Между “надо” и “терпи”

Вся следующая неделя прошла под знаком нашей новой, скорректированной настойки. Изменения, которые мы с Цунаде-самой внесли в змеиный свиток, сработали идеально: по утрам голова больше не взрывалась от удушливой боли, а ночные сны перестали напоминать безумный винегрет из швабр и кунаев. Сознание очищалось медленно, но верно, словно парящий туман Страны Источников наконец-то начал рассеиваться, открывая контуры настоящей реальности. Моя «терапия» на источниках тоже приносила свои плоды. Мицу-сан не переставала хвалить мою исполнительность, хотя Суйгецу ежедневно устраивал тихий саботаж в прачечной. — Мидзухара, посмотри на мои пальцы! — Хозуки драматично растопырил ладони, когда мы сидели на заднем дворе рёкана, перебирая свежие корзины с бамбуковыми полотенцами. — Они размякли. Начисто! Если на нас сейчас нападёт какой-нибудь захудалый нукенин, я смогу разве что запустить в него мокрой простынёй. Это позор для Скрытого Тумана. — Зато полы в левом крыле теперь блестят так, что на них можно гадать, — хмыкнула я, аккуратно складывая ткань стопка к стопке. Тёмная кожа перчаток Джирайи уже стала для меня второй кожей, и я почти перестала замечать их вес. — Потерпи, Суйгецу. Цунаде-сама сказала, что мы пробудем здесь ещё максимум пару дней, а потом двинемся дальше, к границам Песка. Так что наслаждайся мирной жизнью, пока дают. — Ну уж нет, с меня хватит этого «мира», — проворчал он, но корзину к сушилкам всё-таки потащил, смешно шаркая деревянными сандалиями-гета по гравию. Я улыбнулась ему вслед, перехватила стопку свежих полотенец и направилась в сторону уединенных террас. Солнце медленно катилось к закату, окрашивая белесые столбы пара над холмами в мягкий, янтарный цвет. По коридору левого крыла я шла привычным, абсолютно бесшумным шагом шиноби. Подойдя к одной из ширм, за которой располагался индивидуальный источник, я негромко постучала по деревянной перегородке: — Пожалуйста, ваши чистые полотенца. — Заходи, Саэ, — раздался изнутри тихий, мягкий голос. Я отодвинула бамбуковую ширму. Рэн сидел на краю деревянного настила, опустив ноги в парящую воду. На нём было всё та же светлая юката, а влажные тёмные волосы смешно топорщились в разные стороны. За эту неделю мы виделись почти каждый день, но наши встречи ограничивались парой дежурных фраз. Он никогда не переступал черту, словно боялся спугнуть ту хрупкую ментальную связь, что только-отыскалась между нами. Я шагнула на террасу и аккуратно положила стопку на низкий столик рядом с ним. — Спасибо, — тихо сказал он, не сводя с меня своих светлых, прозрачных глаз. Шрам на его скуле в лучах заходящего солнца казался совсем бледным. Он слегка подвинулся в сторону, освобождая место рядом с собой на тёплом деревянном настиле, и мягко кивнул на парящую воду: — Присядешь? Если у тебя, конечно, есть пара минут. Я замерла у ширмы. Мне было до безумия интересно. Настолько, что это любопытство перевешивало любой страх. Я сделала медленный шаг вперёд, подобрала полы отельного юката и опустилась на край настила, свесив ноги к воде. Горячий термальный пар тут же окутал щиколотки приятным, расслабляющим теплом. Какое-то время мы сидели в абсолютной тишине. Слышно было только, как лениво булькает источник и где-то в саду поют птицы. Я смотрела на свои колени, обтянутые тёмной кожей перчаток, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, дрожащий узел. — Мы... — я запнулась, сглотнув вставший в горле ком. — Ох, мне так страшно было спрашивать всё это время... Я повернула к нему голову, и мой голос, против моей воли, сорвался на тихий, беспомощный шепот: — Мы были знакомы, да? Как? Кто ты? Кто... кто я для тебя? Рэн вздрогнул. Он смотрел на меня, и в его прозрачных глазах одна за другой сменялись эмоции: шок, неверие, а затем безграничная, щемящая нежность. Его дыхание снова стало сбивчивым, частым, точь-в-точь как в моих снах. — Мы не просто были знакомы, Саэ, — очень тихо, почти благоговейно произнёс он, и его пальцы на коленях судорожно сжались. Он перевёл взгляд на заходящее солнце, и его голос увёл нас куда-то далеко, в те времена, когда небо над Конохой казалось бесконечно синим и мирным. — Помнишь... точнее, нет, ты не помнишь, — поправился он с грустной улыбкой. — Но мы познакомились, когда ты только-только приехала в деревню. Маленькая, дикая, ко всему присматривалась. Мы тогда быстро сколотили свою компанию. Мы ведь постоянно были вместе: я, Мико, Обито, Юта, Обито, Рин... Какаши этот твой вечно заносчивый. Мы гуляли по крышам, играли до темноты, пакостили так, что нас потом всей улицей ловили. А потом... потом началась война. Кого-то... кого-то мы потеряли навсегда. Рэн резко замолчал, сглотнув вставший в горле ком. Названые им имена, Обито, Рин, Какаши, пронеслись в моей голове безликим эхом, но внутри от них сделалось так тяжело, словно я внезапно взвалила на плечи тонну мокрого речного камня. Какая-то часть меня, израненная и запертая, отчаянно рвалась к ним, но серая стена Корня стояла насмерть. — Мне жаль, что я не помню, — тихо, ломая голос, произнесла я. Горло сдавило от подступивших слёз. — Извини... Пожалуйста, извини меня. Я зажмурилась, изо всех сил стараясь сдержать подступающую дрожь, и резко отвернулась, утыкаясь взглядом в бамбуковую ширму. Ками, как же это было невыносимо — чувствовать огромную, чужую любовь и не иметь возможности протянуть к ней руки в ответ. Словно ты стоишь за толстым стеклом. Сделав глубокий, рваный вдох, я задала вопрос, который мучил меня больше всего, но который я боялась произнести вслух даже в беседах с Цунаде-самой: — У меня... у меня были родители? Рэн резко, испуганно повернулся ко мне. Его светлые глаза округлились от неподдельного, дикого ужаса, а с лица начисто сошли все краски. Он смотрел на меня так, словно я только что созналась в чём-то запредельно страшном. — Ты... ты не помнишь даже их? — его голос сорвался, превратившись в хриплый, дрожащий шёпот. — Как... Он ведь ничего не знал. Для него, как и для всез, я была мертва. Я поспешно смахнула набежавшие слезы ладонью в чёрной кожаной перчатке и натянула на лицо слабую, измученную улыбку. — Долгая история, знаешь... — тихо отозвалась я, качнув головой и стараясь, чтобы голос не слишком сильно дрожал. — Я бы рассказала, будь у нас больше времени и... память. Прости, Рэн. Это страшно. Я опустила взгляд на парящую воду термального источника. Мне действительно было страшно. Страшно от того, насколько глубока была та яма, в которую меня столкнули, и страшно от осознания, сколько боли я причиняю этому парню каждой своей секундной заминкой, каждым «не помню». Рэн смотрел на меня, и я видела, как в его глазах дикий ужас медленно сменяется глухой, клокочущей яростью на тех, кто сотворил со мной это. Но он сдержался. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться, и его ладонь снова невесомо легла на моё плечо, мягко сжав его через ткань юкаты. — Тебе не за что просить прощения, Саэ, — очень тихо, но с такой силой, от которой по коже пробежали мурашки, сказал он. — Слышишь? Ни за что. И если нужно будет рассказывать всё заново, напоминать тебе каждый день, каждое имя, каждую нашу дурацкую пакость в Академии... я это сделаю. Столько раз, сколько потребуется. Я медленно перевела дыхание, чувствуя, как тепло от его ладони на моём плече немного унимает дрожь в теле. Но один вопрос, который всё это время не давал мне покоя, сорвался с губ сам собой. Я посмотрела на его повязку-протектор с перечёркнутым знаком листа. — А ты... — я запнулась, всматриваясь в его лицо. — Почему ты здесь, Рэн? Почему ты не в Конохе? Парень резко замер. Его рука медленно соскользнула с моего плеча, а взгляд светлых глаз стал тяжёлым, полным какой-то горькой, выжженной изнутри иронии. Он криво улыбнулся и покачал головой. — Я больше не служу Конохе, Саэ. Я предатель. Ну, по крайней мере, в их отчётах я числюсь именно так. Я удивлённо округлила глаза, а Рэн перевёл взгляд на свои руки, и его голос зазвучал глухо, возвращая нас в какую-то совсем мрачную темноту: — Ирония в том, что ты приложила к этому руку. Когда меня поймали по подозрению в шпионаже и связях с мятежниками, меня бросили в подвалы. И ты... когда была в Корне, лично допросила меня. Ну, как допросила. Ты не била меня и не пытала. Ты просто подошла, сняла перчатку и вот этой своей рукой... коснулась меня. Ты осмотрела меня изнутри, прочитала мои мысли и чакру через свой кеккей генкай. У меня перехватило дыхание. Я невольно опустила взгляд на свои пальцы в чёрной коже. — Ты узнала всё, Саэ, — тихо продолжил Рэн, и в его голосе послышалось искреннее благоговение. — Ты увидела, что я действительно виновен. Но ты... ты не сдала меня Данзо. Ищейки Корня так и не смогли ничего из меня выбить, потому что твоё слово как лучшего менталиста было для них абсолютом. Тебе поверили. Меня не казнили, но на всякий случай отправили в камеру. Я там полгода просидел в сырости, пока... пока Минато-сама не узнал об этом и лично меня оттуда не вытащил. Перед глазами снова на мгновение вспыхнул тот солнечный день из воспоминаний: Четвёртый Хокаге на крыше, его развевающийся плащ и тёплая, ободряющая улыбка. Минато... Он действительно видел всех детей этой деревни. Даже тех, кто оступился. — После этого я ушёл, — Рэн уставился на парящую воду. — Стал нукенином. Скитался по странам, много где побывал, выполнял разные заказы, собирал информацию. Я... я ведь не думал вообще, что с тобой произойдёт такое. Я знал, что ты в Корне, но верил, что ты сильнее этой системы. Думал, ты просто останешься там на какое-то время, перетерпишь, может, потом уйдёшь в отставку, заживёшь нормальной жизнью... А ты... Он повернулся ко мне, и его голос окончательно надломился. В его прозрачных глазах стояли слёзы, которые он больше не пытался скрывать. — А ты вот такая. Ты изменилась, Саэ. Очень. От той упрямой и яркой девчонки, которая закрывала меня от кунаев, почти ничего не осталось. В тебе... в тебе сейчас столько этого проклятого холода, что мне страшно. Его слова упали между нами, как тяжёлые дождевые капли. Я сидела, не двигаясь, чувствуя, как внутри меня бьётся и кричит от боли моя настоящая душа. Я была человеком. Меня любили. Я медленно поднялась с настила, чувствуя, как прохладный вечерний воздух Страны Источников мгновенно остужает влажную кожу ног. Рэн снизу вверх смотрел на меня, и в его глазах всё ещё дрожало это удушающее, болезненное сочувствие. — Мы взрослеем, Рэн... — тихо заговорила я, глядя куда-то мимо него, на то, как первые звёзды отражаются в парящей глади источника. — Идём по своему пути, меняемся. Наверное, всё, что со мной случилось... мне кажется, что это и есть часть взросления. Жестокая, уродливая, но часть. Я горько хмыкнула, пряча зябко задрожавшие руки в карманы юкаты. — Но... не знаю. Хотелось бы мне именно такого взросления? Думаю, что нет. Я замолчала, позволяя этой мысли уйти вместе с паром, поднимающимся к темнеющему небу. Данзо отобрал у меня юность, заставив созреть в темноте и крови, но он не смог забрать то, что Рэн принёс с собой сегодня — осознание, что когда-то я умела делать выбор сердцем. Я посмотрела на парня в упор. — Нужно двигаться дальше, — твёрдо сказала я. — И... Рэн? Спасибо, что рассказал. Теперь мне хотя бы есть за что бороться внутри собственной головы. Он молча кивнул, и его кривая улыбка стала шире, спокойнее. Я развернулась, мягко задвинула бамбуковую ширму и пошла по коридору рёкана. Внутри ничего не ёмкнуло, и чуда не случилось. Я по-прежнему не помнила его лица и нашего общего детства. Но я была ему глубоко, искренне благодарна. За то, что он не отказался от меня. За то, что вернул мне человеческое имя. Я дошла до нашей комнаты и мягко отодвинула сдвижную дверь. К моему удивлению, внутри горел яркий свет, а у низкого столика, помимо Цунаде-самы, сидел ещё один человек: огромный, растрёпанный, с неизменным свитком за спиной. Я вежливо переступила порог и коротко, по всем правилам поклонилась присутствующим: — Цунаде-сама. Джирайя-сама. Добрый вечер. При звуках моего голоса Жабий Мудрец оторвался от какой-то помятой рукописи, шумно отставил в сторону пиалу со слабо заваренным чаем и во все глаза уставился на меня. Его густые брови смешно поползли вверх, а на лице отобразилось крайнее изумление. — Надо же! — громогласно хохотнул он, подпирая подбородок ладонью и с любопытством меня разглядывая. — Ты поправилась, что ли? Меня тут чуть больше двух недель не было, Саэ, а ты уже на человека похожа, а не на ходячий труп. Щёки порозовели, взгляд живой... Цунаде, признавайся, чем ты её тут кормила, пока я по полям вдохновение искал? Сенджу лишь снисходительно хмыкнула в ответ, не отрывая взгляда от кипящего на маленькой горелке котелка, из которого уже вовсю тянуло нашим новым, исправленным отваром. — Мои методы лечения не обсуждаются, придурок, — ровно отозвалась она, но по её глазам было видно, что результатом она и сама довольна. Затем Сенджу повернулась ко мне и кивнула на свободное место у стола: — Проходи, Саэ. Садись. Раз уж этот старый извращенец наконец-то соизволил вернуться со своих «важных миссий», у нас есть что обсудить перед отъездом. Я послушно прошла в комнату и опустилась на татами рядом с Цунаде-самой. Джирайя-сама проводил меня внимательным, на удивление серьёзным взглядом, в котором на секунду промелькнула несвойственная его обычному образу мудрость. Он заметил изменения. И дело было даже не в румянце, а в том, как я держала спину — уже не как натянутая до звона тетива куная, а просто... спокойнее. — Раз Джирайя здесь, значит, подготовка завершена, — Цунаде выключила горелку, и бульканье в котелке утихло, сменившись густым полынным паром. — Сбор трав в Стране Источников окончен. Свиток Орочимару выжат до капли, новая формула стабильна. Через два дня мы выдвигаемся к границам Страны Песка, в общину Китано. — О, поверьте, Песок встретит нас во всеоружии, — Джирайя почесал затылок, и его лицо снова приняло привычное весёлое выражение. — На границах сейчас жарко, ветры воют вовсю, так что готовьтесь к песчаным бурям. Саэ, твой хвост из прачечной тоже идёт с нами? Суйгецу, кажется? Я видел его внизу, он обнимал швабру и плакал от счастья, когда узнал, что я вернулся и мы скоро уезжаем. Я едва заметно улыбнулась. — Да уж, не думала, что вы умудрились забыть его имя всего за две недели, Джирайя-сама, — с лёгкой подначкой заметила я, заставив Жабьего Мудреца комично закатить глаза и притворно возмутиться. — Ой, подумаешь! У великого писателя голова забита высокими образами и сюжетами, мне не до имён всяких зубастых прачек! — отмахнулся он, но тут же добродушно усмехнулся. Разговор как-то сам собой пошёл дальше. Джирайя, подперев щеку кулаком, принялся расспрашивать меня о том, как вообще прошли эти две недели без него. И к моему собственному удивлению, я ловила себя на том, что рассказываю об этом... увлечённо. Я наперебой с Цунаде-самой, которая изредка вставляла свои веские замечания, принялась описывать наши будни в рёкане. Рассказала, как в первый день моё тело отказывалось понимать гражданские движения, и я караулила корзины с бельём, будто вражеских лазутчиков. Джирайя громогласно хохотал, когда я описывала, как Суйгецу буквально «подтаивал» от пара в прачечной и как его волосы смешно слипались от влаги. — Вы бы видели его лицо, когда Мицу-сан заставила его драить крыльцо! — с улыбкой делилась я, жестикулируя руками. — Он выглядел так, словно его личное достоинство шиноби Тумана растоптали и выжали вместе с половой тряпкой. Но полы в левом крыле он действительно вымыл до блеска. Джирайя слушал меня, довольно улыбаясь в бороду, и в его глазах читалась искренняя радость. Для него, видевшего меня сломленной и пустой, этот эмоциональный, живой рассказ был лучшим доказательством того, что мы на правильном пути. Когда я наконец закончила и перевела дух, Цунаде-сама мягко подтолкнула ко мне пиалу с тёмной, парящей жидкостью. — Твой последний «курортный» отвар, Саэ. Пей, — уже мягче сказала она. — Завтра у тебя свободный день — выспись, собери вещи и попрощайся с Мицу-сан. А послезавтра мы покидаем этот райский уголок. Терапия окончена. Я взяла пиалу, чувствуя, как её тепло передаётся через кожаные перчатки. Взглянула на чёрную гладь лекарства, в которой отражался огонёк масляной лампы, и уверенно осушила её до дна. Горько. Пиала со стуком опустилась на деревянный стол. Горький вкус отвара ещё обжигал горло, когда тишину комнаты бесцеремонно нарушил резкий, требовательный стук в дверь. В одно мгновение весёлая, тёплая атмосфера испарилась. Джирайя-сама мгновенно подобрался, его расслабленная поза исчезла, а рука привычно легла на свиток за спиной. Цунаде-сама нахмурилась, её глаза опасно сузились, а чакра вокруг неё глухо зазвенела от подступающего раздражения. Кто бы это ни был, заявляться без приглашения к двум Легендарным Саннинам посреди ночи — идея глупая. Я молча поднялась с татами. Тело, ещё секунду назад казавшееся расслабленным после долгого дня, привычно сгруппировалось, готовое к бою. Перчатки плотно облегали ладони. Я сделала несколько бесшумных шагов к выходу и резко отодвинула бамбуковую дверь. На пороге, подсвеченные бледным лунным светом, стояли трое. На них были серые жилеты, чёрные плащи и фарфоровые маски, изображающие оскаленные морды зверей. За спинами тускло поблёскивали рукояти ниндзято. АНБУ Конохи. Центральный оперативник в маске коршуна сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал из-за прорезей маски сухо, монотонно и абсолютно безэмоционально, как у палача, зачитывающего приговор: — Мидзухара Саэ. Бывший оперативник специального подразделения Корня. Вы обвиняетесь в государственной измене, дезертирстве, краже секретных медицинских архивов Скрытого Листа и незаконном сотрудничестве с нукенином S-ранга Орочимару. Он резко выбросил руку вперёд, разворачивая официальный свиток с кроваво-красной печатью Совета Конохи, и завершил: — Согласно приказу старейшин, вы арестованы. Любое сопротивление будет расценено как попытка к бегству и повлечёт за собой ликвидацию на месте. В коридоре повисла леденящая, звенящая тишина. Сзади меня послышался тяжёлый, угрожающий шорох — Джирайя и Цунаде медленно поднимались со своих мест, и от их хлынувшего давления чакры бамбуковые стены рёкана жалобно затрещали. Прошлое, от которого я так отчаянно пыталась отмыться, разгребая простыни в прачечной, всё-таки настигло меня. И на этот раз оно пришло с занесённым над головой клинком.