Между “надо” и “терпи”

Кто думал, что похитить ребёнка — это тяжело? А тем более ребёнка из сильного клана Учиха? Видимо, те, кто это сделал, не думали вовсе. Или думали, что война создаёт достаточно шума, чтобы заглушить даже такое. Мико исчезла сегодня ночью вместе с младшей сестрой, трёхлетней Хикари. Их не нашли в постелях. На полу в их комнате в доме Учиха нашли чужие следы, запах чужой чакры и ни капли крови. Чистое, профессиональное похищение. С целью выкупа? Заложницы? Или что-то хуже — учитывая её белые волосы и статус приёмной дочери, ходили слухи об её особой чувствительности к пространству. Сейчас был рассвет, пепельно-серый и холодный. И мы уже бежали по лесу за пределами деревни. Не по приказу. Мы — это Рэн с обеими собаками, их морды прижаты к земле, уши напряжены; Юта, с лицом, искажённым яростью и страхом; Аяме, её обычно бесстрастные глаза горели холодным огнём; и я. Рука в бинтах ныла в такт бегу, но это не имело значения. Мы сформировались в группу молча, за полчаса у ворот. Просто встретились взглядами, прочитали одно и то же решение и пошли. Нас никто не звал. Взрослые Учиха уже бросились в погоню своим, официальным путём, с джоунинами и сенсорами. Но мы знали другое: дети лучше читают следы детей. Собаки Рэна чуяли Мико. Аяме видела обрывки чужой чакры, невидимые для других. А я… я просто не могла сидеть сложа руки. Мы бежали уже час, углубляясь в дикий лес на северной границе. Собаки вели нас безошибочно, временами скулили, улавливая знакомый запах. Воздух становился всё холоднее, пахло хвоей, болотной сыростью и чем-то металлическим — страхом. — Замедлились, — хрипло сообщил Рэн, указывая на следы на мягкой земле. — Несут их. Или одна уже не может идти. — Они не убьют, — пробормотала Аяме, больше для самоуспокоения. — Заложники ценны живыми. — Если это просто заложники, — мрачно сказал Юта, сжимая рукоять вакидзаси до побеления костяшек. Я молчала. В голове лихорадочно перебирались обрывки воспоминаний. В оригинальной истории… да какая там история? Мико не существовало. Беловолосая приёмная дочь Учиха? Её не было. Это был слепой участок. Моё знание, и без того потрёпанное, здесь било в тупик. От этого становилось ещё страшнее. Я не знала, чем это кончится, не могла предупредить. — Остановись, — резко сказала Аяме. Она присела, коснувшись пальцами мха. — Здесь было двое. Один большой и тяжёлый. Другой… быстрый, чакра колючая, как крапива. Они разделились. Рэн кивнул, подтверждая вывод собак. — Большой пошёл вправо, к реке. Быстрый прямо, в чащу. Следы детей… — он помедлил, — с быстрым. Сердце упало. Разделиться — значит, уменьшить группу, но и у нас сил было немного. — Разделяемся, — заявил Юта, не дожидаясь обсуждения. — Рэн, ты с собаками за большим. Он, возможно, приманка. Мы за быстрым и детьми. Рэн хотел возразить, но Аяме кивнула. — Логично. Мы тише, а у тебя лучше шансы против сильного в открытую. Рэн сжал губы, но согласился. Он метнул на нас последний, тяжёлый взгляд. — Будьте осторожны. Кричите, если что, мы поспешим. И он исчез вправо с собаками. Мы втроём, Юта, Аяме и я, нырнули в густую, тёмную чащу. Здесь было тихо, зловеще тихо, даже птицы не пели. Мы двигались, почти не дыша, прислушиваясь к каждому шороху. И тогда я услышала, но это был не звук. Знакомое, ледяное ощущение в груди — предчувствие. Оно приходило редко, но всегда перед бедой. — Ловушка, — прошептала я, хватая Юту за рукав. Но было поздно. Из-за деревьев, бесшумно, как призраки, возникли трое. Не те двое, что были в следах. Третьи, резерв. Их лица были скрыты масками, одежда без опознавательных знаков. Наёмники. — Ох, какие птенчики выпали из гнезда, — прошипел один, высокий и тощий. — Решили поиграть в героев? — Отдайте их, — выдохнул Юта, становясь в стойку. Его голос дрожал, но руки были твёрдыми. — Или что? — второй, пониже, засмеялся, поигрывая коротким мечом. Аяме уже выпустила две стрелы. Быстро, точно. Одну парировали, вторую один из наёмников поймал рукой, не моргнув глазом. Мы были в ловушке, и они знали это. Я отступила на шаг, прижимая раненую руку к себе, левой вытаскивая танто. Страх был холодным и ясным — мы не справимся. Их трое, взрослых, опытных, а нас трое детей. Мой взгляд метнулся в чащу, туда, куда ушёл «быстрый» с детьми. Мико. И тогда я приняла решение, не самое умное и безопасное, но единственное. — Бегите, — сказала я тихо Юте и Аяме. — Вперёд, за ними. Я их задержу. — Что?! — ахнул Юта. — Ты с ума сошла! — прошипела Аяме. — У меня есть то, чего они не ждут, — я сделала шаг вперёд, навстречу наёмникам, обнажая правую, забинтованную руку. — А у вас скорость. Найдите их. Я не ждала ответа. Я уже разжимала пальцы левой руки, роняя танто, и обеими руками начинала рвать бинты на правой. Кожа под ними, страшная и чувствительная, жадно впитала холодный утренний воздух. Наёмники переглянулись, удивлённые этим странным спектаклем. — Что она задумала, эта калека? — усмехнулся высокий. — Неважно. Кончаем быстро. Они двинулись на меня, а позади я услышала сдавленное ругательство Юты и быстрые, удаляющиеся шаги — они послушались. Хорошо. Первый наёмник был уже в двух шагах. Его меч сверкнул в косом свете рассвета. Я не стала уворачиваться. Я подставила ему свою правую, голую, обезображенную ладонь. И впустила внутрь всё — весь страх за Мико, весь гнев на эту войну, всё своё чужеродное знание. И вытолкнула это наружу не как тонкую иглу, а как сплошную, слепую, леденящую волну отчаяния. Не было изящной техники. Был варварский выброс. Воздух вокруг моей ладони помутнел и затрещал. Наёмник, уже занесший меч, вдруг вскрикнул не от боли, а от всепоглощающего, инстинктивного ужаса. Его глаза закатились, он зашатался, будто увидел самое страшное в своей жизни. Его меч выпал из ослабевших пальцев. Но и мне было плохо. Рука горела так, будто кожу сдирали заживо. В глазах потемнело, я едва устояла на ногах. Второй и третий наёмники остановились в нерешительности, шокированные состоянием своего товарища. Этой секунды хватило. Из чащи справа, с глухим рёвом, вынесся Рэн с обеими собаками, вцепившимися в глотку второму наёмнику. Слева, бесшумно как тень, появился… Какаши. Я даже не поняла, откуда. Его танто блеснул, и третий наёмник рухнул с перерезанным сухожилием на ноге. Всё кончилось за несколько секунд. Какаши, даже не оглянувшись на меня, жестом показал Рэну: — Вперёд, они близко. И они умчались дальше по следу, оставив меня одну с тремя нейтрализованными наёмниками и дикой, рвущей изнутри болью. Я опустилась на колени, охватив трясущуюся, горевшую правую руку. Из-под свежих, лопнувших волдырей сочилась сукровица. Но где-то впереди, в лесу, раздался радостный, срывающийся крик Юты: — Нашли! Они здесь! Живы! И тогда, сквозь боль и дрожь, я улыбнулась. Криво, через силу, но улыбнулась. Мы сделали это своими силами не дожидаясь приказов. И Мико была жива, а это сейчас было единственной мерой победы. Боль в руке была уже не всепоглощающей агонией, а тихим, привычным звоном в ушах — фоновым шумом существования. Привыкла? Неважно. Тело научилось жить с этим, как с прирученным, но диким зверем на привязи. Он рычал, царапался изнутри, но уже не рвал на части. Я поднялась с колен, встряхнула голову, чтобы прогнать остаточный туман перед глазами, и побежала на звук голосов. Ноги подкашивались не от слабости, а от адреналинового отката, но я цеплялась за каждую ветку, каждый выступ корня. Лес вокруг уже не казался враждебной пустыней. Он был просто лесом — мшистым, влажным, пронизанным утренним светом, пробивающимся сквозь кроны. Я выбежала на небольшую, скрытую полянку. Картина, открывшаяся мне, заставило сердце ёкнуть уже по-другому. Рэн стоял спиной ко мне, его собаки настороженно обнюхивали периметр. Юта, весь в ссадинах и грязи, но сияющий, держал на руках маленькую Хикари, которая тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо. Аяме, бледная, но собранная, уже обрабатывала царапину на руке у Мико. А Мико… Она сидела на поваленном дереве, её белые, теперь растрёпанные и в листьях волосы, казались единственным светлым пятном в этом зелёном полумраке. Она была цела. На её лице не было страха, только глубокая, ледяная усталость и что-то вроде стыда. Её взгляд встретился с моим, и в нём мелькнуло молчаливое «спасибо», прежде чем она снова опустила глаза. И Какаши. Он стоял в стороне, прислонившись к сосне, будто просто гулял. Но его поза была неестественно расслабленной, а единственный глаз выхватывал каждую деталь. Он смотрел на меня, когда я появилась. Его взгляд скользнул по моей правой руке, по свежим пятнам на бинтах. — Всё в порядке? — спросила я, подходя ближе. Голос звучал хрипло. — Всё, — коротко бросил Рэн, не оборачиваясь. — Двое похитителей. «Быстрый» оказался не таким уж быстрым. — Ты… — начала Мико, но голос её сорвался. Она кашлянула. — Твоя рука… — Ничего, — я машинально поправила съехавшие бинты левой рукой. — Главное вы. Обе. Юта, успокаивая Хикари, кивнул мне, и в его взгляде была уже не бравада, а что-то вроде уважения. Аяме тоже посмотрела, и её обычная отстранённость дала трещину, открыв короткую вспышку благодарности. Мы стояли так, окровавленные, перебинтованные, выдохшиеся, но вместе. Спасшие своих. Мы были не просто одноклассниками или соседями. Мы были командой, которая только что прошла своё первое, по-настоящему огневое крещение. И вышла из него. Какаши оттолкнулся от дерева. — Довольны? — спросил он своим ровным тоном. — Прогулка удалась? Теперь у вас есть история для рассказов у костра, а у АНБУ работа по зачистке хвостов. Он помолчал, глядя на нас. Потом кивнул, почти незаметно. — Ладно, ведите детей домой. Я позади на случай, если кому-то ещё захочется поиграть в героев сегодня. Мы пошли. Не бежали, а именно шли — медленно, устало, но твёрдо. Я шла рядом с Мико, и иногда наши плечи касались. Она не отстранялась. И её белые волосы, казалось, светились в утренних лучах — не как аномалия, а как знамя. Знамя нашей маленькой, самоназначенной миссии, которую мы выполнили. Через пару дней меня вызвали. Не в кабинет Хокаге, не к отцу в администрацию. Мне сунули в руку простой деревянный жетон с выжженным символом и сказали адрес. В глухом квартале, где дома смотрят на улицу глухими стенами. Я знала, что это, ещё не переступив порог. Корень. Воздух внутри пахнет сырым камнем, воском и… ничем. Будто здесь выжгли даже запахи. Меня провели по длинному, слабо освещённому коридору в небольшую, аскетичную комнату с одним столом и двумя стульями. За столом сидел мужчина. Не старый, не молодой — его лицо было бы совершенно обычным. Если бы не глаза — плоские, как два кусочка полированного камня, без интереса, без усталости, без ничего. На нём не было повязки или отличительных знаков, только простая тёмная одежда. — Мизухара Саэ, — сказал он. Это не было вопросом. Его голос был таким же ровным и безжизненным, как взгляд. — Садись. Я села, положив руки на колени, стараясь, чтобы левая не дрожала. Правая, в свежих, плотных бинтах, лежала неподвижно, как мёртвый груз. — Ты проявила нестандартные способности, — начал он, не глядя на меня, а рассматривая какой-то свиток на столе. — Не клановые, не академические. Способность к ментальному проникновению через тактильный контакт. Сбор информации напрямую из памяти цели. С побочными эффектами в виде энергетического выгорания каналов цели и… обратной связи. Каждое слово падало, как капля ледяной воды на спину. Они знали, они всё знали. До мельчайших подробностей. — Это… частная техника моего клана, — попыталась я выдать заученную с отцом легенду. — Клан Мизухара числится вымершим три поколения назад, за исключением вашей ветви, — отрезал он, наконец подняв на меня каменный взгляд. — Их архивы утеряны. Твоя техника… уникальна. И представляет стратегический интерес. Он отложил свиток. — «Корень» предлагает тебе работу, не как шиноби Конохи, а как специализированный актив. Ты будешь направлена на допросы высокоранговых пленников, на проверку лояльности сомнительных элементов, на… извлечение информации из тел неразговорчивых покойников. Меня затошнило. Это было хуже, чем убийство в бою. Это была холодная, методичная грязь. — Я… я не могу контролировать это в полной мере. Я могу навредить… — Ты научишься, — перебил он. — У нас есть методы. Твоя обратная связь, ожоги… это побочный эффект от отсутствия техники. Мы дадим тебе технику и средства для восстановления. Ты станешь ценной, незаменимой. Он сделал паузу, встал и подошёл к окну, глядя на глухую стену напротив. — Альтернатива проста — твоя уникальность станет известна. Другие деревни захотят тебя заполучить или уничтожить. Твоя семья станет уязвимой мишенью. Коноха, в свою очередь, не может позволить себе роскошь держать такой актив без дела. Особенно сейчас. Ты либо работаешь на нас, в контролируемых условиях. Либо… тебя выставят на более открытый рынок… с гораздо меньшими гарантиями. Это была не просьба, даже не предложение. Это был ультиматум, обёрнутый в ледяную, безэмоциональную логику. Они не угрожали расправой, они просто описывали реальность, в которой у меня не было выбора. Я сидела, смотря на свои руки. На левую, сильную. На правую, искалеченную этой самой силой. Я думала о Мико, о Рэне, о Юте, о смехе Обито и тёплых руках Рин. О мази, которую передал Какаши. О доме, где пахло хлебом. О другом отце, которого я уже потеряла раз. Я подняла голову и встретила его каменный взгляд. — Условия, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твёрдо в этой гробовой тишине. — Я остаюсь в своём отряде. Я продолжаю обычные миссии. Я… вижу своих друзей. Вы вызываете меня только когда это критически необходимо. И моя семья остаётся в полной безопасности и неведении. Никакого наблюдения за ними. Он чуть склонил голову, будто изучая неожиданно проявившуюся твёрдость у щенка. — Приемлемо. С оговорками — твоя «обычная» служба будет скоординирована. В остальном… да. При условии полной лояльности и молчания. — И, — я сделала глубокий вдох, — мне нужен учитель. Тот, кто поможет контролировать это без… без лишних экспериментов. На его лице впервые промелькнуло что-то вроде намёка на выражение. Лёгкое, почти призрачное любопытство. — Учитель будет предоставлен. Он уже выбран. Он вернулся к столу и протянул мне другой жетон — холодный, металлический, с тем же символом. — Это пропуск, тебя будут вызывать. Никому не показывай, ничего не рассказывай. Для внешнего мира ты обычный генин с травматичным ранением, временно негодный к полевой службе. Теперь можешь идти. Я взяла жетон. Металл был ледяным и обжигающим одновременно. Я встала и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, из этого бездушного здания, на серую улицу. Солнце, которое светило снаружи, казалось бутафорским, лишённым тепла. Я зажала металлический жетон в левом кулаке так, что края впились в ладонь. Боль была острой, чёткой, реальной. Они не спрашивали, хочу ли я. Они просто констатировали факт моего нового существования. Я спасла друга и нашла сестру, а в награду получила пожизненный контракт с самой тёмной частью своей деревни. Я шла домой, и внутри не было ни страха, ни гнева. Была лишь тяжёлая, бездонная усталость и понимание: игра только что изменилась. Война была на фронте, а теперь она будет и внутри меня. Между тем, кем я хотела быть, и тем, в кого меня превращали. Но я сжала жетон ещё сильнее. У меня всё ещё были друзья. Семья. И новая, страшная цель: научиться контролировать своё проклятие так, чтобы оно не контролировало меня. И, возможно, однажды… использовать знание «Корня» против него самого. Это была безумная, детская мысль. Но в тот момент она была единственной, что грела изнутри. По пути домой, когда ледяной жетон «Корня» уже начал впиваться в ладонь левой руки, я услышала торопливые шаги и сдавленные голоса. Из-за поворота, ведущего к главному госпиталю, показалась группа полевых медиков. Они несли носилки, и их лица были напряжены не обычной усталостью, а той особой, стремительной собранностью, которая бывает только когда счёт идёт на секунды. Я прижалась к стене, давая им дорогу. И мой взгляд скользнул по фигуре на носилках. Сначала подумала — Итачи. Чёрные волосы, бледность, но нет. Черты лица были острее, взрослее. И повязка с символом Учиха была не на лбу, а съехала на шею, запачканная грязью и… кровью. Очень много крови. Она сочилась сквозь толстые слои марли на его животе и груди, окрашивая зелёную ткань медиков в тёмно-багровый цвет. Шисуи. Воздух вырвался из лёгких беззвучным стоном. Он лежал без сознания, лицо серое, почти восковое. Один из медиков, бежавший рядом, непрерывно держал ладони над его грудью, источая тусклое зелёное сияние — подпитывая его угасающую жизненную силу, чтобы та не утекла полностью до операционной. Они промчались мимо, оставив в воздухе тяжёлый запах железа, пота и смерти. Я застыла, прижавшись спиной к шершавой стене, не в силах пошевелиться. В ушах зазвенело. Шисуи. Девятилетний гений. Тот, кто вызвался на моё место. Тот, чьи глаза на тактических занятиях видели всё. Теперь он был просто куском израненной плоти на носилках, уносимых в сторону, откуда многие не возвращались. В голове всплыли обрывки, туманные, как всё моё знание: …Шисуи Учиха… самоубийство… вскоре после… Мангекио Шаринган… Но это были лишь слова, сюжетные вехи. Они не пахли кровью, они не передавали воскового цвета кожи и того жуткого, хлюпающего звука, с которым медики перекладывали его на катящиеся носилки у входа в госпиталь. Я оттолкнулась от стены и, почти не осознавая своих движений, поплелась следом. Не внутрь — меня бы не пустили. Я пристроилась у стены напротив входа в экстренное отделение, в тени, и смотрела, как мелькают за матовыми стеклами тени, слышала приглушённые, резкие команды. Время потеряло смысл. Я просто стояла, сжимая в одной руке ледяной жетон, а другой — окровавленные бинты на своей собственной ране. Наконец, дверь открылась. Вышел старший медик, мужчина с глубокими морщинами вокруг глаз. Он вытирал руки полотенцем, смотря в землю. Его плечи были ссутулены не от усталости, а от тяжести произнесённого внутри приговора. Он что-то сказал ожидавшему у входа ниндзя АНБУ. Тот кивнул и растворился в «телепортации», вероятно, нести весть клану Учиха и Хокаге. Медик поднял голову, и его взгляд упал на меня. Он узнал или просто увидел ещё одного испуганного ребёнка у стен своего царства. — Ты его друг? — спросил он, голос был хриплым от напряжения. Я кивнула, не в силах вымолвить слово. — Жив, — бросил он коротко, и в этом слове была целая вселенная борьбы. — Критично, но жив. Скажи его товарищам… пусть надеются. И молятся, если умеют. Он развернулся и ушёл обратно в своё пекло. Я осталась стоять. «Жив». Одно слово. Хрупкое, как паутинка, протянутая над пропастью. Шисуи выжил. На этот раз. Я медленно разжала пальцы левой руки. На ладони от жетона «Корня» остались два чётких, багровых отпечатка — символ, вдавленный в кожу. Я посмотрела на них, потом на забинтованную правую руку, потом на закрытые двери госпиталя. Война калечила тела — «Корень» же калечил души, а я застряла где-то посередине, с даром, который был проклятием, и с друзьями, которых одна ошибка могла превратить в такие же кровавые тряпки на носилках. Я сунула жетон в самый дальний карман, повернулась и пошла прочь. Не домой. Мне нужно было увидеть Рэна, Юту, Аяме. Увидеть, что они целы, потом найти Какаши и, может быть, просто посидеть рядом, ничего не говоря. Потому что слова сейчас были лишними. Осталось только молчаливое свидетельство и тяжёлое, новое знание: выживание — это ещё не победа. Это просто отсрочка до следующего боя, а битв впереди, как я теперь понимала, было бесконечно много. И сражаться придётся на всех фронтах сразу. Я вышла из тени стены, чувствуя, как ноги ведут меня куда-то сами, а в голове гудит однообразный, гулкий шум. Я почти не смотрела по сторонам, поэтому столкнулась с ней почти вплотную, едва не влетев в плечо. — Ой, прости… — начала я автоматически, отскакивая, и подняла голову. Кушина. Она выходила из бокового входа больницы, тот, что ведёт в административный корпус. Не в халате медика, а в своей обычной, простой, но чистой одежде — штаны, лёгкая куртка. Её рыжие волосы, собранные в высокий хвост, казались единственным ярким пятном на фоне серых стен. И она была… не беременна. Фигура стройная, ловкая. Значит, время еще есть. Год? Страшно подумать. — Ой, Саэ-тян, привет. Как дела? Как мама? Как отец? Её слова вернули меня в реальность, как лёгкий щелчок по лбу. Я вздрогнула и попыталась собрать рассыпавшиеся мысли в нечто, напоминающее нормальное выражение лица. — Всё… всё нормально, — выдавила я, кивая слишком часто. — Мама шьёт, отец на службе. Всё как всегда. Кушина смотрела на меня, и её улыбка стала чуть мягче, понимающей. — Не как всегда, — поправила она мягко. — После такого никогда не бывает «как всегда». Но хорошо, что они есть. — Она перевела взгляд на больницу, и её лицо на мгновение омрачилось. — Страшно подумать, правда? Сколько ещё времени у нас есть на эту… нормальность. Она говорила не о себе. Она говорила о всём этом — о войне, о раненых в палатах, о детях, которые бегут на выручку своим друзьям без приказа. Она говорила о затишье перед бурей, которое все мы чувствовали кожей, но боялись назвать. — Год? — рискнула предположить я, тут же пожалев об этом. Она взглянула на меня с лёгким удивлением, затем грустно усмехнулась. — Возможно. Или меньше. Времена стали… непредсказуемыми. — Она вздохнула и потянулась, разминая плечи. — Но пока солнце светит, надо радоваться, да? И беречь то, что есть. Говори маме, чтобы отдыхала больше. И отцу скажи… пусть иногда отпускает эту свою железную выправку. Он же не на параде всегда. Она говорила так, будто знала мою семью годами. И в каком-то смысле, наверное, знала — через ту ночь, через общее горе, через молчаливое понимание тех, кто стоит на краю. — Я… я передам, — пообещала я. — Ладно, Кушина-сан, я побежала, — улыбнулась я уже более искренне, почувствовав, как лёд внутри немного подтаял от её тепла. — Передайте привет Минато-сенсею и скажите, что Обито на него дуется! Кушина рассмеялась — звонко, заразительно, будто этот звук одним махом смахнул пелену больничной тяжести. — Опять? — она покачала головой, но глаза её сияли доброй усмешкой. — На этот раз из-за чего? Из-за того, что сенсей назвал его «неуклюжим вечным двигателем» на прошлой тренировке? — Хуже! — воскликнула я, невольно вовлекаясь в этот момент нормальности. — Сенсей сказал, что его новая техника «огненных шаров» больше похожа на «праздничный салют для слепых сурков»! Её смех стал ещё громче. — О, это уже классика! Обязательно передам! Бедный Минато, вечно он у них козёл отпущения. Беги, Саэ-тян, и не вздумай сама на кого-то дуться дольше пяти минут! Это вредно для роста! Она помахала мне, всё ещё улыбаясь, и я, помахав в ответ, развернулась и побежала. Я бежала уже не просто так, а с целью найти Мико. Мне хотелось просто поговорить. Она была единственной, с кем я могла говорить о чем угодно. Квартал Учиха встретил меня иным воздухом — здесь пахло не просто деревней, а кланом. Дымком из печей, запахом железа, ведь многие точили оружие прямо во дворах, и едва уловимой, плотной аурой общей настороженности. Белые макушки тут не водились, поэтому тусклое пятно её волос я заметила почти сразу — она сидела на низкой скамейке у одного из домов, качала на коленях маленькую Хикари и что-то тихо ей напевала. Я уже было направилась к ней, как из-за угла ближайшего дома, ведомый за руку строгой на вид женщиной, вышел мальчик. Я не смотрела под ноги, думая только о Мико, и мы столкнулись почти лоб в лоб. Я отшатнулась, едва удержав равновесие левой рукой. Мальчик же, он был на голову меньше меня, отступил на шаг с поразительной, недетской ловкостью и устойчивостью, будто его корпус был налит свинцом. Его большие, чёрные как смоль глаза поднялись на меня. В них не было ни испуга, ни любопытства обычного ребёнка. Был лишь спокойный, мгновенный анализ. Итачи. Мне не нужно было вспоминать. Я узнала. Не по возрасту — он казался даже меньше шести, а по этим глазам — глубоким, непостижимо взрослым, в которых уже сейчас жила тихая, всевидящая грусть. Гений. Тот, чья судьба была выжжена в моей памяти трагическим огнём. И вот он стоял передо мной — живой, настоящий, в простой домашней одежде, с идеально гладкими чёрными волосами. — Прости, — выдохнула я первой, чувствуя, как язык заплетается. — Я не заметила. — Всё в порядке, — ответил он. Его голос был тихим, высоким, но произносил слова с такой чёткой, бесстрастной дикцией, что стало не по себе. — Я тоже не уделил достаточного внимания пути. Его взгляд, быстрый и всеохватывающий, как вспышка, скользнул по мне: лицо, забинтованная рука, поза, дыхание. Он всё зафиксировал за долю секунды. Женщина рядом с ним нахмурилась, готовая что-то сказать, но он слегка поднял руку — едва заметный, но непререкаемый жест остановки. Она замолчала. — Ты пришла к Мико-сан, — констатировал он, следуя за направлением моего первоначального взгляда. — Она в порядке. Ей оказали необходимую помощь. Хикари-чан испугана, но не ранена. Он говорил так, будто зачитывал сухой отчёт, но в этом не было высокомерия. Была просто… эффективность. И ещё что-то. Как будто он уже взял на себя негласную ответственность за всё, что происходило в радиусе его зрения, включая спасённых девочек и теперь вот меня, чужую, запыхавшуюся девочку с перевязанной рукой. — Я… я рада, — пробормотала я, не зная, что ещё сказать этому странному, неземному ребёнку. Он кивнул, его лицо оставалось непроницаемо-спокойным. — Твоя рука. Это ожог чакровой природы, осложнённый обратным потоком, — произнёс он, и у меня перехватило дыхание. Как он мог… просто увидеть? — Вам следует избегать повторных травм в ближайшие месяцы. И уделить внимание медитациям на гармонизацию потоков. Рекомендую упражнения с водой. Он сказал это так же просто, как если бы советовал пить больше воды при простуде. И повернулся, чтобы идти дальше, будто наша встреча исчерпала себя. — Спасибо, — успела я выдохнуть ему в спину. Он не обернулся, лишь слегка склонил голову в знак того, что услышал. Я стояла и смотрела, как эта маленькая, невероятно прямая спина удаляется вглубь квартала Учиха. Внутри всё похолодело, но и зажглось каким-то странным, тревожным интересом. Вот он. Тот, с чьим именем были связаны грядущие бури. Пока что просто шестилетний мальчик с глазами старца, который, кажется, видел мир насквозь. Я медленно подошла к Мико. Она подняла на меня глаза, и в её взгляде я увидела отражение того же самого, чуть ошеломлённого уважения. — Ты… ты встретила Итачи-куна? — тихо спросила она. — Да. — Он… странный. — Почему? — я с недоумением посмотрела на нее. — Гений. Мама говорит, что такие долго не живут. — она пожала плечами и улыбнулась. — Класс. Твоя мама оптимист, — фыркнула я, опускаясь на скамейку рядом с ней. Хикари, увидев меня, протянула крошечные ручки и залепетала что-то неразборчивое. Я осторожно, левой рукой, поправила сбившийся на её голове платочек. Мико слабо улыбнулась, но в глазах не было веселья. — Она просто реалист. В нашем мире… яркое пламя часто сгорает быстрее всего. — Она посмотрела на свою младшую сестрёнку, и её взгляд смягчился. — Но иногда оно успевает осветить очень многое. Думаю, Итачи-кун как раз из таких. — А ты? — спросила я, глядя на её белые волосы, сиявшие, как лунный камень, даже под тусклым небом. — Ты же тоже не из обычных. Она пожала плечами, лёгкое движение, которое я видела у неё сотни раз — жест одновременно смирения и отстранённости. — Я обычная, — повторила она, но на этот раз её голос приобрёл оттенок чего-то более тёплого, менее отстранённого. — Я благодарна родителям, что они меня взяли в свою семью. Это очень большой шаг, на который они решились. Особенно в нашем клане. Она смотрела на свои руки, держащие Хикари. — Быть приёмной дочерью Учиха… это как ходить по тонкому льду. Все смотрят, ждут, оступлюсь ли я, окажусь ли недостойной этой фамилии. А эти волосы… — она машинально подкрутила прядь, — они только подчёркивают, что я не совсем своя. Но они… мама и папа… они никогда не давали мне это почувствовать. Никогда. Даже когда другие шептались. Они просто… приняли. Я слушала, не перебивая. Она редко говорила так много о себе. Ещё реже — о семье. — Значит, они молодцы, — сказала я просто, когда она замолчала. — А те, кто шепчутся просто дураки. Фамилия — это важно, да, но семья это не про кровь. Это про… про вот это, — я ткнула пальцем в пространство между нами. — Про то, что ты прибежала ко мне, когда у меня рука горела. Про то, что я полезла в лес, когда тебя украли. Это и есть семья. Выбранная. Мико посмотрела на меня, и её глаза, обычно такие спокойные, блеснули влагой. Она быстро моргнула и уткнулась носом в волосы Хикари, которая начала дремать у неё на руках. — Да, — прошептала она. — Выбранная. Это хорошее слово. Мы снова замолчали. — Ладно, хватит разводить сантименты, — я встала, отряхиваясь. — А то я сейчас расплачусь, а у меня с собой носового платка нет. — У меня тоже, — она фальшиво вздохнула, но улыбка не сходила с её губ. — Вот видишь! Полная неготовность к чрезвычайным эмоциональным ситуациям. Завтра принесу тебе запасной. С шитьём клана Мизухара. Говорят, оно непробиваемое. Она засмеялась, и я, улыбаясь в ответ, как вдруг мне в голову пришла одна мысль. Немного ехидная, немного любопытная. — Кстати, — начала я, делая вид, что внимательно разглядываю узор на скамейке. — Как у вас там с… Рэном? Мико, которая как раз поправляла одеяльце на Хикари, замерла. Потом медленно подняла на меня глаза. Щёки её, обычно бледные, порозовели самым предательским образом. — Чего? — выдавила она, и её голос прозвучал на октаву выше обычного. — Ну, ты знаешь, — я пожала плечами, стараясь выглядеть невинно. — Он же тебя тогда нёс первым делом, когда мы нашли. И вообще, смотрит иногда… Ну, ты поняла. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Её белые брови поползли к волосам. — Это… это просто Рэн. Он со всеми так… заботится. Он же с собаками, он… ответственный! — Ага, ответственный, — кивнула я, и моя улыбка стала шире. — Особенно когда тебе платок свой дал, помнишь? А тот, у него на тренировке порвался, так он его как реликвию хранит, будто… — Саэ! — она уже была пунцовой, но вместо того, чтобы спрятать лицо, она вдруг прищурилась. Её смущение сменилось медленной, хитрой улыбкой. — А у вас с Какаши? Теперь очередь была за мной. Воздух словно выкачали из лёгких. Я почувствовала, как жар заливает мне уши и шею. — Ч-что? С Какаши? Да ты что! Он же… он же вообще! — я замахала руками, будто отгоняя назойливую муху. — Он старше! Он мой… ну, наставник типа! И он вообще в книжках только и живёт! — Ага, наставник, — протянула Мико, уже полностью оправившись и наслаждаясь зрелищем моего замешательства. — Который ночами в окна к своим «подопечным» лезет, чтобы мазь передать. Очень педагогично. — Это была секретная миссия! — выпалила я. — И он просто… выполнял приказ Минато-сенсея! — Конечно, конечно, — кивнула Мико с преувеличенным пониманием. — Приказ «нанести визит восьмилетней девочке под покровом ночи и лично перебинтовать ей руку». Стандартный протокол. Мы уставились друг на друга — я, красная как рак, она, с торжествующим блеском в глазах. А потом обе не выдержали и расхохотались одновременно. Наш смех — мой немного истеричный, её тихий и звонкий, разорвал это дурацкое напряжение. — Ладно, ладно, перемирие, — выдохнула я, утирая слезу. — Не трогай моих призрачных романов, и я не буду трогать твоего «ответственного» кинолога. — Договорились, — Мико всё ещё улыбалась, но её взгляд стал мягче. — Но, знаешь… он действительно хороший. Рэн. — И Какаши… он… не такой уж невыносимый, — неохотно призналась я. — Иногда. Мы снова помолчали, но теперь это было молчание сообщниц, делящихся самым сокровенным и смешным. — Кейто умер, слышала? — вдруг сказала она, и её голос опустился до шёпота. Весь прежний, лёгкий тон испарился, как будто его и не было. — Из соседнего отряда. Обычный парень. Я замерла. Воздух на скамейке снова стал холодным и тяжёлым. В памяти всплыло смутное лицо — мальчик с веснушками, который как-то помогал нам собирать разбросанные свитки после урагана. — Да… — выдохнула я. — Вчера ещё трое… я слышала от отца. Мы смотрели не друг на друга, а куда-то в пространство перед собой, где только что смеялись над глупостями. — Дети погибают, как мушки, — произнесла я, и слова прозвучали плоскими, почти бесчувственными, но внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. — Как мушки, — повторила Мико, кивая. Её пальцы бессознательно теребили край одеяла Хикари. — Каждый день. Иногда знакомые, иногда нет. Я знала, о чём она. Эта странная, леденящая арифметика войны. В голове у меня и без того был свой, ужасный счётчик — те, кто должен был погибнуть «по сюжету», и те, кто погибал вопреки ему, как этот Кейто. Каждая новая смерть стирала границы моего знания, делала будущее ещё более тёмным и непредсказуемым. — Мы тоже можем, — сказала я тихо. — Можем, — согласилась она. Тишина повисла между нами, густая и липкая, как смола. В ней плавали обрывки только что прозвучавших смешков и тяжёлый, несмываемый осадок от слов «Кейто умер». Я смотрела на свои руки. — Живём? — спросила я наконец, не глядя на неё. Слово вышло хрупким, как тонкий лёд над чёрной водой. Мико тоже смотрела вдаль, на тёмнеющие крыши домов клана Учиха. Она глубоко вдохнула, и её плечи поднялись, а потом опустились не со вздохом, а с медленным, осознанным принятием. — Живём, — ответила она. Так же тихо, но в её голосе уже не было той ледяной отстранённости. Была усталая, непоколебимая решимость. Пока дышим. Пока сидим на этой скамейке. Пока держим на руках спящих сестёр и можем краснеть из-за мальчишек. Она повернула ко мне голову, и в её глазах, отражавших последние лучи заката, я увидела надежду. Не яркую, не кричащую. Тонкую, как первый луч солнца после долгой ночи, пробивающийся сквозь щель в ставне. И просто её красивые карие глаза — глубокие, тёплые, как лесная земля, хранящие в себе и тихую печаль, и эту новую, хрупкую искру.