIX веков, перед которыми обычно задерживаются лишь знатоки-историки. С одной стороны раскинулись покошенные пшеничные поля с разбросанными стогами сена, с другой — густой зелёный лес с высокими соснами. Сама же деревня, разделявшая эти два контрастных пейзажа, была простой и истинно сельской, без барских хором, длинных конюшен и парков с античными скульптурами. Вдоль неширокой улицы теснились бревенчатые избы с соломенными крышами, а шаткие деревянные заборчики, сколоченные из досок, отделяли дворы, где бродили куры и хрюкали поросята. По середине главной улицы тёк ручей, перегороженный в двух местах дощатыми мостиками. И повсюду, у каждой избы, росли исконно русские стройные берёзы. Наша карета стояла в центре, местные крестьяне уже были тут, почти все кланялись, а те, кто был поближе, стояли на коленях. — Госпожа! Милосердная наша прибыла, защитница! — с порога начал стелиться перед ней скрюченный дедок. — Неожиданно-то как! Вы бы хоть поведали, хоть бы гонца послали, что наведать нас решили! Мы ведь дажеть не подготовились! Сейчас же пирогов напечём, да порося зарубим! Иль, может, чего другого хотите? Сейчас Фроське скажем, дак она вам получше вашицких московских стол накроет! Девки, чего встали?! Идите готовьте дом мой! Барыня почивать сейчас отправится! С дороги ведь устали поди! Конечно, устали! Дороги же у нас не лучшие, одни кочки, камни да ямки! Растрясло вас поди там, милосердная наша! Верно ведь говорю, Дарья Николаевна? Вы токмо не судите строго, ну никак не ожидали уж приезд ваш! Зато как рады мы все, матушка наша, ох, как рады! Я нахмурилась, ведь сразу же почувствовала в нём неискренность. В насыщенных карих глазах таилась странная хитринка. Или же то говорило мне его выражение лица, с которого, стоило барыне отвести глаза, спадала маска доброты? — Ну что, Родион, — барыня осмотрелась, — в уши мои речи ты, как и всегда, лишь приятные льёшь. И дом свой готовить велишь, и пирогов напечёшь. А вот как же ты порося мне зарубишь, ежели я, как бумагам верить, продала их тут всех? Крестьяне удивлённо посмотрели на барыню, я в том числе. Лишь Родин отличался от нас тем, будто знал, о чём велась речь. — Дак ведь, барыня, — он покачнулся, — что ж вы такое говорите-то? Как же продали? Салтыкова улыбнулась, и эта улыбка не обещала ничего хорошего. — Это ты мне скажи, верный ты мой и покорный слуга. Как же так получается, что не была я в Бегичево с два месяца, а уже продала тут поросят, гусей, да и бараны, вроде как, на очереди. Какая я, получается, расточительная, не находишь? — Бараны… Бедный Родион не нашёлся с ответом, а лишь побледнел и растерялся. — Бараны, дорогой мой, бараны. Ну что же, веди меня к книге учётной, да к документам, которые ты для барина своего готовил. Как по свиньям сейчас пройдёмся, так и по баранам. Ну, идём же? Родион вдруг побелел от испуга и тут же запричитал: — Матушка! А как же отдохнуть с дороги? Как же так сразу к делам-то? Вы что, милосердная вы наша, вы ведь устали-то! Сколько вот в дороге тряслись, это ж не каждому по силе! Вы в дом проходите, сейчас мы всё подготовим там, а я вам туда вскоре и принесу книги-то все необходимые и документы! Обещаюсь вам, госпожа! Вы токмо отдохните с дороги! —Ты что, басалай, русскую речь перестал понимать? — барыня повысила тон. — Сказала немедля к книгам веди, значит исполнять должен. Думаешь, дурная я и не понимаю, что пока отдохну я с дороги, дак ты их подправишь на лад свой? — Ни в жизнь, Дарья Николаевна! — он кинулся ей в ноги. — Да вы что такое говорите, матушка?! — Эх, Родион, — он с отвращением посмотрела на его спину, — вот гляжу на тебя и тошно становится. Знаю я, что ты с детства барину своему прислуживал, всё в угоду ему делал и по сей день делаешь. Вот только всё равно тебе верила, всё равно. Думала, карету завидишь, так сразу в ноги кинешься и всю правду мне расскажешь. А ты до последнего тут божедурье из меня делаешь. — Барыня! — Родион взвыл. — Барыня, честный я! Честный! — Федот, — Салтыкова махнула гайдуку. Тот без слов понял её, подлетел к деду и одним грубым махом поставил его перед ней на колени. Он сделал это с такой силой, что старческие кости хрустнули и я поморщилась от этого неприятного звука. — Дарья Николаевна! Не виноват! Не виноват! Помилуйте, госпожа! Всё отдам, всё что скажете отдам! Мне ж как велено, так я и поступаю! Я ж ничего другого по своей воле и не делал-то никогда! — Тебе велели моё имущество продать, да подпись на купчих подделать! — скулы барыни напряглись. — В Вокшино шестёрку коней задёшево отдали, дак и тут решили разорить? Это тебе велели? Барыню обманывать?! Ты поставлен сюда не токмо сохранять имущество моё, да ещё и увеличивать, а не продавать! Говоришь, барин велел? А мне доложиться ты не думал? Что, Родион, и тебе золотые горы обещали? Федот, что встал?! Тащи его в середину, да сорок плетей приказываю! Федот схватил упирающегося и уже по-настоящему плачущего деда и потащил немного дальше. — Ты, — барыня зыркнула на мальчика, который всё это время стоял рядом с приказчиком, — казачок его, верно? Веди меня к бумагам нужным, да прекрати реветь уже. Под свистящие звуки плети, громкие рыдания и протяжные стоны Родиона, мы прошествовали за мальчиком. Я ступала на цыпочках, потому как такая барыня меня пугала. Пару минут назад её мягкая ладонь нежно перебирала мои волосы, а теперь же, превратившись в кулак, приказывала гайдуку сорок плетей старенькому дедку. Я семенила позади, иногда поглядывая на неё с восхищением и страхом. Нет, меня не восхищало то, что немощному человеку задали порку, меня лишь будоражила её безграничная власть, которую она использовала по своему господскому уму. В тот день она собрала все необходимые бумаги и было решено ехать обратно на следующий. Раз началась такая пляска, нужно было успеть подумать над тем, чтобы решить конфликт с барином без привлечения общественного внимания, а ещё постараться снова тайно увидеться с Яровым, а после достать из рукава козырь и уничтожить все попытки барина отобрать у неё как благородное звание матери, так и дорогостоящее имущество. Но даже за тот вечер, который, казалось бы, ничего не предвещал, случилось довольно много событий. Так как здесь не было господских хором, барыне выделилась самая лучшая изба из всего села. Изба приказчика, как поняла я. Внутри царила тёплая и умиротворяющая атмосфера. Здесь расположилась массивная белая печь, украшенная пучками сушёных трав, длинный деревянный стол, покрытый домотканой скатертью с алыми орнаментами, такие же длинные скамьи. На столе стоял самовар, а рядом с ним глиняные горшочки и деревянная посуда, наполненная вкусной едой. На стенах висели вышитые полотенца, сплетённые венки, связки чеснока. В углу, за занавеской с ярким орнаментом, пряталась небольшая, но на вид мягкая кровать, а перед ней же лежал слишком роскошный для деревянной избы ковёр. — Падаль! — прошептала барыня, присаживаясь на дамские корточки и осматривая его. — Это ж из Лубянского имения моего. Вот чёрт верёвочный! Интересно, это ему супруг мой подарил или же сам своровал? С наступлением вечера я зажгла все свечи, отчего тёплый свет мягко озарил комнату и на стенах из брёвен начали плясать тени. Фёклы здесь не было и когда барыня пожелала приготовиться ко сну, мои руки начали трястись. — Что же мне делать? Мои глаза осматривали верёвочные узлы, как мне подумалось — морские, на жёстком корсете, а мозг же судорожно размышлял, за какую верёвку потянуть, дабы не затянуть его и случайно не убить свою барыню. — Может, ножницами? — Дурная? — на секунду она удивлённо обернулась. — Нет, дурные те, кто придумал такие корсеты. — Вспоминаю я, в чём ты к нам прибыла, не соглашусь. — Я хотя бы дышать могу нормально и сама переодеваться, — пробурчала я, всё же хватаясь за шнуровку. Ответить она не смогла, ибо я всё же дёрнула за неправильный шнурок и перехватила её дыхание. С горем пополам, нам всё же удалось снять корсет, множественные юбки и быстро надеть белую сорочку. Запутавшись в этих тканях, я не смотрела на неё и не подглядывала. Я думала, мне придётся расчёсывать её волосы и греть постель. Разве не этим занималась Фёкла? Но барыня не распустила причёску, объясняя это тем, что собрать её с утра я не смогу, а затем же прилегла в холодную постель, развевая все мифы о зазнавшихся дворянках. Печь уже вовсю трещала, отчего в избе было тепло, и я прилегла на тот самый сворованный ковёр. Потрескивание огня, уханье совы за окном, скрежет сверчков, всё это успокаивало, вот только сон всё равно не шёл. Через пару минут барская рука свесилась с кровати и предстала перед моим лицом. Её бледная кожа почти что светилась в темноте. Я смотрела на худое запястье, думая, сколько же в ней власти. В обычном человеке, у которого кровь такого же цвета, что и у меня. В той, которая не может самостоятельно развязать свой корсет и уложить волосы в причёску. — Расскажи мне что-нибудь, — тихо попросила она. — Сон не идёт. — Что же, барыня? — Про мир свой новый. Я задумалась. Как на экзамене, вроде знаешь ответ, вот только в голове пустота. — Что ты делала там перед тем, как в озеро попала? — С утра нахамила маме, — мысленно я снова прошлась по тому дню. — Добралась до Мосрентгена, то есть Троицкого, у меня там офис был. Ну, рабочее место. Пока шла до него — о вас думала. Каждый раз, когда ходила там — о вас думала, представляете? Не знала, какая вы, как вы выглядите, какой цвет ваших глаз, волос, худы ли вы, иль наоборот. — Какой же образ в голове твой возникал? — Не знаю, барыня, — я завороженно смотрела на её фарфоровую кожу. — Знала я, что молоды вы были, когда в кровавый кураж вошли, вот только я никогда не думала.. не представляла, что вы.. вы... — Что же? — Что так красивы вы, — я сглотнула. — Сколько людей я разных видела, не пересчитать, но таких, как вы — никогда. — Умеешь ты лестью одаривать, — в голосе слышалась насмешка. — Но греет душу, что обо мне ты ещё до знакомства нашего думала. — Точно, — я улыбнулась, ведь так оно и было. — А ведь вот так сейчас поразмышлять, я же лишь слышала о вас и читала. Для меня вы всегда были фигурой почти что мифической, понимаете? Не думала, что когда-нибудь смогу вас увидеть. Господи, вот это жизнь повернулась. Как же так? — А хотелось бы тебе со мной встретиться? Тогда ещё. — Думаю, барыня, не я одна этого желала. Вы ведь остались загадкой для человечества. Историки, наверняка, удавились бы за возможность поговорить с вами. — Пусть и наговор, но возьмём за правду. Что же такого необычного, что меня так запомнили? Вот, возьми Нарышкиных, там смерти, упаси Господь, раз в день обязательно случаются, да ведь и не от болезней. А Кошкаровы? Из самой Костромы слухи дошли, что они чуть ли крепостных своих на завтрак не едят. А что же я? Поленом и валиком всех лупила, да и прославилась этим? Я усмехнулась, ведь как же она была права. — Масштаб, барыня, — пораскинув, ответила я. — Наверное, он всему виной. Всё же вы обвинялись в убийстве больше ста человек. Да и знаете, чем меньше правды люди знают, тем больше догадок и слухов они могут построить на лжи. Ведь чем-то же правду надо замещать, понимаете? — Зачем же я это делала, по мнению их? — О, несколько вариантов. Самое популярное, что у вас, так сказать, была ранка в голове. Боже.. божедурьем вы были, вот. У нас таких людей зовут сумасшедшими и, знаете, многие не виноваты в этом. Люди рождаются такими и если бы они могли это изменить, то, думаю, изменили бы. Вот только они не могут. Это как родиться с одной ногой — ты уже ничего не сделаешь, и ты не виноват в этом. — А ещё? — она пододвинулась к краю, и я увидела заинтересованный взгляд. — Ты сказала — несколько. Что же ещё? — Что вы… — я не знала, как сказать это, — что вы предпочитали женский пол, но так как вы очень набожная, замужняя и во всём правильная дворянка, то не могли себе позволить такой позор. Именно поэтому, как полагают многие, вы били несчастных красивых девушек. — Зачем бить того, кто мне якобы нравится? — У нас так психика устроена. Если в нас что-то есть такое, что нас обязали с детства ненавидеть, то мы ненавидим это не только в себе, но и в остальных. Подавление каких-то чувств внутри может привести к агрессии. Как-то так. Я не психотерапевт, а Фрейд ещё не родился, поэтому сложно объяснить. Мы помолчали. Барыня явно переваривала эту непростую и довольно запутанную информацию. — Ну, а что же дальше? Твой день там. — Потом я пошла на работу, целый день отработала, пообещала коллеге, одной женщине, сходить с ней в ресторан на следующий день, да так и не сдержала обещание, провалившись в восемнадцатый век к вашим ногам. — Что за женщина? — Ну это, — я замялась, — просто приятный человек, с которым я когда-то хотела проводить больше времени, но нам ни график не позволял, ни положение в структуре. Это прошлое, барыня. — А говорила, не ждёт там тебя никто, — она отодвинулась от края, и я снова уставилась лишь на худую руку. — Вот так и верь слугам своим. — Не думаю, что она будет по мне сильно убиваться, — я пожалела, что вообще упомянула её. — Между нами ничего не было и не должно было быть. Будто я всегда лишь вам одной предназначалась. — Теперь ты просто нагло стелишься передо мной, как это делал и Родион. — Я могу вам ещё пирогов приказать напечь, да поросят забить. Поросят, правда, только в Троицком, ибо тут их кот наплакал. Услышав смешок, я и сама непроизвольно улыбнулась. Мы полежали в тишине ещё минут десять, и она снова произнесла: — Спой мне. Да что-нибудь такое, что будет со словами новыми. — Чтобы вы ничего не поняли? — Интересно мне. — Я там новинки не особо-то слушала, слишком они все пошлые, матерные и глупые. Но ладно, дайте вспомнить. Я прокручивала в голове плейлист, который слушала, будучи погружённой в симпатию к Юлии. Кучка песен, которую я знала почти что наизусть, всплыла в голове, и, выбрав кое-что подходящее, я стала тихо зачитывать это, как стих: — Терпит гордый крейсер бедствие. Не терпит море, я терплю и мне не больно. Нет, мне больно, но не очень. Строки легко лились из меня, стоило только войти в ритм и вспомнить, как звучала эта песня. «Джинсы Тарковского» — группа, которая нравилась как мне, так и моей коллеге следователю, отчего я знала некоторые их песни наизусть. И пусть она была не слишком современная и популярная, зачитывать Моргена, правда, в планы не входило, ведь рядом не стояло тазика с мылом, чтобы потом промыть рот. — Ты болтала о Кобейне, я болтал коктейль в стакане. Слушал, слышал твои нервы, шутки про что-то невкусное в бокале. В какой-то момент я потянулась к свисающей всё это время руке. Кончиками пальцем дотронулась до нежной прохладной кожи, и моя барыня даже не вздрогнула. Либо она ожидала этого, либо же заснула. — Ты пахнешь пожарами и алкоголем. Залитая морем, моя Атлантида. Разбитая горем, моя утилита, исправит все баги – всё будет окей, — я стала медленно приподниматься. — Исправит все баги – всё будет в порядке. Спасибо за всё телефону с зарядкой. За все твои крымские голосовые, за тысячи фото и вечный онлайн. Светлые глаза были широко распахнуты и следили за каждым моим движением. Я всё же переплела наши пальцы и положила подбородок на постель, прямо перед ней, как преданный пёс, ждущий, когда его погладят по голове. Вот только я ждала совершенного другого. — Продолжать или вы уже преисполнились в сознании настолько, что мир стал абсолютно понятен? Она вопросительно подняла брови, и я продолжила зачитывать полустих, полупесню. — Тушь стекает по щекам и превращается в чернила, — её притягательные губы приоткрылись, — чтобы юный Пастернак их в феврале достал и плакал. Ты лежишь на поле в маках, в кроссах Найки и без майки… — Как звали ту женщину, которая тебя на встречу звала? — Юлия. — Говоришь, хотела бы ты с ней больше времени проводить? — Тогда я ещё не знала тебя, — я улыбнулась сияющей ревности в глазах. — Не знала, — она усмехнулась, — но уже думала обо мне. Что, Женя, может, всё же вернуться хочешь к ней? Заждалась она тебя, поди. — Как же ж, — душа грелась от счастья, от этого выражения в её глазах. — Тут меня, видимо, больше ждут. Моя сладкая свобода, горькая настойка с клюквой. Я залип на энной букве, так уютно абсолютно. Так беспамятно и нежно, беспринципно и мятежно, так рука твоя чесала ухо лысому коту. Она подалась ко мне первая, наши носы соприкоснулись. — А вот знай же, — прошептала она, — не пущу тебя, Женя. Не отдам тебя больше, моя и только, поняла? Лишь моя и всегда таковой будешь, а ежели надо, то заклеймлю тебя, слышишь? — Принадлежала я тебе ещё тогда, когда впервые услышала фамилию твою, — не менее горячо прошептала я. — И пусть слухи зверские то были, никогда в них не верила. Будто всю жизнь тебя знала, веришь? Будто всю жизнь тебя любила... Я почувствовала влажность её губ, которые только-только соприкоснулись с моими, но, как назло, за окном раздались такие крики, что мы обе быстро подскочили. — Ты что наделал, малахольный?! — истошно кричала женщина. — Господь!!! Господь, помогите!!! Люди!!! Помогите!!! Выглянув, мы увидели мужчину, который уже лежал на земле и хватался за горло. Тут же из домов повыскакивали люди и ринулись на помощь. В темноте сложно было что-либо разобрать. — Пойду гляну, — я быстро направилась к двери. — И Трофима возьму, на всякий. Барыня, растерявшись, переводила взгляд с меня на окно. И не знаю от чего она растерялась больше, от странностей, происходивших за окном, или же от моего пылкого признания в любви и неслучившегося грешного поцелуя. Трофим же уже находился там. Он перевернул мужика и тряпкой обвязал его шею. Я смогла разглядеть в пострадавшем Мартынова, который тогда и высек меня. Странное дело, но он был вусмерть пьяный и, несмотря на уже пропитавшуюся кровью тряпку, пытался смеяться и отталкивал Трофима. Его затащили обратно в тот дом, из которого он выбежал, уложили на скамью и начали пытаться лечить. Лекарей, быть может, рядом и не наблюдалось, но крестьяне, жившие вдалеке от цивилизации, научились многому и сами. Просто повезло, что пациент этот был под крепчайшим наркозом. Смотреть на всё это было тяжело, пусть бы в своей жизни я повидала и не такое. В тесной избе, где теперь скопилось половина села, стоял тяжелый запах, состоящий из смеси перегара и металлического аромата свежей крови. Мартынов, еще недавно казавшийся мне воплощением грозной силы, ужасный палач с увесистой плетью, теперь выглядел жалко. Голова его бессильно моталась, а из-под тряпки на шее при каждом его хриплом смешке вырывались мелкие алые пузыри. С отвращением я продолжала наблюдать и почему-то вспомнился тот самый Векна. Все дружно решили промыть рану водкой и когда сделали это, мужик не закричал, а лишь выгнулся дугой, будто в каком-то приступе. Крестьяне держали его втроём, навалившись всей массой на плечи и ноги, пока молодая девушка, стоявшая в изголовье, орудовала обычной швейной иглой с грубой нитью. Нить была толстой и суровой, как и полагается, ведь предназначена она была лишь для не менее суровой крестьянской одежды. Стежки ложились неровно, стягивая края раны в уродливый, багровый рубец. Кровь продолжала капать на пол, смешиваясь с водкой. Именно с такой картинкой в глазах я и вернулась к барыне. Она ходила из угла в угол и лишь когда я зашла, бросилась ко мне с вопросом в глазах. — Мартынов, — я шокировано пожала плечами, не видя её, а лишь эту грязную кожу и швы, как у монстра Франкенштейна. — С собой что ли покончить хотел, не понимаю. Горло себе перерезал, как жена его сказала. Ничего я не поняла, а повеситься разве не проще? Может, это она его ножом по горлу? — Мартынов? Вот же чёрт поганый. — Пьян он был, барыня. Я прошлась до печи, открыла створку, где играл огонь и стала не моргая смотреть туда. Всё, лишь бы глаза забыли ту картинку. — Натворил, значит, чего серьёзное, что побоялся живым остаться. — Может быть, всё же жена его так? — я не понимала с чего у неё такие выводы. — В ссоре за нож схватилась, да полоснула. — Знаю жёнку-то я эту, — барыня вернулась в кровать. — Не смогла бы она. Нет, Женя, сделал он что-то такое, что побоялся казни, говорю тебе. Я этих чертей всех уже знаю, Мартынова так тем более. Братец его в пример взять можно. Насмотревшись на языки пламени, я снова устроилась подле кровати, зажмурилась и надавила пальцами на глаза. Салюты, фейерверки, различные красочные пятна, всё это потихоньку прогоняло запечатлённого Мартынова. — Так что братец? — сипло спросила я. — На барина жизнь он решил покуситься, да вот не вышло. Ну, после такого знал он, что ждёт его смерть долгая и мучительная, отчего сам себе горло и перерезал, дабы не страдать. Даже ведь не остановило, что грешное это дело-то. Немного отойдя, я привстала и посмотрела на барыню. Она лежала лицом ко мне, как и прежде, смотря широко открытыми глазами. На секунду я прокляла этого несчастного суицидника, что испортил нам вечер своей неудачной попыткой самоубийства. Но поняв, в каком ужасном ключе зашли мои мысли, я встряхнула головой и нервно сказала: — Поцеловала бы я вас сейчас, барыня, да вот только белеющая трахея Мартынова всё перед глазами. Она сморщилась, а я же покраснела от стыда и прилегла обратно, снова надавливая пальцами на глазные яблоки. В итоге я совершенно не выспалась. Мало того, что заснула лишь под утро, так ещё и спина болела так сильно, что после пробуждения я сидела минут двадцать, пытаясь не умереть. Барыня же, увидев моё побелевшее лицо и пустой взгляд, принялась сама приводить себя в порядок. Она высунула голову из-за двери, где уже ждал Трофим, и что-то приказала ему, а через десять минут перед моим носом уже стояла чашка с тёмно-коричневой жижей с травяным запахом. — Пей, помочь должно, — приказала барыня. — Нужно выезжать уже, а на тебе лица нет. — А это... — Настойка на бруньках. Я наплевала на название и махнула разом довольно приятную жижу, похожую по вкусу на берёзовый сок. Позже я помогла ей с платьем и корсетом. Мы старались не смотреть друг на друга, ведь когда взгляды случайно пересекались, то становилось неловко, а щёки сами начинали медленно гореть. Карета уже была подана и, посмотрев на неё, я сморщилась. Барыня же отъезжать не спешила, несмотря на утреннюю торопливость. Она назначила нового приказчика, раздала указы, как быть с оставшейся живностью, где купить новую и откуда привезти. Наказала отправить Мартынова, как только он окрепнет, под караул, чтобы он с неделю посидел на воде и одном хлебе, да подумал над своим поведением. А затем вспомнила: — Где Ильин у вас сидит? В колодках же да на голодовке, как приказала я? — Барыня, — новый приказчик, Ипат, поклонился и перекрестился, — дак ведь… Матушка… Его ж Мартынов-то на днях и освободил. Вы ж его прислали на охрану к Ильину, а они же как братья всегда водились, вот и не стал его караулить, да сбежать дал. Думается мне, вот он вчера и решил глотку-то себе вскрыть, либо от страха перед вашей справедливой карой, либо же от самобичевания душевного. Знал же он, что против вашей-то воли господской идёт, вот и корил себя за это, я так думаю. Глаза барыни расширились в очередной раз и мне подумалось, что ни в одном ещё селе не творилось столько событий, сколько в этом. — Шутишь? — она осмотрелась, а затем громче добавила. — Да вы тут все, верно, издеваетесь? Может, ещё чего рассказать мне хочешь, Ипат? Куда Ильин скрылся, быть может? — Я с этим божедурьем никогда даже за стол один не садился, барыня! — он ударил себя в грудь, а затем снова поклонился. — Матушка, не серчайте, порядок тут налажу, Богом клянусь! Да и Ильина искать пошлю! Мартынов, как токмо заговорит, дак сразу же ему язык развяжем и узнаем, где же его брат не родимый скрывается! Буду вам каждые три дня гонцов слать для отчёта, барыня, чтобы не сомневались-то во мне! Я ж для батюшки вашего… — Поверю тебе, — она махнула мне и направилась к карете, на ходу бросая. — Найди его, Ипат. Оброк сам себя не заплатит, возместить он мне много чего должен. — Всё как скажете, матушка! Все мы во власти вашей! Вот Ипат мне нравился намного больше, чем Родион. В нём присутствовали искренность и доброта. Всю обратную поездку я провела на коленях Салтыковой, ведь только так мне не было больно, потому как со спиной ничего не соприкасалось. Да и эффект от тряски значительно уменьшался в полулежащем положении. Она снова гладила мои волосы и плечи, а я же то и дело проваливалась в сон, потому как не спала всю ночь. Не останавливаясь в Троицком, мы приехали сразу же на Лубянку, где нас уже ждал разъярённый барин. Почему разъярённый? Потому что доказать, что его супруга не просто изменщица, но и божевольная, ему не удалось. Оказалось, господин Яров посодействовал так, что теперь Дарья Николаевна стала почти что неприкосновенной в этом плане. Этому великодушному поступку прокурора удивилась и сама Салтыкова, хотя постаралась не подать виду. Я лишь услышала, как она прошептала что-то в духе «И что же он затребует за это?» и убедилась в своих мыслях. Как думала я сама, Ярову выгодно было остаться покровителем именно моей барыни, потому как именно она богатой и оставалась, а вот Салтыков же, несмотря на свою родовитость, проиграл почти всё своё имущество. Стоило нам приехать и сойти с кареты, как мы завидели его на веранде. Он стойко ждал свою супругу и от этого внутри меня сделалось скверно. — Барыня, — глазами я умоляла её не ходить туда, — а если сделает что-то? — Не посмеет, — она указала мне на конюшню. — Займись делом, да не думай о глупостях всяких. — Но, барыня... — Женя, — она стрельнула взглядом на Трофима и тот быстро скрылся за каретой, — верь мне. Спущусь к тебе позже, чтоб не натворила ты опять делов, жди. Дарья Николаевна всё же зашла в дом. За ней зашёл и сам Салтыков и, бросив на меня полный отвращения взгляд, закрыл дверь. Внутри меня похолодело. Дальнейшая работа в конюшне не представлялась возможной. Я убралась в стойлах, да так плохо, что Трофим выгнал меня чистить амуницию. Села подле входа, вооружила на колено седло, хотя знала, что так нельзя, и начала его протирать. Буквально через пару минут почувствовала толчок в плечо и удивлённо посмотрела на Трофима. Его грязный палец указал на седло, уже валяющееся в грязи, ведь я засмотрелась на окна усадьбы и задумалась настолько сильно, что не почувствовала, как оно съехало. — Да ну и всё! — психанула я и встала. — Видишь, не идёт работа! — Чего ж случилось-то? — Трофим поглубже вдохнул свежий вечерний воздух. — Погодка шепчет, обед вкусный был и в стойлах всё ж прибрались. Красота! Завтра можно будет и пораньше закончить, раз чистота такая! — За барыню я переживаю, — честно призналась я. — Должна была она спуститься, да вот только не выполнила обещание. — А что ж ты раньше не сказала? — он даже подпрыгнул. — Эт хорошо, что не спустилась! Я ж не подготовился! — Чего? — не поняла я. — А к этому готовиться надо? — Ну, а чего мне стоит в одежду почище переодеться, — он вдруг смутился.— Не хочу я олухом при ней казаться. — Мы ж крепостные, забыл? Не люди даже, вроде как. — Для барина да, а вот она же другая! — Может, сходить к ней? — металась я внутри. — Или не надо? Боюсь опять накосячить, чёрт. — Ну ты погодь ещё немного, — он протянул мне засушенный кружочек редьки. — А чего ж так переживаешь? — Ты ж знаешь про Машку, — я захрустела «чипсами» того времени и скривилась от горьковатости. — Вдруг он и с барыней такое сделает? — Сколько вместе живут они, Евгеша, не было ещё такого. И скажу тебе, как я думаю, токмо не говори никому! Побаивается он связей её, во. — Понимаешь, Трофим, — я всё же взяла ещё одну «чипсинку», — одно дело, когда он был спокоен и старался её не драконить. Ну, то есть, не трогал её, да жили они раздельно, друг друга не трогая. Но сегодня, после поездки в Бегичево, когда теперь она узнала о его вранье и воровстве, он может быть в отчаянии, понимаешь? У него за душой ни гроша, лавочку по подделке её подписей она накрыла. Теперь два варианта, либо она может шантажировать его всю жизнь, либо же он обезумеет и... Он ведь ненормальный, Трофим. Представив самое ужасное, что он мог сделать, я всё же направилась к усадьбе, обещая себе просто втайне убедиться, что она в порядке. Слуги часто сновали туда‑сюда, из усадьбы на улицу и обратно, с корзинами белья, вёдрами воды, подносами с посудой. Предположив, что мне тоже это позволительно, я проскользнула за одной из горничных. Я быстро поднялась на третий этаж и встретила Фёклу. Она сидела прямо на полу в коридоре, прислонившись к стене. Её обычно аккуратный чепец сбился набок, безучастные глаза прожигали стену напротив, пока голова тихонько билась о стену в равномерном темпе. Стоило ей заметить меня, как она мгновенно вскочила, будто пружина, и на лице её отразилось удивление. — Ты чего тут забыла, дурная?! — наорала она на меня шёпотом. — Барыню ищу, — я кивнула на дверь. — Там она? — А чего тебе до неё, а? — она встала во враждебную позу. — Не было тебя когда, нормально всё было! А сейчас что? Совсем с ума все посходили! — Нормально всё с ней? Фёкла, сдержавшая свой порыв к резкому ответу, пожала плечами и развела руками. Я нахмурилась. — Спорят они уже с час целый! — почти плакала она. — Не к добру это, слышишь? Ох, не к добру! Кабы не случилось чего, Женя! — Довольно! Всё! — мы услышали голос барыни. — Беседы такие проще с попугаем вести, он и то связнее ответит, чем вы, Глеб Алексеевич! — Дак я ведь как-то давно вам и подарил одного, дабы вы только с ним и болтали, а меня в покое оставили! — Оставила я вас в покое! И к чему привело?! Если бы сверху не помогли мне с возвратом имущества собственного, то сделалась бы такой же нищей, как и вы! На пару бы с вами с попугаями разговаривали и только! Вы ведь даже крестьян моих в Костроме проигрывать начали! Думали, не узнаю я?! От свиней больше толку, чем от вас! От них хоть мяса да сало взять можно, а вы же меня и этого лишили! В Бегичево я была, да-да, не удивляйтесь! Знаю я про то, как всю животину там заложили под долги карточные! Если уж пошли на такое, то лучше бы меня за стол посадили, хотя бы отыгрались мы с вами, по-семейному! Такой дурак вы, что только уши пришить! У меня отвалилась челюсть и в который раз за день похолодело внутри: — Боже! Что же ты делаешь! Помолчи, барыня! Фёкла перекрестилась. Мы замерли, вслушиваясь в звенящую тишину. Затем вдруг что-то громыхнуло. Послышалась возня. Я дёрнулась к двери, но Фёкла вцепилась в мою рубашку. — Нельзя! — прошептала она. — Лезть нельзя — убьёт он нас! — А если её убьёт?! За дверью снова послышались голоса. — Что, Глеб Алексеевич, правда глаза режет? Рассказал мне господин Яров про ваши манеры за игорным столом! Ни лицо держать не умеете, ни правильных ставок делать! Знаете, дорогой мой, посмеялась бы я над тем, как вы на той неделе свору собак из Вологды на кон поставили, да проигрались же на первом кругу из-за того, что карты у вас упали и раскрылись, вот только не весело мне от того, что эти псы охотничьи мои были! — Ты что это... Ты что это говоришь такое! — голос барина был сиплый. — Ты что наделала?! — Приказчика поменяла, да документы забрала, где подписи ваши поддельные стоят, — она насмехалась. — Что, Глеб Алексеевич, проще через приказчиков вам было имущество моё продавать, да деньги сначала в карман, а затем на стол карточный выкладывать? Или же поинтереснее ставки не деньгами делать, а имуществом живым да дышащим временами? — Дрянь такая! Ты! Да я тебя... Да я... А ну, сюда поди! Стой! Сюда поди сказал! Мы с Фёклой переглянулись настороженными взглядами и приготовились отпрянуть от двери, в надежде, что барыня выскочит. Вот только вместо этого в комнате раздался оглушительный грохот. Что‑то застучало, загремело, а следом послышался звон разбитого стекла. — Пусти! — приглушённый голос заставил нас с Фёклой напрячься ещё больше. — Не посмеешь! — Ты побрыкайся у меня! — барин уже звучал запыхавшимся. — Побрыкайся! Поори, ежели хочешь! Никто тебе не поможет! Слышишь?! Никто! — Пусти! Не смей! Мы с Фёклой одновременно схватились за ручку и ворвались в комнату. Они лежали на полу. Он возвышался над ней как кобель, а она же, такая худая и маленькая, пыталась его отпихнуть. Его толстые багровые пальцы сжимали тонкую шею. Барыня, хрупкая и бледная, точно фарфоровая статуэтка, уже не билась, а пыталась выжить. Её длинные пальцы беспомощно скребли по его рукам, а глаза то и дело закатывались. — Ори, давай! — пыхтел он. — Пусть все они слышат! Пусть все слышат, как я тебя на место ставлю! Я здесь главный, поняла?! Я! Я здесь всё решаю! Подо мной ходить будешь, сука! Он мог не просто её задушить, но и раздавить, ведь эти складки, трясущиеся над ней, грозились сделать именно это. Я не помню, как сделала шаг, не помню, как схватила кочергу и даже не ощутила её вес. В голове было так пусто, что будь я в сознании — это бы испугало. Я чувствовала лишь пульсацию крови в ушах. Я занесла её над головой, и кочерга вдруг стала невесомой, будто пушинка.  Я видела его потную проплешину, так близко, так противно... Не помню удар и не помню боли в спине. Лишь руки ощутили короткую, тупую отдачу, и наступила тишина. Барин обмяк, повалился в сторону, будто мешок с неприятным содержимым, а я всё стояла, сжимая чугун, и смотрела, как по его лицу стекает густая и тёмная кровь. Всё произошло так быстро, что я до сих пор пытаюсь восстановить в голове все свои движения, но с каждым днём память услужливо стирает всё больше моментов с той ночи. — Женя! — Фёкла шокировано прикрыла рот рукою. Я же почувствовала, как состояние аффекта спадает с меня. Раздался приглушённый грохот — кочерга выпала из рук. Я отошла, не отводя взгляда от ещё не остывшего трупа. Ковёр уже начинал пропитываться кровью. Резкая боль в спине накрыла волной, от которой перехватило дыхание, и тут же перед глазами сгустилась тьма, поглощая очертания предметов. — Твоя спина! В следующее мгновение всё слилось в одно: стремительно надвигающийся пол и чёрная пустота.