Моя прекрасная барыня

Спать на кушетке оказалось неудобней, чем на собственноручно сделанной мягкой кровати из сена и овчины. Я вдруг поняла радость Фёклы в полном объёме. Наверняка, той ночью она спала крепко и с улыбкой на лице. Мне пришлось домыть полы в кромешной темноте, ведь барыня была принципиальна. Я даже посмеялась, когда её пальчик показал на недомытые участки, но она была настолько серьёзна, что пришлось мыть. А после я ютилась на неудобной кушетке. Мало того что больная спина не позволяла особо ворочаться, так и кушетка была твёрдая, несмотря на бархатную обшивку, а ещё узкая и без подушки и мягкой овчины. Наутро, когда Фёкла пришла нас будить, я позавидовала её бодрости. — Не разогнуться теперь, — хмуро бурчала я. — Лучше со скотиной в обнимку, чем это. Барыня лишь усмехнулась и отправилась завтракать. Я же ушла к Трофиму, ведь никто не сказал прекратить работу в конюшне. — О, сенная наша пришла! Ну как, поди, калачи Лаврушки и тебе уже надоели? — Тошный ты. — Не выспалась, Женя? А как же так? Бусинка перца под простынку закатилась, да всю ночь спать не давала? Я собрала побольше снега и кинула в него. Всё это время мы улыбались, ведь были уже не просто знакомыми, а друзьями. Взяв ведро с щётками, скребками и расчёсками, я пошла по стойлам, приводя каждую лошадку в порядок. Медленно и неспешно, я чистила их шерсть, вдумчиво ковырялась крюком в копытах и расчесывала хвосты с гривами. Мысли о вчерашнем не выходили из головы с самого утра. Разнообразные чувства смешались внутри — от полнейшего счастья до настоящего страха. Вдруг она теперь сделает вид, что ничего не было или же что это ничего не значит? А значило ли это для неё что-то вообще? Любовь была непозволительна, а вот телесные увлечения вполне распространены. К середине дня, когда мы с Трофимом кушали щи, я достигла вершины паники, а он, не замечая этого, всё настаивал на своём. — Ну чего тебе стоит, а? Раз уж с ней ночуешь теперь, беседы, наверное, всякие задушевные вести будете. Поспрошай её обо мне, а? Может, покраснеет она да улыбнётся. Мне ведь токмо этого и надо, не более, понимаешь? — Да не водится она с крепостными, — закатывала я глаза. — Я вот после того случая в соседнем селе уже не верую в это, — настаивал он. — Она же барыня! Делает, что душа её прекрасная пожелает! Вот присмотрится ко мне и ежели поймет, что я хорош, то кто ж её остановит? Возьмёт меня, как и Зиновьева Фёдора-то взяла! А я и против не буду! Сделаю нашу барыню ещё более довольную! Будет ходить и светиться! — Любишь кататься, — я быстро опустошила миску и встала, — люби и саночки возить. Хочешь быть с ней? Вот сам и добивайся. — Как же я это делать буду, ежели к ней даже подойти за просто так непозволительно? — А как же ты собрался ухаживать в таком случае? — Дык, замолви за меня словечко и... — Трофим, — внутри меня заиграло раздражение. — Нет. — Ну и ладно! — он махнул рукой. — Конючься! Обхаживать её сам буду, коли помогать не хочешь! Что вы там бабы любите? Розы без шипов? Шаль из столицы по последней моде? — Ты лучше узнай, что нравится самой барыне, а не бабам. — Будто разные вы! Все вы одного хотите! И всем вам только одно и надобно! — Ты ей это скажи, Трофим, и она сразу твоей станет. Поймёт, какой перед ней мужик понимающий, баб знающий. — Это ты надурить меня хочешь, — он цокнул, покачал пальцем и ухмыльнулся. — Я же не дурень какой! Вы прямоту не любите! Всё всегда усложняете заковырками, загадками! Я махнула рукой и собралась уходить, как вдруг к нам подбежал взъерошенный гайдук. — Голи́цына седлайте! Там на землях барыни словили кого-то! Мы всё побросали и побежали исполнять приказ. Волнуясь, кто же это мог быть, я больше мешалась Трофиму, чем помогала. Он водрузил седло, надел уздечку и вывел коня, а я же поправляла сбрую на ходу, желая хоть как-то помочь и быть причастной. Из дома спешно спустилась Салтыкова и быстро, даже не посмотрев на нас, вскочила на коня. — Сколько их? — спрашивала она гайдука. — Десять, госпожа! — Что делали? — Дык приборы странные у них. Вроде землемерами представились! — Что сейчас? — она подстегнула Голи́цына. — Дерутся, барыня! Мы с Трофимом переглянулись и побежали за ней, вот только она умчалась так быстро, что летящий снег из-под копыт — это всё что нам осталось. Не знаю, сколько прошло времени перед её возвращением. Мы с Трофимом закончили разговор и теперь лишь тревожно переглядывались, иногда посматривая на дорогу. И когда в очередной раз я повернулась в ту сторону, то увидела сначала барыню на Голи́цыне, а затем толпу разношерстных людей. Рядом с чёрным конём пешим шествовал довольный собой мужчина, которого я видела впервые. Он всё говорил что-то барыне, а она смеялась. У остальной шайки в руках были довольно странные для того времени предметы, как мне казалось. Астролябия, мерная цепь, деревянные палки и линейки необычных форм. — Что за петух? — Трофим сплюнул. — Точно, петух, — согласилась я. Толпа мужчин была потрёпанная. У кого-то разорвана одежда, у кого-то подбита губа или бровь, а у других же костяшки измазаны в крови. Когда они подошли поближе, весёлый разговор донёсся и до нас. — Ну, будет вам, Николай Андреевич. — Дарья Николаевна, я ведь честен с вами! — отвечал статный мужчина, одетый по последней московской моде, включая парик. — Я более чем уверен, что все ваши владения вы спокойно сможете, так сказать, оправдать! — Конечно, — улыбалась она. — Всё записано. Все купчие, все подарки Петра, государя нашего, деду моему, все бумаги у меня имеются. — Вот мы за вами это право и закрепим! — он даже всплеснул руками. — Чтобы у государства вопросов и не возникло! Верно я говорю, голубушка? — Какой вы приятный человек, Николай Андреевич, — барыня подала ему руку, и он приложился к ней пухлыми губами. Мы с Трофимом с одинаковыми лицами фыркнули и скрылись в конюшне. И если ему всё же пришлось выйти и забрать Голи́цына, то я осталась в стойле Снежка. В любом случае, мне было наказано не появляться на людях в штанах. — Господин Тютчев! — крикнул кто-то из его людей. Тютчев. Я знала только двух Тютчевых. Один — тот самый ещё не рождённый поэт, а второй — землемер, в которого влюбилась Салтыкова. Они крутили роман целых шесть лет, и, якобы не выдержав её взрывной характер, он ушёл к другой, а барыня захотела отомстить и убить его с новой суженой. Я выглянула, находя взглядом на редкость улыбчивую Салтыкову. Она, словно забыв про моё существование, отдала коня Трофиму и прошествовала в усадьбу, легко беседуя с землемером. Всё то, что случилось между нами вчера, стало терять свою важность и рассеялось, как приятный сон после резкого пробуждения. Могла ли я изменить прошлое? Могла ли теперь она любить меня, а не его? Или же это был конец нашей истории и началом их? А с чего я взяла, что она вообще испытывала ко мне сильные чувства? Именно такие вопросы и крутились в голове до самого вечера. Молча поужинав с Трофимом и умывшись в бане, я направилась в усадьбу, надеясь, что моё место ещё не отдали Тютчеву. Всё, что происходило ночью, должно было изменить наши отношения к лучшему и я хотела убедиться в этом. Хотела найти её прекрасные глаза и увидеть в них открытость и нежность ко мне. Душа требовала удостовериться, что вся прошлая ночь была не сном, а реальностью. Реальностью, которую сегодня никто не отвергнет под предлогом «наступило утро и я передумала» или «я встретила Тютчева и передумала». Я шла мимо обеденной комнаты, как услышала её звонкий смех. — Николай Андреевич, вас бы не в землемеры, а ко двору Императрицы. Своими шутками порадовали бы её, да и законы лучше бы стали. Заглянув в комнату, я увидела Салтыкову, а она же стрельнула в меня взглядом, но в целом виду не подала. Я нахмурилась. Две служанки подле неё старались смотреть в пол, но поглядывали на обаятельного мужчину с тайными скромными улыбками. На столе стояла хрупкая изящная фарфоровая посуда и хрустальные фужеры, которые я видела впервые. Еда и напитки же и вовсе были слишком изысканные для обычного ужина. Здесь стояло всё, что только могла пожелать душа: чай, молоко, вино, разные сыры, тонко нарезанная красная рыба, уже подъеденная жареная птица. В коридоре, где я стояла, уже пахло сдобной выпечкой, которую должны были подать к столу по мановению руки хозяйки дома. — Да я когда вижу красоту неземную, так сразу у меня язык развязывается, — смеялся Тютчев. — Вот только Императрица наша не такая, как вы, голубушка. Она, право, прошу прощение за резкие слова, некрасива! А вот вы же, Дарья Николаевна, своим женственным изяществом радуете мой взор с самого начала нашей встречи! — Перестаньте, — с улыбкой она махнула рукой. — Перестаньте. Не люблю лесть. — Да вы что, голубушка? — он посерьёзнел. — Да какая же это лесть? Правда! Чистой воды правда! Глаза ваши, что два облачка голубых! Улыбка-то какая прекрасная! А зубки такие ровные и белые! Редкость в наши дни! — Вы сейчас наговорите, — услышала я её уже отдалённый голос, — что потом доказывать придётся, что не ведьма я. Резко развернувшись и идя по коридору в обратную сторону, я считала каждый шаг. Знаете, говорят: «Досчитай до десяти и успокоишься». С перебивками я досчитала до ста, когда дошла до конюшни, и всё ещё злилась. Его неприятный голос эхом звучал в ушах, а перед глазами застыла картинка её искренней улыбки. — О, кого нелёгкая принесла, — уже улёгшийся на сене Трофим присел и почесал затылок. — Чего эт ты? — Раздражает пение петуха, — я осмотрелась. — Есть где прилечь? А, ладно, пойду к Голи́цыну. В ту ночь я не спала и ждала прихода барыни или же Фёклы. Я ведь ослушалась и не пришла туда, где мне наказали быть. Но нет, ночь прошла хоть и беспокойно, но тихо. Картинки того, как Салтыкова уже кувыркается в постели с Тютчевым, заполнили мысли и даже чуткий сон. Наутро я встала раздражённая и невыспавшаяся. Получается, ей настолько понравилась новая компания, что она забыла о старой? Я работала в конюшне с такими усилиями, что если бы это увидела Анка, то пришибла бы меня на месте. Таскала сёдла, сено, вёдра с водой. Делала всё, чтобы болели руки, ноги, пресс, но не сердце. Тревожные и обязательно плохие мысли не просто посещали голову, но и вообще не выходили из неё. Я не понимала. Правда, не понимала. Мы столько всего прошли, столько искренних слов и настоящих поступков было совершено, что сомнений в нашей любви не должно было даже возникнуть. Но вот она и Тютчев выходят на расчищенное крыльцо усадьбы, где всё уже подготовлено для приятного времяпровождения на свежем морозном чаепитии. Они садятся по обе стороны от столика с дымящимися чашками и начинают вести явно приятную беседу. Я сжимаю зубы до скрежета, чтобы только не крикнуть чего поганого, и продолжаю чистить копыта Голи́цына. Барыня смеётся, активно жестикулирует, и это настолько не похоже на неё, что я фыркаю и даже качаю головой от неверия. Голи́цын вдруг вырывает ногу из моих рук и резво бьёт копытом. — Давай ещё и ты! — я вскакиваю и легко шлёпаю массивный круп. Снова опускаясь на корточки, ловлю взгляд Салтыковой. Пустой, как мне кажется, пускай и пристальный. Это был последний взгляд, которым меня одарили в тот день. Затем прошло ещё двое суток и ничего не поменялось. Я перестала нормально спать, ворочаясь из-за мыслей, и кушать, ведь аппетита не наблюдалось. Всё изменилось лишь на третий день. С самого утра барыня потребовала меня. Я, как самый покорный слуга во всем посёлке, опустив голову и потупив взгляд в пол, пришла в будуар, надеясь, что если вести себя смирно, то всё плохое уйдёт. Там, как и когда-то давно, Фёкла готовила госпожу к выходу в свет. Причём этот свет не заключался лишь в Троицком, как мне показалось, ведь она почти вся сверкала. Серёжки, браслеты, кольца, броши. Серебро на чёрном траурном платье выглядело изысканно и мне даже повеяло аурой Лагерфельда. Быстро осмотрев её, я снова уткнулась взглядом в пол. — Сегодня по делам я еду, — медленно и с расстановкой начала она. — Карету с Трофимом подготовьте, да изнутри всё почистить наказываю. Господин Тютчев со мной поедет. Негоже нам пыль из бархата всю дорогу глотать, так что ткань повыбивайте. Я хотела было поклониться и уйти, сглатывая ком обиды, но не тут-то было. Барыня встаёт так неожиданно и резко, что Фёкла отскакивает и зажимает рот рукой. Вихрем она проносится в другой угол комнаты и уже через минуту в меня беспощадно летят мой чёрный рюкзак и давно позабытые брюки с рубашкой. Я стараюсь ухватить всё сразу, но не получается. — Когда обратно прибуду, с вещами встреть меня. Дрожащими руками я удивлённо складываю всё в рюкзак, ничего не понимая. — А теперь сгинь. Я всё же подняла взгляд и наткнулась на ледяные глаза. В них плескалась не просто пустота, но равнодушие и даже капля ненависти. Вышла я из комнаты с желанием пойти и утопиться где-нибудь, где меня не выкинет в другой мир. Неужели мной и правда просто воспользовались? Удовлетворили своё любопытство и желание обуздать вольного человека и просто бросили? В ожидании её возвращения я перебрала в голове все варианты того, что это может быть, и как это может закончиться. Я не понимала! Мне казалось, нет, я была уверена, что она чувствует ко мне всё то же самое! Прокручивала в голове все наши разговоры и не могла поверить во всё происходящее. Мы же уже проходили это. Сколько раз я сомневалась в своей нужности ей, а она доказывала обратное? Что же происходит сейчас? Что произошло в ту ночь? Ей не понравилось? Но это бред. Может, она ведёт себя так из-за того, что не хочет более влюбляться, ведь это позор? Но нет, она же говорила мне, что всё это не важно, что она уже признала свои чувства. Тогда что? С первого взгляда влюбилась в Тютчева? Такое бывает? Но ведь и я влюбилась в неё именно так. Стоило посмотреть в светлые глаза, и я уже не знала, как жить без них дальше. Предательство — вот как это ощущалось. Барыни не было до ужаса долго, и приехала она лишь глубокой ночью, уже без Тютчева. Она вышла и не зашла в дом. Внутри меня похолодело. Когда она направилась в лес, мне не потребовалось особого предложения, потому что я вдруг всё поняла. Я поняла ещё до того, как мы вышли на чёртов пруд. Молча кинув мешок на землю, я попыталась сдержать слёзы и не закричать. А ведь от обиды и боли хотелось орать во весь голос. — Даже и прощаться с тобой не хотела, — равнодушный тон проворачивал нож в моём сердце. — Но видишь, стою я. И дальше стоять буду, Женя, и дальше. — И чем же он тебя зацепил? — я попыталась придать безразличие голосу, но он дрожал, обнажая все мои эмоции. — Навешанными комплиментами или же приятной наружностью? Яров и то покрасивее был, но дело вкуса, конечно же. А вот кинуть меня — это был твой изначальный план или же он сформировался после встречи с ним? — Какую нелепую игру ты ведёшь, — она удивлённо повернулась. — О ком молвишь ты чушь эту несусветную? — Как же, барыня, об Андрее Николаевиче. — Николай Андреевиче. Не понимаю, а он тут каким боком? — А из-за кого мы тут, по-твоему? — нахмурилась я. — Ты влюбилась в него и решила от меня избавиться. Я всё это знаю и увиливать сейчас не нужно, я не глупая, видишь ли. — Мы здесь из-за тебя, Женя, — она даже покачала головой, якобы в неверии. — Меня виноватую сделать хочешь? Дак я ведь тоже не дурная, знаешь ли. Получила ты, что хотела, да и решила ко мне не возвращаться. И что удумала ты, что прощу я тебе побег позорный? Что дальше спокойно жить буду, забыв про предательство твоё? Зрителей у нас нет, дак перед кем ты меня опорочить хочешь? Обе ведь знаем, что это именно ты в ночи от меня сбежала, но никак не я тебя на землемера променяла. — Шутишь? — я опешила. — Это ты меня кинула! На следующий же день! Ни одного взгляда, ни одного слова, лишь с этим петухом всё время проводила, а про меня забыла! Я ночью не пришла к тебе, потому что думала, что место-то уже занято! Ты сейчас просто издеваешься! Избавиться от меня нужно, но не хочешь виноватой оказаться, да? Знаешь, понимаю я, что с мужиком тебе быть положено, с барином, а Тютчев как раз подходит под эту роль. Но сделать меня виноватую?! Признай, что влюбилась ты в другого, да не растрачивай себя на враньё позорное! — Враньё?! — Враньё! Барыня опешила, а я же, схватив мешок, направилась к усадьбе, причитая на ходу: — Весь день меня игнорировала, а я ещё и виновата осталась! Здорово! Всё с ним хи-хи да ха-ха, а мне хоть бы слово! Какие зубки, голубушка! Ой, да вас бы ко двору императрицы! Знаешь что, Салтыкова?! Вот растает лёд, тогда и прыгну! Я тебе не дятел, долбить его! К конюшне мы подошли в разных состояниях. Я, выговорившись, подуспокоилась, а вот она же, наслушавшись, разгневалась. Только я не заметила этого, к большому сожалению, и спокойно продолжила: — Ну, знаешь, понимаю, — я подошла к сену, раскладывая овчину, чтобы хоть чем-то занять трясущиеся руки. — А отчего не понять? Что мне, верить в то, что любимая я у тебя и единственная? Бред, конечно. Кто я такая? Крепостная с необычной историей, да и только. Со мной ведь можно поиграться, да и забыть, как грех позорный. А с Тютчевым шанс есть на долгую и счастливую жизнь. Можно снова замуж выйти, детишек ещё нарожать, по воскресеньям в церковь всей семьёй ходить, а скучными вечерами на охоту с собаками выезжать. Верно, барыня? Отгадала я? Она молчала. Я повернулась и увидела, что барыня побелела. Представив, что эти губы целовали другие, мужские и совершенно не нежные, что за шею хватались пальцы с чёрными волосками на фалангах, что она закатывала глаза от удовольствия и не думала обо мне, я язвительно продолжила, надеясь задеть её побольнее: — Думаешь, дуру из меня сделать?! А я скажу тебе, что не только я, но и история о вашем романе знает! Только вот не обольщайся, не выйдет у вас ничего! Лет шесть позабавитесь, а потом он тебя, голубушку, на другую променяет! Да-да, на другой он женится! И я больше не намерена заниматься садомазохизмом и смотреть на вас! Не хочу видеть твои душевные страдания и последующие потуги его убить, поэтому пойду я ещё раз счастья попытаю во времени своём! Завтра же лёд головой продолблю, лишь бы поскорее к Юлии вернуться! Попрошу её перед сном мне каждый раз зачитывать историю, где Салтычиху Тютчев бросает! Чёрт. Стоило рту захлопнуться, как я сразу же осознала сказанное. Зажмурившись, я простонала и схватилась за голову. Чувство вины ударило по мне раскалённым железом, ставя клеймо предателя и дуры. Хотелось не просто взять слова обратно, но запихнуть в глотку и подавиться их желчью. — Нет, прости, — я замотала головой. — Прости, прости, прости! Это не правда! Я с горяча! Я распахнула глаза и посмотрела на неё. Она держалась как могла, вот только боль во взгляде имела такую силу, что меня пригвоздило к месту и заставило рот захлопнуться. Она развернулась и медленно прошлась вдоль коридора, осматривая стойла. Лошади, которые всё это время любопытно взирали на нас, вдруг стали испуганно убирать головы и пятиться, словно видели самого дьявола. Лишь Голи́цын в самом конце взбрыкнул и ударил копытом о стену. Барыня даже и глазом не моргнула. Она вернулась ко мне уже с пустым взглядом и таким же пустым лицом. И эта новая маска настолько испугала меня, что я тут же сделала шаг назад и упёрлась в самодельную кровать. Ни гнева, ни прежней уязвимости, ни даже холодного расчёта, лишь абсолютная пустота, от которой у меня по спине побежали мурашки, а дыхание застряло в горле. Она напоминала человека, который решился на что-то ужасное и постарался закрыть себя от последующих эмоций. Знаете, кого я увидела в тот момент? «Салтычиху». Она повернула голову и пустой взгляд зацепился за железный трензель. Рука неспешно потянулась за ним. Он соскользнул с гвоздя с неприятным звуком, который ударил по моим натянутым нервам. Я предвидела первый удар, отчего быстро нагнулась и она промахнулась. Ноги тряслись от страха, и я так и осталась сидеть на корточках. — Ты смеешь! — снова рядом свистит трензель, и я вжимаюсь в сено. — Ты не вернулась ко мне!!! Я наказала тебе со мною быть рядом, а ты ослушалась и не вернулась! Всю ночь тебя прождала, как собака вшивая! Снова удар и я снова уворачиваюсь, падая на пятую точку. — Я тебе душу наизнанку да сердце на ладони, а ты вот так со мною?! За волочайку безсоромную меня приняла?! Забыла ты, ветрогонка, с кем беседы ведёшь?! Ещё раз свой поганый рот откроешь, прикажу тебе язык вырвать! Захочу я с Тютчевым быть, так и буду, поняла меня?! Я госпожа твоя, а не девка с села соседнего, иль забыла ты?! Я тут власть, и я закон! — Барыня… — Рот свой закрой! Мой голос явно вывел её из себя ещё больше. Мне даже показалось, что от злости в её глазах полопались сосуды. И именно это стало моей ошибкой. Во-первых, не стоило что-то говорить, а во-вторых — вообще поднимать голову. Ибо когда я подняла её, она смогла попасть. Трензель влетел в мой лоб с такой силой, что если бы позади меня ничего не было, то я бы отлетела. Перед тем, как потерять сознание, я увидела, что она пришла в себя. И это было последнее, что я увидела — её шокированное лицо. Очнулась я на мягкой кровати. Очень мягкой и удобной, а, значит, не моей. Распахнув глаза, я тут же спешно закрыла их обратно. Тошнота накатила волной, выталкивая внезапно образовавшийся в горле ком наружу. Я сдержала позыв, ведь вырвать на такую уютную постель не хотелось. Голова превратилась в ту самую колокольню Ивана Великого, по которому ровно и с активным темпом бил батюшка. Каждый удар звенел в ушах и отдавал болью. Я всё же приоткрыла глаза, дабы понять, где я и что я. Вот только комната вокруг вдруг закружилась, как детская цирковая каруселька с лошадками и машинками. Я обратно прикрыла веки, потому что такие вертолёты всегда заканчивались одинаково, если вы понимаете о чём я. — Очнулась! — как сквозь толщу воды послышался знакомый голос. — Господь, не живётся тебе спокойно! Не можешь жить ты с миром! Только выходим тебя, как снова хвораешь! — Помолчи. Каждое громко сказанное слово отдавалось ударом по моей голове. Но Фёкла не услышала. — Ежели бы не наша барыня, что бы с тобой стало, вот скажи мне? Я бы тут не лежала. Я бы вообще не «хворала», чёрт возьми. — Мы ей ноги должны целовать! — всё причитала она. — А Иван всё заговоры против неё строит! Да разве ж так можно?! Мы же тут все без барыни загнёмся, ежели с ней чего станет! Я застонала и вновь попыталась открыть глаза. Резкий свет свечей, стоявших в комнате, больно ударил по зрению. Фёкла, Иван, Анка, Трофим. Мысли стали плавно спутываться, как будто невидимая рука залезла в черепную коробку и плавно стала всё перемешивать. — Мне плохо, — прошептала я. Липкий холодный пот выступил на лбу. — Барыня, — я протянула руку, замечая на ней целых десять пальцев. — Где барыня? — Боже мой! — Фёкла подлетела ко мне. — Опять кровь с носа! Да что же это такое! Ослабнешь так, слышишь?! Где же этот врач?! — Где барыня? — снова попыталась я, в этот раз придавая голосу побольше уверенности и морщась от него же. — Дак в церкви она! Велела тебя сюда принести и ухаживать за тобою, пока врачеватель с Москвы не приедет! А сама она молится уже как несколько часов! — Позови, — попросила я, — и не кричи. — Так как я её позову?! Я опять застонала, пытаясь закрыть уши ладонями. Её слова разрывали черепную коробку. Она стала протирать мой лоб, лицо, и так я и заснула. Через время, снова очнувшись, я сразу же начала искать взглядом ту, по которой билось моё сердце. Моя Салтыкова уже находилась в комнате и мне не нужно было видеть её, ведь я чувствовала. Боялась ли я? Нет. Почему, если она чуть не убила меня? Не знаю. Как показала практика, это было моё первое столкновение с подобным. И любить её меньше я не стала. Должна была, любой психически уравновешенный человек бы боялся и пересмотрел свои любовные взгляды, но не я. Возможно, играло роль то, что я увидела в её взгляде перед обмороком — осознание и ужас. Барыня сидела в тёмном дальнем углу и смотрела на меня так интенсивно и напряжённо, будто это именно я совсем недавно двинула ей уздечкой по голове. С моего ракурса она выглядела как загнанный дикий зверь, которого насильно затащили в эту комнату. — Даша, — я протянула руку и в этот раз она не двоилась. Барыня дёрнулась, как от удара. — Подойди, пожалуйста, — прошептала я. В моём голосе отчётливо слышалась мольба. Я нуждалась в ней. Мне было жизненно необходимо взять её руку в свою. Почувствовать прохладную нежную кожу и помириться. Забыть обо всех сказанных с горяча словах и, вопреки всему, остаться вместе. Но она продолжила сидеть на месте, испуганно смотря на меня. И я вдруг поняла. А что, если всё, что предполагали наши историки, являлось правдой? Что, если у неё было расстройство личности? Из моих глаз брызнули слёзы. Была ли я обречена? Если она являлась психически нестабильной, то да, несомненно. Полностью и бесповоротно я была обречена. Я не могла заставить себя перестать её любить. Я влюбилась в человека, который предстал мне настоящим. Живой, терпеливой, саркастичной, забавной, страстной и любящей. — Пожалуйста, Даша, — шептала я в начинающейся истерике. — Пожалуйста, только не это, только не это. Могла ли я вызвать наружу её расстройство? Оно ведь могло спать и даже не проснуться, как и у многих людей, если бы не какой-то случай. — Прости меня! — разрыдалась я, руками закрывая лицо и начиная выть. — Боже, прости меня! Даша, прости! Я не хотела! Прости, я не хотела! Мне захотелось повернуть время вспять. Я снова вспомнила свои гнилые слова, её пустое лицо, а затем почерневшие от злости глаза и блеск железного удила в воздухе. Это я. Причиной была я. Своей тупостью, я открыла ящик Пандоры и выпустила зверя на этот свет. Я завыла. — Фёкла! Поди сюда, живо! — голос барыни был отдалённым. В ушах снова закрался медленно нарастающий звон. Дальше я уже ничего не слышала и не видела. Глаза замылились так, что мир стал похож на мазки неудачливого художника. Моё лицо снова обтирали прохладной тряпкой. Я начала брыкаться, ведь эмоции накрыли невиданной волной. Но когда до моей щеки дотронулась прохладная ладонь, я замерла. Я знала, чья это ладонь. Никогда я больше не смогу спутать её с чьей-либо другой. Я прижала её к щеке сильнее, переплетая наши пальцы. Мне было всё равно, увидит ли это Фёкла. Я будто была на грани жизни и смерти, и только прикосновение моей барыни могло спасти меня. Через пару минут, когда меня перестали обтирать тряпкой, я почувствовала, как ко лбу прикоснулись холодные губы. — Даша, — снова прошептала я, — прости меня, прости. Прости, пожалуйста. Затем она прислонилась ко мне лбом, соединяя наши носы. Я чувствовала прерывистое горячее дыхание, обжигающее губы. Затем сделала пару глубоких вдохов, досчитала до десяти и снова попыталась открыть глаза. Барыня приподняла голову. Мокрые дорожки на её щеках сказали мне всё. Это была моя Дарья Николаевна. Та, которую я когда-то встретила и полюбила. Она плакала, не скрывая этого. — Ты просишь прощение, — прошептала она, — когда делать это должна я. Вот только я не прошу, потому не считаю, что заслуживаю. Я ведь знаю, что ты простишь, но я не заслуживаю. — Я столько плохого тебе сказала, — я прижимала её пальцы к своей щеке. — Боже, сколько же я сказала! Всё вранье, Даша, всё вранье! Я лишь тебя люблю, понимаешь? Лишь тебя! Прошу, прости меня! Давай просто забудем об этом? Прошу, я не виню тебя и об этом же прошу! — Я могла убить тебя! Ты дурная или не понимаешь?! — Я столько сказала… я заслужила… — Ты не заслуживаешь смерти! Как ты можешь безумство сие изрекать?! — она резко встала и нервно зашагала по комнате. — Ещё удар и я бы пробила тебе череп! Из-за чего? Из-за раздора глупого! Это же надо было в таком ослеплении лаяться из-за чепухи пустой?! Да и я хороша, что же в голове было, что такое совершить смогла? Господь, что же было со мною? Не замолю этот грех никогда, ибо саму себя не прощу и никому не позволю. — Скажи мне... — я поднимала опасную тему, но мне это было нужно, — скажи, ты всё помнишь? — Это я у тебя должна спрашивать! — она посмотрела на меня, как на сумасшедшую. Я не была психиатром, но, благодаря развитию науки в наше время и интернету, знала достаточно многое. — Пожалуйста, отключи сейчас эмоции и ответь на мои вопросы, — я похлопала по месту рядом с собой. — Издеваться вздумала? — она растерялась. — Какие вопросы?! — Ты помнишь это или нет? — Я… — барыня растерялась. — Не всё. — Ты боишься, что это повторится? Она остановилась и с ужасом в глазах посмотрела на меня. Затем нервно сглотнула и снова опустилась в кресло в дальнем тёмном углу. И тут я поняла. Всё это время она просто боялась подходить ко мне. Она боялась, что сорвётся и снова причинит мне боль. Переживала за мою безопасность. Мне ведь Фёкла сказала, что барыня из церкви не выходит. А когда я попросила позвать её, то она сидела там, в углу, потому что это было моё желание, но она боялась подходить. Действительно, как зверь, который боится причинить зло человеку, который его любит. Она думала, что не контролирует себя. Это вселяло надежду, что всё случившееся — всего лишь вспышка, мимолетный порыв в состоянии аффекта. Как я и убийство барина. В какой-то момент ты просто не можешь совладать с эмоциями и рубишь с плеча. Твоё тело делает всё само, и только потом ты очухиваешься и смотришь на то, что оно совершило. — Ты боишься, что это повторится, — прошептала я. — Но нет, поверь мне, нет. Пожалуйста, подойди. Она осталась сидеть на месте и прожигать взглядом ковёр. — Ощутила я, будто весь мир сразу тесен стал. Будто в нём остались только ты и я. Почувствовала злобу, и она вдруг стала выше меня. Словно душу охватил сам дьявол. Я слышала своё сердце, каждый его удар. Не смогла бы сотворить такое по доброй воле. Знаю, что бредом мои слова покажутся, но не смогла бы я. Просто вдруг стало так.. больно. Больно от слов и домыслов твоих, и перестала я разум свой чувствовать, словно вина обпилась. — Это было как в тумане, да? — Да, — она кивнула и сжалась в кресле, не сводя взгляд с ковра. — Можешь не уверовать в слова мои, но мне жаль. Я не желала того и ежели бы могла изменить, то изменила бы. Состояние аффекта. Всё указывало на него. Я громко выдохнула и даже улыбнулась. Значит, с ней всё было в порядке. Да, конечно, она всё так же оставалась саркастичной стервой, но не садисткой и психопаткой. — Барыня, — я протянула к ней руку, пытаясь тщетно сократить расстояние. — Мы обе хороши были. Но прошу тебя, давай забудем? Я люблю тебя и не смогу уйти, даже если прогонять будешь. Давай просто будем разговаривать, когда у кого-то появятся в чём-то сомнения? Пожалуйста, я так устала, я так хочу тебя рядом. Она молчала, но я видела выражение задумчивости и нерешительности на прекрасном лице. Она слушала и вникала, но не знала, как ей быть. — Сейчас встану, — предупредила я. — Упадёшь. — А ты будешь опять жалеть, — я всё же начал вставать. — Но как скажете, барыня. — Уймись. Женя, стой! Как я могла, когда она выглядела так подавленно? Я должна была дать ей понять, что всё хорошо, но, как всегда, сделала только хуже. Стоило мне резко сесть и свесить ноги, как тот самый ком снова подкатил к горлу. Только в этот раз он не остановился, а решил найти выход. Меня вырвало. — Фёкла! Мало того, что меня рвало, так помимо этого я не могла усидеть на кровати. Меня штормило так, будто постель стала кораблём, попавшим в жуткий ураган. — Мамочки, — прошептала я. — Фу... Твою ж... — Ложись! — на меня обрушилось сразу четыре руки, заваливая на спину. — Неси настойку с мёдом! Живо! Да отдай сюда, дура! Я сказала живо беги за настойкой! К голове снова приложили прохладную тряпку. Как же мне было плохо, Господь. Я начала проваливаться в яму и в следующий раз, когда снова открыла глаза, барыни уже не было рядом. Она избегала меня больше недели, пока я приходила в себя после сотрясения. Когда я смогла ходить и при этом не шататься, то стала следовать за ней. И пусть она постоянно была занята, я хотела, чтобы она видела, я не боюсь её. Я не наблюдала в её глазах прежней прохлады, лишь сочувствие и нежность, стоило им меня завидеть, отчего и сделала вывод, что ей просто жаль. Мы поссорились прежде, чем смогли просто нормально поговорить, и я решила в дальнейшем не допускать таких ошибок. И в один день она что-то решила для себя и наказала мне прогуляться с ней верхом в заснеженный лес. — Ну, рассказывай, — Салтыкова избегала моего пристального взгляда. — С чего взяла ты, что именно к Тютчеву я чувствами пылаю? С ним же с десяток ладных парней приехали, и не все они крепостные. — Историки говорят о том, что вы с ним шесть лет роман крутили. — Это те же, кто и про убийства служанок писал? О, чёрт. Захотелось треснуть себя по лбу. Я действительно нашла кому верить. О ней ведь почти вся история оказалась ложью, так с чего бы вдруг про роман с землемером правда оказалась? — Прости, — от стыда я съёжилась и вжалась в седло глубже, как когда-то и учил тренер. Снежок подо мной шагал уверенно. Она покачала головой. Приехав на небольшую полянку, барыня махнула рукой, и я поравнялась с ней. Палец указал на новенький деревянный столб с не очень изящными гранями. — Видишь это? — Вижу, барыня. — А теперь дальше гляди. Там открывались поля, покрытые белым снежным покрывалом. — Это земли мои, которые Тютчев тогда ещё попытался к рукам своим прибрать, — спокойно разъяснила она. — Это межевой столб, который поставили работники его. Значит он то, что поля эти уже не мои. И ежели бы я не улыбалась и не заискивалась перед ним, то он не пообещал бы мне пересмотреть своё решение и убрать его. А ежели тебе и этого мало, то вот, читай. Она протянула мне пергамент, где что-то было написано рукою нашего современного врача. Я покачала головой и вернула бумагу. — Написано тут о том, что поля эти мои. И дабы получить от землемера бумагу эту, пришлось накормить его и пообещать всяких даров, коих у меня навалом. Бедняк он, Женя. Вот и хотел надурить с землями вдову богатую, да продать их или же себе забрать. Им это сейчас официально сама Императрица разрешила. Власть полную дала. Приказала я Терентию изучить инструкцию землемерскую, дабы понять, чего ждать. Но начало мне уже не по душе. — Так почему столб не убрал? — не поняла я. — Ждёт, пока снега сойдут. Ежели верить ему. Она развернулась обратно и я, насмотревшись на злосчастный столб, направилась за ней. — И что же с моими землями стало, когда меня в темницу заточили? А, Женя? — Так... — я нахмурилась, — Тютчевым-то они, вроде как, достались. — Хорош какой, подсуетился, — хруст снега под копытами на секунду заполнил тишину между нами. — Костьми лягу, но не дам и аршина. Теперь придётся рядом его держать, дабы за обмерами следить. У меня почти вся Москва и южный район Подмосковья во владении. Много ж ему времени понадобится, дабы с работой закончить. — Больше месяца? — Больше года. Они ведь пару аршин могут неделями мерить. И это если он честно свою работу делать будет, а ежели снова урежет меня в территории, то придётся обращаться в канцелярию московскую. — Как же это? — не поняла я. — Подарки дарить им, — она вздёрнула бровь. — Разве ж не знаешь, что власти наши любят, когда им тайное внимание уделяют? — Взятки? — удивилась я, а затем вспомнила. Найденная её учётная книга, начиная с этого года, была вся исписана «взятками», подарками разного рода служащим. Кому-то деньги отсыпала, кому-то живность всякую, типа свиней и кур, а другим всякие ювелирные украшения да охотничьи трофеи доставались. — Ежели он меня урежет во владениях моих, то какая же из меня дворянка-то? С ущербным хозяйством да плачевным количеством душ. Ни оброка нормального, ни питания своего, ни власти в кругах дворянских. Что же это получается, по наследству мне бóльшая часть досталась как Салтыковских угодий, так и Ивáновых, чтобы всё какой-то бедняк Тютчев отобрал? Дети мои, Фёдор и Николай, тоже такими же нищими станут, а он обогатится? — Получается, — вдруг осенило меня, — ты взятки давала не для того, чтобы убийства прикрывать, а чтобы твои земли твоими и оставались? — Получается и роман с Тютчевым-то не романом оказался, да, Женя? Быть может, шесть лет эти мы будем за земли мои биться, не думала ты? — Дак нет, барыня. Я ведь об межевании этом ничего и не знаю толком. Может быть, если бы училась немного лучше, то и знала бы. Не засоряла бы голову ненужными вещами, а смогла б помочь барыне в отстаивании её территории, ведь начиная с того месяца война за них велась долгая и нудная. Не за земли, а за всю её жизнь. В те века, чем больше и шире были твои владения, тем богаче ты считался, и тем выгодней становились браки твоих детей, ведь объединив два богатых рода получалось нечто большее. И эти земли являлись не только признаком её власти, но и делом всей жизни. В Вологодской и Костромской губерниях работали её плотники, извозчики, столяры. Там было налажено производство льна и пошив разных тканей, продажа которых приносила немалые деньги. Как и у всех других помещиков, у неё были эти огромные поля с пшеницей и прочие другие с различными сельскохозяйственными культурами. Животноводство было нераздельно связано с огородничеством, ведь половина продуктов шла на живность, которая потом шла на мясо и шерсть. Я знала, как важны для неё её земли, но именно в тот день осознала, что это было не просто «важно», но и жизненно необходимо. Учитывая, что в будущем ей бы пришлось отдать всё это своим мальчикам, которых она любила и подвести не могла, это по-настоящему было важным делом. Какое-то время мы ехали молча. Ни разу она не посмотрела на меня, и я знала почему. Я знала, что ей страшно и стыдно, как и мне было когда-то, когда от моей руки погиб человек. — Давай поговорим о насущном, — негромко попросила я. — То, что было, это состояние аффекта. Человек вдруг перестаёт себя контролировать и его тело само совершает опрометчивый поступок. А потом ты сожалеешь и сокрушаешься, что не смог это остановить. Она молчала. — Пожалуйста, Дарья, скажи что-нибудь. — Как была дурной, — светлые глаза, наконец, нашли мои, — так и осталась. Мыслями дурными свою голову забиваешь. Как ты поверить не можешь, что я лишь о тебе постоянно думаю? Постоянно думаю, Женя. Я ведь и сон спокойный потеряла, лишь мечтаю теперь перед ним подолгу. А ежели я и засыпаю, то ты даже там, во снах, понимаешь? Теперь всё о тебе напоминает. Мешок твой в корзине и даже Голи́цын. Стоит мне в конюшню зайти, как вижу призрак твой за ним, ежели ты не там. Я везде тебя вижу, везде. Что ты мне про этого Тютчева несёшь-то? Он что есть, что нет, мне всё равно. Сердце моё лишь твоё и только. Уже давно тебе его отдала. Люблю я тебя, Женя, как же люблю. Не представляю уже своё бытие без тебя. Ежели бы убила, то и сама бы повесилась. Как же мне быть теперь, Женя? Что же мне теперь делать-то? Господь, как страшно мне теперь даже смотреть на тебя. Я ведь чуть не... чуть не... Она любила меня. В душе заиграли фанфары. — Прекрати, не нагнетай. Я потянулась, но обиженный на меня с утра Голи́цын, увидев руку, отступил, не давая и приблизиться к ним. Засранец! Разве ж я была виновата в том, что ему нельзя хлеб? — Я тоже люблю тебя, Дарья. Отпусти ситуацию, всё ведь хорошо. Поверь, было бы хуже, если бы ты не сожалела. Вот тогда бы это и изменило нашу ситуацию. — Сожалела! Что за слово! — она поёрзала в седле. — Раскаиваюсь я, как же раскаиваюсь. — Я не злюсь на тебя, и ты не должна. Снова повисло молчание. — Обхаживает он меня. А ты так резво поверила в то, что падка я на такое. Пусть и льстит ревность твоя, но и обижает тоже, Женя. — Я больше поверила в то, что тебе не нужна. Не смотрела ты на меня, Дарья, после ночи той. Боялась я, что интерес твой пропал. — Занята я была, — она притормозила Голи́цына и поравнялась со мной. — А после, в обед, узнала от служанок, что они чьи-то ночные.. стоны обсуждали. Я никогда не... В общем, не знали они, что я это. И удача это была, понимаешь? Побоялась я, что узнают они или же по взгляду моему поймут. Я ведь вижу, как ты на меня смотришь и знаю, что так же и на тебя гляжу. Рассудила, вечером расскажу, да и объяснюсь. Вот только ты не пришла и я грешным делом подумала, что твой интерес пропал, после ночи той. Там, вдали, уже виднелась усадьба. — Барыня... — Как же жаль мне, Женя, — светлые глаза вдруг заблестели от слёз. — Что же нашло на меня? Словно дьявол охватил! Неужто тем же недугом, что и Ильин, страдать начала? Отчитка теперь и мне нужна? Что же батюшка скажет? Я соскочила с Зайца и преградила путь Голи́цыну. — Ты думаешь, я шучу, но я абсолютно серьёзна, — я перехватила руку в перчатке, сжимая родные пальцы. — Это вспышка случается, когда эмоции достигают пика. Твоё тело делает всё само. В моё время, когда человек убивает в таком состоянии, ему даже смягчают наказание, ведь все понимают, что он не контролировал себя. Рано или поздно, но ты смиришься. Пусть и не простишь себя, но смириться придётся. И я живая, если ты не заметила. Живая и здоровая, стою тут и прошу тебя прекратить заниматься самобичеванием. — Время дай мне, — барыня сжала в ответ мою руку и отпустила. Я вскочила на Зайца, и мы продолжили путь. — Люблю тебя, — снова призналась я. — Даже не могу передать насколько сильно. Думала, умру от безысходности, когда ты меня к пруду привела. Думала, что повешусь уже там, во времени своём. Нездорово это, понимаю, но ничего поделать не могу. Я вспомнила Монеточку — Селфхарм и призналась себе, что это и было то, о чём она пела. К сожалению? Наверное. Но, пока она любила меня в ответ, я могла с этим смириться. — Поверь, Женя, думала я и сама в тут пруд за тобою полезу, ежели уйдёшь ты. Мы посмотрели друг на друга и скромно улыбнулись. Даже несмотря на признания, напряжение искрилось между нами. Казалось, оно даже усилилось, ведь знание, что тебя хотят так же сильно, делало ситуацию ещё более пикантной. — Ты же не будешь теперь нежной всё время? Мне нравилось... — Ну, будет, помолчи, — она выпрямилась. — Не волнует меня, что тебе там нравилось. Ежели захочу я нежной быть, то буду, хоть и не умею. А ежели... — А ежели захочешь, чтобы я утопилась, то сама лично утопишь. — Не люблю, когда перебивают. — Это не мои проблемы, — я фыркнула и улыбнулась, наслаждаясь игривой перепалкой. — Они станут таковыми сегодня ночью. Я посмотрела на длинные пальцы, сжимающие повод и представила разные вещи, которые они могли бы со мной сделать. Представила, как меняется её лицо, когда она командует и наслаждается моей покорностью, а затем, как награждает меня за послушание. — Перестань, — щёки барыни порозовели. — Ты будто думаешь слишком громко. — Я хочу делать кое-что другое слишком громко, — прошептала я, так как конюшня уже приближалась. — Чтобы потом вся усадьба догадывалась, что же со мной такое делали, что бедная Женя, исстоналась вся. Она кинула на меня грозный взгляд, и я довольно подметила, как краснота щёк уже спускалась на шею. Отдав коня Трофиму, барыня долго смотрела на меня, будто убеждаясь, что я приду ночью. А я же судорожно размышляла, где найти кляп. Ведь именно сегодня ночью он бы обязательно нам понадобился.