Между “надо” и “терпи”

Год. Этот год был состоянием. Состоянием вечной, приглушённой боли, состоянием воздуха, который в подвалах «Корня» пах сыростью, антисептиком и страхом, а в казармах АНБУ — пылью, потом и металлом. Состоянием сна на ходу, когда сознание выключается на двадцать минут между вызовами, и я уже не помню, где я — в каменном мешке допроса или в своей каморке при штабе. Я не стала частью «Корня». Я стала… активом особого назначения. Хирурен и Данзо, два старых барсука, делили меня, как стратегический ресурс, через негласные договорённости и острые, невидимые миру схватки в кабинетах. Хокаге дал своё молчаливое согласие. Война всё оправдывала, особенно, такой инструмент, как я. Я не участвовала в битвах. Моим полем боя были тёмные комнаты с пригвождённым к стулу человеком и моя собственная ладонь, прижатая к его потному лбу или дрожащему запястью. Меня бросали на самые «неудобные» случаи: шпионы с ментальными блоками, перебежчики с сомнительными историями, пленные, которых нельзя было пытать обычными методами, чтобы не повредить ценную информацию. Я научилась. О, как я научилась. Я больше не ныряла в чужое прошлое сломя голову, не выжигала себя и жертву. Я научилась впускать тончайшую иглу своего восприятия, как отмычку в сложнейший замок. Не чувствовать, не проживать, а считывать. Вытаскивать нужные обрывки: пароли, координаты, лица, кодовые фразы. Чужое горе, чужую любовь, чужую предательскую боль — я научилась отфильтровывать, как шум. Они были просто помехой, фоном к нужным данным. Рука почти не болела, только изредка слегка немела после особенно долгой сессии. Меня использовали везде. Я была человеческим детектором лжи для вербовщиков АНБУ. Сканером лояльности для подозрительных чунинов, вернувшихся из долгих миссий. Живым ключом к зашифрованным воспоминаниям вражеских шиноби в подвалах «Корня». Я стала настолько полезной, что уже никто не вспоминал про «девочку с клановой способностью». Я была «Мидзухара», просто «Мидзухара». Без возраста, без пола. Инструмент с позывным. Война бушевала снаружи, но до меня доносились лишь отголоски: срочные вызовы по ночам, растущие списки потерь на столе у координатора, всё более усталые и закалённые лица тех немногих, кого я встречала в коридорах — Минато, Учих и других. Минато Намиказе стал легендой, летающим золотым демоном, который появлялся на самых отчаянных участках и менял ход боя. Его имя произносили с благоговением и надеждой. Иногда, пролетая над деревней по вызову, я видела вспышку его «Летучего Грома» на горизонте. Спаситель. Я же копошилась в грязи и чужих секретах под землёй. Мы оба служили Конохе, просто разными способами. Я почти не видела своих. Рэна, Юту, Обито, Рин. Они были на передовой, в гуще того ада, из которого меня извлекли. Иногда я получала короткие, казённые сводки об их состоянии: «живы», «ранены», «на задании». Информация, не более того. Не было сил искать встреч, а может, и желания. Что я могла им сказать? «Я высасываю секреты из голов врагов, пока вы проливаете кровь»? Между нами выросла стена не из камня, а из опыта. Из той самой разницы, о которой говорил Какаши. Они всё ещё сражались, возможно, всё ещё верили во что-то. Только иногда, в редкие секунды тишины, когда в подвале было слишком темно и слишком тихо, а запах страха ещё висел в воздухе, я ловила себя на том, что пальцы левой руки ищут на правой, под рукавом униформы, неровные края шрамов. Или на том, что в глубине памяти всплывают не тактические данные, а тёплые карие глаза и тихий смех на скамейке. Но я быстро глушила это. Эмоции — это роскошь, невыгодная трата энергии. Достаточно просто помнить. Чувствовать было запрещено. Я была идеальным инструментом — холодным, точным, управляемым. И в этом был мой новый, леденящий покой. Не было мучительного выбора, не было страха за друзей, который разъедает изнутри. Была только задача и её выполнение. Я стала тем, во что Какаши предлагал превратиться. И часть меня, та самая, что тогда кричала от возмущения, теперь лишь молча наблюдала за этим процессом со стороны, с холодным, почти научным интересом. Интересовало лишь одно: как долго этот механизм сможет работать, прежде чем в нём что-то сломается окончательно? Оказалось, что недолго. Механизм дал сбой не от перегрузки, не от сложной цели, не от чужого ментального барьера. Он сломался от трёх слов, произнесённых за дверью кабинета Хокаге усталым, надтреснутым голосом Минато Намиказе. Я стояла в прохладном, тёмном коридоре резиденции, ожидая вызова на очередной брифинг от Данзо. Стены здесь были толще, они глушили звуки, но не могли заглушить всё. Или, может, это моё восприятие, отточенное годами выуживания сути из шепота, уловило то, что не предназначалось для чужих ушей. — …погибли при выполнении. Миссия по уничтожению моста Канаби… завал… Обито Учиха… Рин… подтверждено… Голос Минато. Потом наступила тишина. Она была густая, давящая. Ни вопросов Хокаге, ни ничего. Только эта тишина. И механизм, тот самый, что я так тщательно выстраивала, холодный, безэмоциональный аппарат по имени Саэ Мизухара, дал короткое замыкание. Я не помню, как вышла из резиденции. Память выдавала обрывки: чьи-то руки на моих плечах, встревоженный голос, вопрос — мне что-то нужно? Я, кажется, покачала головой. Или кивнула. Язык не ворочался, слова застряли где-то между горлом и грудной клеткой, спутанным клубком колючей проволоки. Очнулась я в своей каморке при штабе АНБУ. Сидела на узкой койке, глядя на стену. Ладони лежали на коленях раскрытыми, левая поверх правой, пальцы ровно, аккуратно, как учили на курсах контролируемого состояния. Дыхание размеренное. Инструмент в режиме ожидания. Только внутри не было ничего. Не было даже той ледяной пустоты, которая стала моей второй кожей. Пустота — это тоже наполнение, а сейчас внутри выжгли всё до чёрной, зеркальной глади, в которую лучше не смотреть, потому что увидишь не отражение, а дно. Обито. Рин. Я знала. Я всегда знала. Мост Канаби. Переломный момент. Обито, придавленный камнем, отдающий свой левый глаз напарнику. Рин, ставшая заложницей трёххвостого, вынудившая Какаши убить её. Я знала эти сцены наизусть, ещё когда смотрела аниме, закутавшись в плед и попивая горячий чай. Тогда они были картинкой, драматичной кульминацией, от которой щемило сердце ровно на десять минут, пока не начиналась следующая серия. Теперь у них были лица. Обито, вечно взлохмаченный, с очками на криво завязанной головной повязке, с печеньем за щекой и громкими, неуклюжими речами о том, как он станет Хокаге. Рин, с тёплыми ладонями и мягкой улыбкой, которая не спрашивала, а просто лечила — раны, ушибы, разбитые коленки и, кажется, кое-что внутри меня, о чём я боялась признаться даже себе. И Мико. Она была первой. Я не спасла Мико. Я не попыталась спасти Обито и Рин. Я даже не попыталась предупредить. Но я выбрала другое. Выбрала сидеть в норе — не высовываться, не пытаться изменить то, что знала наперёд. Спрятаться за полезностью, за «стратегическим ресурсом», за ледяной эффективностью. Убедить себя, что я ничего не могу сделать. Что знание будущего — это проклятие, а не дар, что вмешиваться опасно, что я всего лишь ребёнок, а судьба решается на уровнях, куда мне нет доступа. Какая удобная ложь. За стенами штаба АНБУ выла сирена воздушной тревоги — очередная учебная, третья за неделю, а может не учебная. Я перестала различать. В дверь постучали коротко, жёстко, три удара, после которых не ждут ответа. — Мидзухара. Выходи. Я узнала этот голос. Рикуто — капитан моего эскорта, когда меня вытаскивали на особо ценные «мероприятия». Он не заходил внутрь, ему было достаточно знать, что я здесь. Коридоры были пусты. Обычно в это время здесь слонялись курьеры, аналитики, техники, но сейчас шаги отдавались гулкой, мёртвой тишиной. Рикуто шёл впереди, не оборачиваясь, его спина была напряжена, как тетива лука. Он привёл меня не в обычную допросную. Мы спустились ниже, туда, куда уходили только самые тёмные дела «Корня». Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пах сыростью и чем-то металлическим — старой кровью, которую не смогли отмыть до конца. У двери стояли двое. Корень, настоящий, с печатями на лицах и пустыми глазами, которые не видят в тебе человека. Они посторонились, пропуская меня. Внутри было почти светло — четыре лампы по углам, выжигающие тени. Посередине комнаты стоял стул, на котором сидел человек. Я узнала его по спине. По тому, как он сидел — прямая осанка, руки на коленях, плечи развёрнуты. По знакомому, чуть выцветшему воротнику куртки, которую носила вся его семья. Рэн. Он не обернулся на звук шагов. Его взгляд был устремлён в стену напротив, на которой, как в дешёвом театре теней, плясали отблески ламп. Рядом с ним стоял Данзо. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на Рэна с тем же отсутствующим интересом, с каким рассматривал меня четыре года назад. — А, Мидзухара, — его голос был сухим, как шелест бумаги. — Ты вовремя. Знакомое лицо, полагаю. Это облегчит задачу. Я не ответила. Я смотрела на Рэна. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его лицо было спокойным — таким спокойным, каким бывает только лицо человека, который уже всё для себя решил. Ни страха, ни надежды. Только глубокая, непроницаемая тишина. И его глаза. Красные. Шаринган. У него не было Шарингана. Рэн не из Учих. У него никогда не было Шарингана. — Обнаружен при попытке передачи зашифрованных данных агенту Страны Молнии, — ровно произнёс Данзо. — Вскрытые печати на свитках, кодовые фразы, поддельные допуски. Всё указывает на системную работу. Он отказывается давать показания. Он сделал паузу, и в этой паузе я услышала всё, что он не сказал. Он твой друг. Ты знаешь его слабые места. Ты сделаешь то, что умеешь лучше всего. — У него ментальный блок. Клановый уровень, предположительно наложенный кем-то очень сильным. Обычные методы не работают. — Данзо повернулся ко мне, и его единственный глаз смотрел прямо в мою душу. — Ты извлечёшь информацию напрямую. Кто его завербовал, каналы связи, цели. Всё. Я не двинулась с места. Рэн, что же ты натворил, ками. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Я смотрела на него — на мальчишку, с которым когда-то делила лепёшку на ступеньках своего крыльца, чьи собаки первыми обнюхали мои ноги в день знакомства, чьи глаза теперь светились чужим, проклятым красным огнём. — Саэ… — начал он. Я закрыла глаза. Сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Сделала шаг. Ещё один. Я не стала тянуть руку к его лбу, подошла вплотную и протянула правую руку к его лицу. Медленно, осторожно, будто он был не предателем на допросе, а раненым птенцом, выпавшим из гнезда. Большим пальцем провела по его щеке, смахивая одинокую, предательскую слезу, которую он даже не заметил. Кожа была холодной, влажной. И меня затянуло. — Кара, ко мне! Киара, фу, нельзя грызть тапки! Дом Инудзука пахнет шерстью, деревом и щенячьим молоком. Маленький Рэн сидит на полу, окружённый двумя пушистыми комками, и пытается надеть на них крошечные тактические жилеты. Кара норовит лизнуть в нос. Киара же с серьёзным видом терпит издевательство. — Ну как вы будете ниндзя-собаками, если даже жилеты носить не умеете? Кара тявкает. Киара вздыхает. Рэн смеётся. — Ты новенькая? У тебя волосы как снег! Девочка с белыми волосами смотрит на него исподлобья. Ей лет шесть, она держится за руку матери и явно не хочет разговаривать. — Я Рэн. А это Кара и Киара. Они не кусаются, если ты не враг. — Я не враг, — тихо говорит девочка. — Ну и отлично. Хочешь погладить? Кара, дай лапу! Кара послушно протягивает лапу. Мико осторожно касается пушистой подушечки. На её лице впервые появляется улыбка. — Рэн, иди сюда! Смотри, какой цветок! Поле за Конохой, лето. Высокая трава, стрекозы, запах мёда и полыни. Мико бежит впереди, её белые волосы развеваются на ветру, и она кажется светящейся, почти нереальной. — Ну что ты отстаёшь? Я же сказала иди сюда! Он догоняет. Она протягивает ему маленький, нежно-голубой цветок — колокольчик, каких тысячи вокруг, но этот почему-то особенный. — Это тебе, — говорит она, запыхавшись. — За то, что ты… ну, просто ты. Он берёт цветок, смотрит на него, потом на неё. Солнце светит ей в спину, и вокруг головы танцуют золотые пылинки. — Красиво, — говорит он. Не про цветок. Она замирает на секунду. Её щёки розовеют. Потом она быстро, одним движением, встаёт на цыпочки и целует его в щёку. И убегает. Он остаётся стоять посреди поля, сжимая в пальцах голубой колокольчик, и чувствует, как его собственное лицо заливается краской. Сердце стучит где-то в горле. Кара и Киара, наблюдавшие за этой сценой, синхронно склоняют головы набок. — Тяв, — одобрительно говорит Кара. Рэн молчит. Ему нечего добавить. — Мы нашли его на нейтральной полосе. Он был уже мёртв, когда мы подошли. Голос чунина сухой, безэмоциональный. Рэн смотрит на тело, прикрытое плащом, и не может поверить, что это его отец. Кара скулит, тыкаясь носом в неподвижную ладонь. Киара сидит в стороне и воет. Её вой похож на плач. — У него не было вражеских меток, — продолжает чунин. — Мы думаем, внутренние органы не выдержали. Старая контузия, осложнения… — Сколько? — перебивает Рэн. Голос не слушается. — Сколько ему оставалось до пенсии по ранению? Чунин мнётся. — Две недели. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Кара воет, запрокинув морду к небу. Рэн опускается на колени в грязь и впервые в жизни ненавидит Коноху. — Ты хочешь, чтобы война закончилась? Человек в капюшоне стоит слишком близко, но Рэн не чувствует угрозы. Только странное, тягучее спокойствие. — Да. — Коноха не остановится. Совет будет гнать детей на убой, пока не уничтожит всех врагов. Или пока враги не уничтожат их. Это замкнутый круг. — Я знаю. — Но его можно разорвать. Если заставить обе стороны увидеть, что победа невозможна. Что цена слишком высока. Тогда они сядут за стол переговоров. — И вы знаете, как это сделать? Человек в капюшоне молчит. Потом протягивает руку. На ладони — алая пульсация, три томоэ, вращающиеся вокруг зрачка. — Возьми это. Это сила изменить баланс. Истинная сила Учиха, дарованная тем, кто не принадлежит клану. Ты сможешь видеть то, что скрыто. Защитить тех, кто дорог. И заплатить цену, которую назначит судьба. Рэн смотрит на Шаринган. Внутри только тишина. Ни страха, ни сомнения. — Я заплачу, — говорит он. Я отдёрнула руку, будто обожглась. Рэн сидел неподвижно, его лицо было мокрым от слёз, которых он даже не замечал. Я смотрела на свои пальцы, они дрожали. Не от перенапряжения, не от обратной связи. От того, что я увидела. Человек в капюшоне. Шаринган на ладони. «Истинная сила Учиха, дарованная тем, кто не принадлежит клану». Воздух в комнате стал ледяным. Мадара. Легенда, демон, который бросил вызов Первому Хокаге, проиграл, исчез — и все думали, что мёртв. Все думали, что это просто страшная сказка для детей, которые плохо тренируются. Но я-то знала из обрывков старой памяти, из смутных кадров аниме, которые давно смешались с реальностью. Мадара не умер в Долине Завершения. Он выжил, спрятался, ждал и плел свою бесконечную, чудовищную интригу. И теперь он дотянулся до Рэна. До моего друга, который просто хотел остановить войну. — Ну? — спросил Данзо. Голос резанул по ушам, как лезвие. Я вздрогнула, моргнула, и комната снова обрела чёткость. Лампы, стул, стражники у стен. Рэн сидел неподвижно, с закрытыми глазами, его лицо было бледным, но спокойным. Я медленно убрала руку от его щеки, спрятала дрожащие пальцы в карман куртки. — Ничего интересного, — сказала я. Голос не дрогнул. Я сама удивилась, насколько ровно он прозвучал в этой гробовой тишине. Данзо склонил голову, разглядывая меня своим единственным глазом. Я чувствовала этот взгляд кожей — он прощупывал слабые места, искал трещины в броне. — Поясни. Я перевела дыхание. Выстроила в голове конструкцию — правдоподобную, скучную, лишённую тех деталей, которые могли бы заинтересовать его по-настоящему. — Ментальный блок очень старый. Наложен не здесь, не в Конохе. Чужая чакра, другой почерк. Рэн не знает, кто именно его поставил. Инструкции он получал через мёртвые ящики и случайных курьеров — лица, имена, всё стёрто. Он был расходным материалом. Односторонняя связь. Я говорила спокойно, деловито, будто докладывала о рутинной миссии. — Каналы передачи: три тайника в южном лесу, два в портовом районе. Координаты я записала. Данные, которые он передавал, — в основном маршруты патрулей, графики смены караулов, списки раненых, возвращающихся в строй. Ничего критичного, ничего, что могло бы изменить ход войны. Просто… статистика. — Цель? — Показать Совету, что потери неоправданно высоки, что Коноха истекает кровью. — Я позволила себе лёгкую паузу. — Он не хотел поражения. Он хотел переговоров. Данзо молчал. Тишина растянулась, густая и липкая. — Шаринган, — произнёс он наконец. — Откуда? — Подарок. — Я заставила себя пожать плечом небрежно, устало. — От какого-то Учиха, который пожалел умирающего мальчишку. Рэн не запомнил лица. Был без сознания, когда ему пересаживали глаз. Очнулся — глаз уже был здесь. — Имя. — Не знает. Говорит, тот назвался просто «прохожим». — Я встретила взгляд Данзо. — Возможно, враньё. Но если он и знает больше, я не смогла это вытащить. Блок слишком глубокий. Ещё одна попытка — и я сожгу ему остатки памяти. Это была правда только частично. Достаточно, чтобы звучало убедительно. Данзо смотрел на меня долго. Очень долго. Я не отводила взгляд, не позволяла себе моргнуть лишний раз. Внутри всё вибрировало от напряжения, но снаружи только усталая покорность инструмента, который выполнил работу. — Информация недостаточна, — сказал он наконец. — Я знаю. Но это всё, что там есть. Он поднял трость, медленно обогнул стул, остановился у меня за спиной. Я чувствовала его дыхание — сухое, старческое, с привкусом лекарств. — Ты уверена, Мидзухара? В этом вопросе было всё: и знание, и проверка, и холодное, бесконечное терпение хищника. Он не верил мне. Но он не мог доказать обратное, не прикасаясь к Рэну сам, а для этого нужна была я. — Уверена, — сказала я. Пауза. Одна секунда. Две. — Хорошо. Он отступил. Я выдохнула беззвучно, одними лёгкими. — Однако, — голос Данзо вновь разрезал тишину, холодный и ровный, — он всё ещё предатель. Информация, которую ты извлекла, будет проверена. Если обнаружится хотя бы одно несоответствие… Он не закончил. Не нужно было. — Я понимаю, — сказала я. — Увести. Стражники выступили из теней. Рэна подняли со стула за локти. Его движения были медленными, скованными печатями, но в осанке читалась та же прямая, упрямая решимость, которую я помнила ещё с детства. На мгновение наши взгляды встретились. Он не сказал ничего. Я тоже. Его вывели, дверь закрылась, отсекая последний отблеск света от его спины. Я осталась стоять посреди пустой комнаты, глядя на чёрное зеркало металлической стены, и чувствовала, как внутри медленно, неумолимо разрастается ледяная тишина. — У тебя есть пару минут, — произнёс Данзо мне в спину. — Следующий объект уже доставлен. Я не обернулась. — Кто? — Пленный с северного фронта. Джоунин Страны Молнии. У него должна быть информация о перемещениях их основных сил. Три дня стандартного допроса не дали результатов. — Ментальный блок? — Подозреваем. Твоя задача подтвердить или опровергнуть. И извлечь максимум. — Поняла. Он задержался на пороге. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, оценивающий. — Ты хорошо поработала сегодня, Мидзухара. — В его голосе не было похвалы. Только констатация факта. — Продолжай в том же духе. Дверь закрылась. Я осталась одна. Тишина давила на уши. Я слышала только собственное дыхание — ровное, размеренное, как учили. Инструмент не должен задыхаться, инструмент не должен дрожать. Я заставила себя разжать кулаки. Ладони были мокрыми от пота, на левой — четыре алых полумесяца там, где ногти впились в кожу. Я смотрела на них, не видя. Рэн. Его лицо, спокойное, почти просветлённое. Его глаза, в которых не было страха. Только тихое, усталое принятие человека, который слишком долго нёс непосильный груз и наконец опустил его на землю. Я не знала, что ждёт его в тюрьме. Допросы, пытки, трибунал — или просто камера до конца войны. Данзо не любил тратить ресурсы на бесполезных, но предателей не прощал никогда. Я могла бы сказать правду. Назвать имя Мадары, рассказать о Шарингане, о том, что Рэн был не врагом, а жертвой, пешкой в чужой, тысячелетней игре. И тогда, возможно, Данзо проявил бы милосердие. Нет, была бы заинтересованность. Желание использовать эту информацию в своих целях. Но тогда Рэн стал бы инструментом, таким же, как я. Бесконечные допросы, бесконечное выуживание крох из его израненной памяти — и никакого конца, никакого покоя, никакого голубого цветка на могиле. Я промолчала. И он промолчал. Может быть, это и есть единственная свобода, которую мы можем друг другу дать. — Мидзухара-сан. Голос за спиной был незнакомым — молодой, напряжённый. Я обернулась. На пороге стоял техник в серой униформе, с листом в руках. Его глаза смотрели куда-то в пространство за моим плечом. — Объект доставлен. Комната три. Документация у координатора. Я кивнула. Он исчез так же бесшумно, как появился. Постояла ещё минуту. Инструмент должен быть готов. Комната три находилась в конце длинного, плохо освещённого коридора. Лампы здесь мерцали — экономия энергии, или просто никто не удосужился починить. Воздух был спёртым, с привкусом старой крови и антисептика. Стражник у двери посторонился, пропуская меня. Я вошла. Мужчина на стуле не был похож на грозного джоунина. Лет сорок, измождённое лицо, седина в висках. Его униформа когда-то, видимо, аккуратная, сейчас висела лохмотьями, пропитанная засохшей кровью и потом. Левая рука безвольно свисала вдоль тела — вывихнута, сломана, или просто затекла от долгого сидения в цепях. Он поднял голову, когда я вошла. Его глаза были мутные, с красными прожилками, остановились на мне, и в них мелькнуло что-то… не удивление и не страх. Разочарование. — Ребёнка прислали, — прохрипел он. Голос сел от криков или молчания. — Допинать умирающего пса — это по-вашему, по-коноховски. Я не ответила. Подошла ближе, остановилась в шаге от него. Рассмотрела лицо. Глубокие морщины, застарелый шрам от скулы к подбородку, сломанный нос. Обычный солдат, ветеран. Таких тысячи по обе стороны фронта. Он смотрел на меня с тем же усталым безразличием, с каким смотрел, наверное, на всех. В его глазах не было страха, только выжженная долгими допросами пустота и тупая, привычная боль. Я протянула руку. Мои пальцы коснулись его виска — кожа была горячей, сухой, с тонкой сетью морщин у глаз. Он не дёрнулся, не отшатнулся. Только прикрыл веки, будто заранее смиряясь с неизбежным. Я закрыла глаза. И вошла. Чужое сознание встречало меня знакомым холодом. Здесь пахло страхом, усталостью и солью — морским ветром, который он, видимо, любил когда-то. Я скользнула глубже, минуя поверхностные слои, где роились обрывки недавних событий: крики, боль, чужие лица, склоняющиеся над ним. Мне нужно было другое. Глубже. Ещё глубже. Там, где память хранила карты. Где координаты отпечатывались в нейронных связях так же отчётливо, как имена детей. Где стратегические схемы лежали ровными пластами, не тронутые эмоциями. Я нашла их. Аккуратно, словно опытный взломщик, обходящий сигнализацию, я отделила нужное от лишнего. Дислокация частей. Схемы снабжения. Кодовые слова для смены караулов. Всё это всплывало перед моим внутренним взором чёткими, почти осязаемыми образами, и я запоминала — быстро, жадно, безжалостно. Где-то на периферии мелькнуло лицо девочки. Тёмные волосы, веснушки на носу, смеющиеся глаза. Она бежала по берегу, и ветер раздувал её лёгкое платье. Я отвернулась. Это было не нужно. Я работала. Минуты текли вязко, как холодный мёд. Я собирала информацию, складывала её в мысленный отчёт, проверяла на полноту, искала пробелы. Нашла ещё один пласт — планы отступления, резервные позиции. Забрала и их. Когда я почувствовала, что больше здесь ловить нечего, я начала выход. Медленно, слой за слоем, я отступала из его памяти, оставляя после себя только лёгкое, почти незаметное онемение — след моего присутствия, который сотрётся через несколько часов. Последнее, что я увидела перед тем, как разомкнуть контакт, — опять та же девочка. Теперь она сидела на камне, смотрела на море и улыбалась чему-то своему, далёкому и счастливому. Я закрыла дверь в его сознание. Мягко, без стука. Открыла глаза. Передо мной сидел всё тот же измученный человек. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина — обычная реакция на вторжение. Он смотрел на меня мутными, ничего не понимающими глазами, и в них не было даже вопроса. Я убрала руку. Достала из кармана чистый лист бумаги и карандаш. Короткими, точными движениями набросала схему, выписала координаты, обозначила кодовые фразы. Закончив, сложила лист вчетверо и сунула за пояс. Ни слова не говоря, я развернулась и направилась к двери. — Девочка, — донеслось мне в спину. Голос был хриплым, севшим, но в нём не было злобы. Только усталое, почти равнодушное любопытство. — Ты даже не спросила, как её зовут. Я остановилась на пороге. На секунду замерла, глядя на тусклый свет лампы в коридоре. — Аой, — сказала я не оборачиваясь. — Её зовут Аой. Она живёт в деревне у моря и любит бегать по берегу босиком. Тишина за спиной стала абсолютной. Я шагнула в коридор. Дверь закрылась за мной беззвучно, поглотив последний отблеск света и запах чужой боли. Техник ждал у поворота. Он протянул руку за рапортом, но я покачала головой. — Лично координатору, — сказала я. — Информация срочная. Он кивнул и исчез в полумраке. Я осталась одна в пустом коридоре. Лампы мерцали, выхватывая из темноты куски серых стен, железные двери, таблички с номерами камер. Где-то за одной из них сейчас сидел Рэн. Я не знала, за какой именно — тюремный блок Корня был огромен, а доступ к информации о заключённых мне не полагался. Я была инструментом, а инструменту не нужно знать, где хранятся другие. Я медленно побрела вдоль стены, считая шаги. Пять. Десять. Пятнадцать. Тишина давила на уши, только где-то далеко, в самой глубине подземелья, мерно капала вода. Рэн. Он сидел сейчас где-то здесь. В камере, которую я никогда не увижу. Прикованный, возможно, к стулу, как тот пленный из Страны Молнии. Я остановилась, прислонившись лбом к холодной стене. Металл обжигал кожу, но я не отстранялась. Мне нужно было что-то реальное, что-то, что не было мыслями в моей голове. Надо что-то делать. Мысль пришла не сразу. Она выползла из глубины сознания, робкая и неуверенная, как птенец, впервые пробующий крылья. Я отогнала её. Что я могу? Я — актив особого назначения, прикованный к этому подвалу крепче любого заключённого. У меня нет доступа к документам, нет права покидать базу без сопровождения, нет ничего, кроме моей способности и руки в старой перчатке. Но мысль не уходила. Она крепла, обрастала деталями. Отец. Отец работал в администрации Хокаге. Четыре года он выстраивал там свою репутацию, завоёвывал доверие, становился незаменимым. Он знал людей. Знал процедуры. Знал, как работают механизмы власти в Конохе. Если кто-то и мог что-то сделать для Рэна, не вытащить, нет, это невозможно, но хотя бы смягчить приговор, оттянуть время, найти зацепку, это был отец. Я оттолкнулась от стены и пошла быстрее. Мысль лихорадочно перебирала варианты, возможности, пути. Надо связаться с ним. Передать записку. Попросить о встрече. Нет, встречу не разрешат. Но записку можно… как? Через кого? И тут же, следом, вторая волна — холодная, отрезвляющая. Когда я видела их в последний раз? Я остановилась посреди коридора. Попыталась вспомнить. Месяц назад? Два? Нет. Три. Точно, три месяца. Короткая встреча в нейтральной зоне штаба, куда отцу разрешили прийти с каким-то отчётом. Он стоял в десяти шагах, сжимая в руках папку с бумагами, и смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждую чёрточку лица. Мамы с ним не было — ей не позволили. Я подошла к нему. Мы не обнялись — нельзя, правила, запрет на физический контакт с внешними без санкции координатора. Просто стояли друг напротив друга, и я видела, как у него дрожат губы. — Ты похудела, — сказал он. Голос сел, хрипел. — Нормально. — Рука… как рука? — Работает. Он кивнул, сглотнул. В его глазах стояла такая мука, что мне пришлось отвернуться. — Мама шьёт много. Госпиталь завален работой. Она… она передала тебе это. Он протянул маленький свёрток. Я взяла. Внутри оказались новые перчатки — тёплые, мягкие, сшитые вручную, с аккуратными стежками по краям. — Спасибо, — сказала я. — Она хотела прийти, но… — Я знаю. Тишина. Потом он шагнул ближе на полшага, нарушая правила, но уже не в силах сдержаться. — Ты как? — спросил он тихо, одними губами. — По-настоящему. Я посмотрела на него. На седину в волосах, которой не было год назад. На морщины у глаз, которые прорезались слишком глубоко и слишком быстро. — Жива, — ответила я. Он закрыл глаза. Кивнул. — Иди, — сказал он. — Я буду ждать. Я ушла. Не оглядываясь. Через три шага за спиной щёлкнула дверь, отсекая его от меня. Три месяца. Я не видела их три месяца. За это время я успела допросить семнадцать пленных, выудить информацию из четырёх ментальных блоков, потерять счёт сеансам и ночам без сна. А они просто ждали. В доме, где пахло маминым хлебом и отцовскими бумагами. Ждали дочь, которая больше не принадлежала им. И теперь я хотела просить отца о помощи. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. В голове было пусто и звонко, как в только что отстроенном зале. Что я ему скажу? «Папа, у меня был друг. Его зовут Рэн. Он предал Коноху, потому что хотел остановить войну, а ещё потому что его сломал Учиха Мадара, который на самом деле не умер. Он сейчас в тюрьме Корня. Спаси его, пожалуйста»? Я представила его лицо. Растерянность, неверие, страх — за меня, за то, что я влезла в такие дела, от которых даже Хокаге умывает руки. И в лучшем случае тихое, беспомощное «я не могу, дочка. Это выше меня». В худшем он попытается. И тогда его тоже заберут, допросят, сломают. А мама останется одна, сшивать бинты для чужих раненых и ждать вестей, которые никогда не придут. Я открыла глаза. Лампы всё так же мерцали, выхватывая из темноты куски серых стен. Беспомощность накрыла меня с головой, тяжёлая и липкая, как болотная вода. Я тонула в ней, не в силах даже пошевелиться. Кто я такая? Девочка, которую год назад забрали в тёмный подвал и превратили в инструмент. У меня нет власти, нет связей, нет права голоса. Я даже попрощаться с другом не могу — не знаю, за какой из этих железных дверей он сидит. Я опустилась на корточки, прижавшись спиной к стене. Холод пробирался сквозь форму, но я не чувствовала его. Внутри была только пустота — та самая, выжженная, которую я так старательно культивировала год. Она расползалась по венам, заполняя каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание. Ты ничего не можешь. Голос был мой собственный. Тихий, ровный, безжалостный. Ты всегда знала, что ничего не можешь. Поэтому и сидела в норе. Поэтому и молчала. Поэтому позволяла им умирать одного за другим — Мико, Обито, Рин, теперь Рэн. Ты просто ждала, когда очередь дойдёт до тебя. Я зажмурилась, пытаясь отогнать этот голос, но он не уходил. Он встраивался в мысли, становился ими, становился мной. Чем ты лучше Данзо? Он хотя бы не притворяется. Он знает, что он чудовище, и не пытается это скрыть. А ты — ты убеждала себя, что осталась человеком. Что твои страдания что-то значат. Что твоя боль — это цена за что-то важное. Я сжала кулаки. Ногти снова впились в ладони — левая, правая, без разницы. За какую цену, Саэ? Кого ты спасла своей болью? Никого. Кого ты защитила своим молчанием? Никого. Чью жизнь изменила к лучшему своим существованием? Ничью. Я сидела на холодном полу в пустом коридоре подземной тюрьмы, и во мне не осталось ничего, кроме этой ледяной, беспощадной правды. Я была беспомощна. Совершенно, абсолютно, безнадёжно беспомощна. Не потому что я слабая или глупая, а потому что так устроен этот мир. В нём есть те, кто принимает решения, и те, кто выполняет. Те, кто двигает фигуры, и те, кто сами фигуры. Я всю жизнь была фигурой — сначала в руках отца, потом в руках Данзо, теперь в руках обстоятельств. Даже моя способность, моё проклятое наследство, делала меня не сильнее, а удобнее. Мной пользовались. Меня применяли. Меня тратили. И я позволяла. Потому что так было проще. Не выбирать, не решать, не отвечать. Просто делать то, что скажут, и убеждать себя, что это единственно возможный путь. Я подняла голову и посмотрела на лампу под потолком. Она мерцала, раздражающе, навязчиво, будто пыталась что-то сказать. Рэн сейчас сидит в такой же комнате. Или в худшей. И ждёт. Ждёт приговора, ждёт смерти, ждёт меня? Надеется, что я что-то придумаю? Я усмехнулась. Горько, беззвучно. Надейся, Рэн. Я тоже надеялась. А потом научилась не надеяться вовсе. Я поднялась с корточек. Ноги затекли, спину ломило — плата за долгое сидение на холодном полу. Я расправила плечи, проверила, на месте ли кунай за поясом. Инструмент должен быть готов. Впереди была ещё одна комната. Ещё один пленный. Ещё одна порция чужих воспоминаний, которые нужно превратить в сухие строчки отчётов. А Рэн… Рэн останется здесь. В одной из этих железных дверей. Я никогда не узнаю, в какой именно. Никогда не увижу его больше. Никогда не услышу, как Кара скулит по ночам, разыскивая хозяина. И ничего не смогу с этим поделать. Я сделала первый шаг. Потом второй. Третий. Коридор уходил вперёд, в полумрак, к следующей двери, к следующему заданию. Я шла, и шаги мои были ровными, твёрдыми, почти механическими. Инструмент не должен останавливаться. Инструмент не имеет права чувствовать. Инструмент просто делает свою работу. Я шла, и где-то глубоко внутри, под слоями ледяной пустоты и выжженной боли, билась одна-единственная, последняя мысль: Прости, Рэн. Я не смогла. Но я даже не знала, кому её адресовать.