Вдох, выдох

Воздух в кабинете изменился мгновенно. Аня моргнула, и в ту же секунду образ светлого кабинета рассыпался мириадами серых искр, уступая место холодной реальности. На месте дубового стола теперь зияла прогнившая коряга, а стены, секунду назад бывшие сочно-зелеными, скалились облезлой краской, обнажая серый, изъеденный грибком бетон. Она вернулась в 2013 год, совершив прыжок через пропасть в двадцать семь лет за один короткий выдох, который застрял в горле комом. Тишина в здании КГБ в Припяти теперь была другой — не гнетущим ожиданием допроса, а окончательным, могильным безмолвием зоны отчуждения. Аня сидела на том же стуле, который под ее весом угрожающе скрипнул, рассыпаясь трухой, и чувствовала, как по спине пробегает ледяной холод осознания невозвратности момента. Она встала, едва не повалив остатки стола, и пошла в коридор, где пыль веков поднималась от каждого ее шага, забивая легкие горьким привкусом тлена. Спустя бесконечные минуты метаний по лабиринтам архивов она наконец столкнулась с Лехой. Потом они нашли Пашу, и потихоньку все собрались в центральном холле, выглядя так, словно их пропустили через жернова самой истории. Паша без усилий выбил стволом петли заклинившей и разбухшей от сырости двери кабинета, из которого с безумными глазами вывалился Игорь, то и дело озираясь на пустые углы. Они сгрудились вместе, тяжело дыша, и в полумраке их лица казались восковыми масками на фоне черных проемов окон, за которыми царила непроглядная ночь зоны. Они начали спускаться по широкой парадной лестнице, заваленной мусором, обрывками старых газет и битым стеклом, которое противно хрустело под подошвами, выдавая каждое их движение. Аня шла последней. Ее мысли все еще были там, в прошлом, где остался Костенко, и горечь от того, как они расстались, жгла изнутри сильнее любой радиации. На первом этаже, когда до спасительного выхода оставалось всего несколько метров, Паша вдруг резко замер. Гулкий топот затих, и в установившейся тишине стало слышно, как где-то в глубине здания капает вода, отсчитывая секунды их новой, пугающей реальности. — Ребят, стойте, — обратился он ко всем, и его голос в этой пустоте прозвучал непривычно твердо и вместе с тем надтреснуто, как старая пластинка. Он обернулся, и Аня увидела в его взгляде не просто усталость, а окончательное решение человека, который больше не хочет быть игрушкой в руках провидения. Паша сделал шаг к Гоше, который все еще сжимал лямки своего рюкзака, и протянул руку ладонью вверх, требуя то, что принесло им столько бед. — Гош, дай прибор, — сказал Паша, и на этот раз в его тоне прорезалась сталь, не терпящая возражений и долгих раздумий. — Зачем? — наконец выдавил из себя Петрищев, нахмурившись. — Я говорю, дай прибор, — требовательнее повторил тот слегка уставшим голосом и подошел к нему, забирая сумку из неуверенных, дрожащих рук друга. — Чего такое? — не поняла Настя. С тем же немым вопросом на Пашу смотрели и остальные, не понимая, зачем он устраивает эту заминку у самого выхода. Она переглянулась с Лехой, но тот только пожал плечами. Паша не ответил. Он лишь молча отошел на середину вестибюля, где лунный свет падал сквозь разбитый козырек, и с глухим стуком бросил на землю сумку с прибором. Он медленно вытянул руку, и в тусклом сиянии ночи блеснуло дуло пистолета, направленное точно в центр устройства, которое было их билетом домой. — У меня остался один патрон, — произнес он, и этот короткий приговор повис в воздухе, заставляя Аню похолодеть от внезапного осознания того, что он собирается сделать. Она поняла: Паша хочет оборвать все нити, связывающие их с прошлым, уничтожить саму возможность вернуться и что-то исправить в той катастрофе, которая уже произошла. И самое главное — чтобы Зона отпустила их, ведь с прибором они представляли для нее опасность. — Нет! — тут же выкрикнула Аня, ее голос дрогнул и задрожал так сильно, что она запнулась, чувствуя, как паника ледяной волной накрывает ее с головой. — А… а что там с моим отцом? Я ведь даже не знаю, что с ним! Она почти запаниковала при мысли, что прибор будет уничтожен. Этот предмет казался ей единственным путем назад, в то время, где еще ничего не произошло, где можно было бы просто увидеть его живым и спокойным. Страх за собственное существование смешался с чувством вины перед Сергеем и родителями, превращая ее мысли в хаотичный вихрь образов и несвязных молитв. — Ну посмотри фотки в телефоне, — бросил Гоша, пытаясь найти рациональное решение, хотя его собственный голос выдавал крайнюю степень нервного истощения. Аня судорожно выхватила мобильный, нажимая на кнопку питания, но экран остался черным и безжизненным, отражая лишь ее искаженное страхом лицо. — Ну же… давай… — требовательно прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног от бессилия. — Батарея села, — разочарованно выдохнула она, опустив плечи. — Да все с ним нормально, — отрезал Паша, глядя на нее тяжелым, немигающим взглядом, в котором читалась жестокая истина выжившего. — Если бы он погиб, тебя бы тут не было. Он снова нацелился на сумку, его палец лег на спусковой крючок, готовый поставить точку в этой безумной истории, но в этот момент произошло то, чего они боялись больше всего. Игорь, который все это время дергано оглядывался по сторонам, ловя каждый шорох заброшенного здания, вдруг обратился к Паше. Его глаза расширились, отражая темноту дверного проема, ведущего на улицу, где Припять спала своим вечным, радиоактивным сном. — Подожди, не трать патрон, — неуверенно выдал он, и его голос был похож на шелест сухой листвы по бетону. — Я… я, кажется, что-то слышал. Все мгновенно замерли, превратившись в неподвижные изваяния, насторожившись и пытаясь разглядеть хоть какое-то движение в непроглядной мгле снаружи. Они инстинктивно отошли к стенам, стараясь слиться с тенями и облупившейся краской, а Аня, воспользовавшись моментом, молча забрала прибор к себе, присев и крепко прижав его к груди, словно ребенка. Все прислушивались к пульсации собственной крови в ушах, пока Гоша, нервно косясь на Игоря, не выдал: — Ребят, а может, он опять врет? Как тогда? — его слова прозвучали как слабая попытка успокоить самого себя и вернуть ситуацию под контроль здравого смысла. Напряжение в холле достигло предела, и все грозно посмотрели на Игоря, чье воображение уже не раз заводило их в тупик. — Нет-нет-нет, я правду говорю, — его голос дрожал, пока он вжимался в стену, видя лица, полные подозрений и затаенной злобы. Паша недоверчиво и долго смотрел на него, вспоминая каждую ложь и каждую подставу, которую Игорь принес им за это бесконечное путешествие. — Ну тогда иди первым, — наконец отрезал Паша, и в этом приказе чувствовался холодный приговор, не подлежащий обжалованию. — П-почему я? — лицо Игоря вытянулось. — Ну ведь это ты что-то услышал, — логика Паши была проста и беспощадна, как удар приклада, лишая Игоря последних путей к отступлению. — Ну и что, — промямлил тот, но, встретившись с его тяжелым взглядом, беспомощно оглядел ребят, ища хоть каплю сочувствия, но находил лишь усталость и безразличие. Осознав, что остальные не собираются за него заступаться, он тяжело сглотнул, понимая: у него нет выбора. — Ладно… — наконец выдохнул он. — Т-тогда дай мне пистолет. Он протянул дрожащую руку, надеясь на это призрачное спасение, но пистолет в руке Паши вдруг резко качнулся и направился прямо на него, ставя точку в любых переговорах. — Пошел, — приказал Паша, коротко кивнув на выход, и Игорь, спотыкаясь, побрел к черному проему, за которым их ждала развязка, написанная еще двадцать семь лет назад. Тот аккуратно подходил к выходу, оглядываясь и буквально вжимая голову в плечи, ожидая удара из каждой тени, которую отбрасывали руины. Пригнувшись, он почти переступил порог, замирая на границе между зданием и мертвым городом, и спустя вечность, которая показалась ребятам часом, наконец бросил через плечо короткое: — Вроде тихо. Все следили за ним, боясь моргнуть, чувствуя, как адреналин жжет вены, подготавливая тела к рывку или смерти. Но вдруг, когда все взгляды были устремлены на улицу в ожидании спасения, в темноте прямо перед входом, на расстоянии каких-то двадцати метров, резко и ослепительно ярко вспыхнул свет. Аня не видела, что именно там произошло, пытаясь выглянуть из своего укрытия за выступом стены, как вдруг Настя выдохнула: — Черт, это же тот джип! — только и успела сказать она, прежде чем Леха схватил ее за плечи, с силой отводя от дверного проема, буквально вжимая в бетон. Ровно через секунду воздух разорвал противный свист множества выстрелов, слившийся в один непрерывный гул смерти, бьющей по цели. Все вскрикнули, и в этом хаосе было отчетливо слышно, как тело Игоря, прошитое пулями, с тяжелым, влажным звуком рухнуло на пороге, оставаясь там бездыханным куском плоти. — Бежим! — крикнул Паша, и этот крик стал сигналом к последнему, отчаянному рывку вглубь коридоров. Они тут же поднялись и побежали обратно к лестнице, но даже там их сопровождал непрекращающийся град выстрелов, выбивающий окна и крошащий стены вдоль их пути. Им пришлось пригибаться, чувствуя, как осколки стекла и штукатурки сыплются на головы, превращая их отступление в бег сквозь мясорубку. Все произошло слишком быстро: крики, свист пуль, запах пороха и озона, ранение Гоши и осознание, что все возможные импровизированные выходы были перекрыты решетками. В итоге они оказались загнаны в какой-то тупиковый кабинет в конце коридора, где Гоша, споткнувшись, повалился на пол с придушенным стоном боли. Кровь стремительно пропитывала его одежду, и Аня, упав рядом с ним, судорожно придерживала его за плечи, пытаясь утешить и зажать рану, пока он стремительно бледнел, теряя силы. Паша стоял у самого косяка дверного проема, вжимаясь в холодный, изъеденный сыростью бетон. Он пытался дышать через раз, стараясь уловить в мертвом безмолвии заброшенного здания КГБ хоть какой-то звук, и вскоре тишину разрезал сухой, отчетливый скрежет подошв по битому стеклу. Эти шаги, размеренные и пугающе спокойные, доносились со стороны той самой лестницы, по которой они только что бежали в надежде на спасение. Ребята переглядывались в полумраке кабинета, и в их глазах отражался первобытный ужас загнанных в угол существ, не знающих, откуда ждать окончательного удара. Гоша, лежащий на руках Ани, продолжал тихо мычать от невыносимой боли, и этот звук, перемешанный со свистом его рваного дыхания, давил на нервы сильнее, чем близость врага. Каждый шорох за дверью казался Ане предвестником конца, а время в этом пыльном архиве словно загустело, превращаясь в липкий, непроглядный кисель. Внезапно коридор, еще секунду назад бывший немым, наполнился глубоким, уверенным голосом: — Ну всё, мальчики и девочки, дальше бежать некуда, тут везде решетки, — слова эхом отразились от сводов, и в этой интонации сквозило ледяное торжество охотника, который наконец загнал добычу в капкан. Паша медленно сглотнул, чувствуя, как в горле встает сухой ком, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим, словно он пытался сопоставить этот голос с чем-то из своего недавнего и уже не такого далекого прошлого. — Кажется, я узнаю этот голос, — прошептал он, и его рука с пистолетом едва заметно дрогнула, когда осознание личности преследователя окончательно оформилось в его голове. — Я надеюсь, вы поняли, что я шутить не буду, — снова раздалось из коридора, и теперь в голосе звучала неприкрытая, выдержанная годами горечь. — Я этого момента двадцать семь лет ждал. Аня застыла, перестав чувствовать собственное тело, пока Гоша в приступе боли до хруста сжимал ее ладонь, пачкая пальцы теплой, еще не остывшей кровью. Она, конечно, узнала этот характерный тембр, эту специфическую манеру растягивать гласные и властную уверенность в каждом слоге с первой же секунды, и ее сердце пропустило удар, проваливаясь в бездну. В голове зашумело, а перед глазами поплыли образы: бочка с квасом, залитая солнцем площадь и тот самый Сергей, который смотрел на нее с яростным подозрением. Мысль о том, что этот человек пронес свою ненависть и жажду мести через десятилетия, казалась ей невозможной, за гранью человеческого понимания. Она медленно переглянулась с Пашей, и в его расширенных зрачках прочитала то же самое ледяное подтверждение — это был он, но время превратило его в нечто гораздо более опасное, чем просто госслужащий. — Что тебе от нас нужно? — крикнул Паша, стараясь, чтобы голос не сорвался, хотя он понимал, насколько жалко звучит этот вопрос в пустоте заброшенного архива. Повисла тяжелая, почти осязаемая пауза, во время которой было слышно только хриплое дыхание Гоши и далекий скрип старой рамы, качающейся на ветру. — Отдайте мне прибор для перемещения, — наконец донеслось из глубины коридора, и в этом требовании не было места для торга или сомнений. Ребята испуганно переглянулись, сжимаясь в комок у стены, а Аня все еще пребывала в ступоре, не в силах сопоставить того Сергея из прошлого с этим невидимым убийцей, стоящим за дверью. Она понимала, что он здесь, всего в нескольких метрах от нее, отделенный лишь тонким слоем гнилого дерева и бетона, и эта близость вызывала у нее тошнотворный приступ дежавю. — И ты нас всех отпустишь? — снова спросил Паша, пытаясь нащупать хотя бы призрачный шанс на спасение для друзей, чьи жизни теперь висели на волоске. — Ну разумеется, — последовал мгновенный ответ, но его интонация — странная, сухая, с едва уловимым оттенком издевки — не предвещала ничего хорошего. Гоша, чьи силы таяли на глазах, жалобно потянул Аню за рукав и указал слабеющей рукой на сумку с прибором, из последних сил выдавливая из себя нечто похожее на «отдайте, пожалуйста». Его лицо приобрело восковой оттенок, а на лбу выступил холодный пот, и он, казалось, был готов на всё, лишь бы прекратить эту пытку страхом и болью. — Он не отпустит нас, — прошипела Настя, округлив глаза и яростно качая головой, обращаясь ко всем сразу. — Вы видели, как он убил Игоря? — Даю вам минуту на размышление, — отрезал Костенко, и в его голосе прозвучал лязг металла, не оставляющий иллюзий. — Время пошло. Тишина в кабинете взорвалась внутренним напряжением, когда каждый начал лихорадочно искать выход из этой смертельной ловушки. — Попадешь в него? — тихо спросил Леха Пашу. — Нет-нет, вы чего! — Гоша окончательно запаниковал, его дыхание стало прерывистым и поверхностным, а в глазах застыли слезы. Паша на мгновение прикрыл глаза, просчитывая расстояние и траекторию, понимая, что в условиях темноты и ограниченного обзора задача становится почти невыполнимой. — Попасть, может, и попаду, но убить… нужно в голову. Здесь слишком далеко, — ответил он. — Если выстрелишь, тогда он нас точно всех убьет, — снова прошипела Настя. — У меня остался один патрон, — жестко отрезал Паша, и в его голосе прозвучала последняя, отчаянная решимость. — Если стрелять, то наверняка. Нужно подойти ближе. Паша перехватил пистолет поудобнее, чувствуя, как ладонь становится влажной от пота. Леха, сидевший на корточках рядом с бледным Гошей и оцепеневшей Аней, короткими рывками нервно рвал какую-то палку. Его глаза лихорадочно бегали по кабинету, выцепляя взглядом детали: массивные шкафы, тяжелые папки, узкие щели решеток на окнах. — Потяни время, — тихо произнес Леха, обращаясь к Паше и подаваясь чуть вперед, чтобы его слова не улетели в коридор к невидимому преследователю. Ему нужно было хотя бы несколько лишних минут, чтобы в его голове созрел хоть какой-то план спасения. Паша коротко кивнул, собираясь. Он набрал в легкие побольше пыльного воздуха заброшенного архива и крикнул в пустоту коридора, надеясь спровоцировать врага на разговор. — Зачем тебе прибор? — вопрос Паши ударился о стены, многократно отразившись эхом от пустых дверных проемов, и затих где-то в конце лестничного пролета. В ответ воцарилась тяжелая, липкая пауза, во время которой Аня слышала только частые, рваные удары собственного сердца, отдающиеся в кончиках пальцев. Ей казалось, что она физически ощущает присутствие Костенко там, за дверью — человека, который постарел на двадцать семь лет, но так и не смог отпустить ту роковую ночь. — Вы сломали мне жизнь! — внезапно выкрикнул голос в коридоре, и в этом крике было столько концентрированной боли и ярости, что Аня невольно вздрогнула. Голос Костенко вибрировал от ненависти, пронесенной сквозь десятилетия, превращаясь в нечеловеческий рык, заполнивший собой всё пространство здания. — Эта гребаная станция все-таки взорвалась… А меня обвинили: измена родине, все такое… — голос иронично изменился, в нем проскользнула зловещая ирония. — А я был ни при чем! — жестче отрезал он. — Все это была случайность. Этого… гребанного инженера Антонова отпустили. Аня зажмурилась, пока Гоша жалобно стонал, зарываясь лицом в ее куртку. Каждое слово Сергея было как удар хлыстом по ее и без того истерзанной душе, ведь она была там, она видела его молодым и полным веры в свою страну. — Он был «в плену у бандитов», — процитировал Костенко слова своего начальства, и в этом сухом цитировании слышалось всё презрение, которое он копил годами. — Которых я же и упустил. Снова повисла пауза, после чего последовало озлобленное, тихое бормотание, полное желчи обобщение, подводившее итог всей его исковерканной жизни: — Цирк… сраный цирк, а не страна… — Ты ничего не сможешь изменить! — крикнул Паша в ответ, и в его голосе прозвучала попытка продлить диалог. — Ошибаешься… — послышалась тихая, почти ласковая усмешка, от которой у Насти на руках выступили крупные мурашки. — Вы же изменили для меня. Ребята переглянулись в полумраке кабинета, понимая, что Костенко не просто хочет вернуть прибор — он хочет переписать свою судьбу, в которой они стали его палачами. Он стоял там, в коридоре, вооруженный до зубов и подкрепленный годами ожидания, и его терпение, казалось, окончательно подошло к концу. — Так всё. Время закончилось, — отрезал Костенко, и этот ледяной тон не оставлял больше места для переговоров или попыток потянуть драгоценные минуты. Леха действовал быстро, с той лихорадочной точностью, которая просыпается в человеке лишь на краю могилы. Он вытащил прибор из сумки, чувствуя его неестественный холод, и дрожащими пальцами пристроил пистолет Паши так, чтобы вороненая сталь ствола практически слилась с переплетением медных трубок и хаотичных проводов устройства. Это была безумная, отчаянная маскировка — расчет на то, что жадность Костенко пересилит его осторожность. Перед тем как выйти в коридор, чтобы якобы «отдать прибор», Леха замер на секунду, закрыв глаза и собирая в кулак остатки мужества. Он шумно выдохнул, повел плечом и сделал решительный шаг за пределы кабинета, навстречу тьме, тишине и человеку, который ждал их здесь почти тридцать лет. Аня смотрела, как его силуэт растворяется в сумраке дверного проема, и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной узел от звука голоса Сергея, который сухо скомандовал Лехе: «Иди сюда». Она не могла разобрать собственных чувств — в ее душе бушевал шторм из страха и вины перед призраком из прошлого, которым когда-то был этот офицер. Разум кричал, что у них нет иного пути, кроме как устранить этого озлобленного охотника, ставшего для них смертельной угрозой, но сердце всё равно ныло. Было невыносимо жаль, что та случайная встреча у бочки с квасом, тот мимолетный проблеск человечности превратились в эту кровавую охоту в руинах мертвого города. Паша, вжавшись виском в облупившуюся стену, вытягивал шею так сильно, что на ней вздулись жилы, стараясь рассмотреть хоть тень того, что происходило в коридоре. Он видел, как Леха медленно продвигается вперед, игнорируя резкие приказы Костенко остановиться, которые прозвучали трижды, нарастая в своей ярости. Леха шел напролом, сокращая дистанцию, стремясь подойти максимально близко, чтобы единственный патрон не ушел в пустоту. И ожидаемо, из-за непослушания тишину коридора разорвал сухой, хлесткий выстрел, заставивший пыль посыпаться с потолка. Настя тут же вскрикнула, ее голос сорвался на визг, и она рванулась было к выходу, но Паша грубо, почти жестоко перехватил ее на самом пороге, удерживая силой. Следом за первым хлопком раздался второй — более тяжелый и гулкий, узнаваемый звук единственного патрона из их пистолета. Настя всё же вырвалась из стальной хватки Паши, ведомая каким-то запредельным отчаянием, и бросилась в коридор, выкрикивая имя Лехи. Паша, выругавшись, кинулся вслед за ней, и Аня осталась в кабинете совершенно одна, оглушенная пульсацией собственной крови в ушах. Гоша в ее руках совсем затих, его тело стало пугающе легким и обмякшим, как у тряпичной куклы. Она часто, прерывисто дышала, лихорадочно хлопая его по бледным, холодным щекам и умоляя, ругая его, чтобы он не смел отключаться, не смел уходить во тьму. Качая его, как младенца, она шептала ему бессвязные слова утешения, пытаясь своим теплом согреть его остывающую кожу. Она жмурилась до боли в веках, когда из коридора донеслись звуки беспорядочной перестрелки — сухой треск автоматов и одиночные выстрелы пистолета, эхом разлетающиеся по этажам. Ее глаза мгновенно заслезились, а сердце пропустило удар, когда она услышала отчаянный, полный нечеловеческой муки крик Лехи, зовущего Настю. В этом крике было столько окончательной, невозвратной потери, что Аня сразу всё поняла. Она застыла в оцепенении, пока в кабинет не вбежал Паша — его глаза горели безумным огнем, лицо было серым от копоти и ужаса. Он присел рядом с ними, глядя на раненого Гошу с невыносимой смесью жалости и ледяной решимости, которая появляется у людей только тогда, когда терять уже нечего. Оглянувшись на дверь, за которой всё еще слышались отголоски боя, он заговорил: — Аня, нам надо бежать, — его голос был тверд, в нем не было места для споров. — Нельзя его бросать… — прошептала она, качая головой и еще крепче прижимая к себе Гошу, чье дыхание стало совсем незаметным. — Аня, — уже серьезней и жестче произнес Паша, с силой, не терпящей возражений, отцепляя ее пальцы от обмякшего тела. Она еще пару секунд сжимала Гошу напоследок, будто пытаясь вложить в это объятие всё свое прощание и всю свою вину, а затем встала, пошатываясь от слабости. Они выбежали из кабинета в коридор, заваленный обломками, и, не оглядываясь назад, направились в сторону завалов, про которые сказал Леха — их единственный и последний шанс. Они неслись по темным лабиринтам этажа, задыхаясь от едкой пыли и собственного страха, пока Паша лихорадочно не наткнулся на грубо заколоченный проем в стене. С силой он вырвал прибитые доски, обнажая узкий лаз, за которым чернел зев другого коридора. Они бежали, спотыкаясь о груды строительного мусора и куски арматуры, ведомые лишь инстинктом самосохранения, пока в конце тупика не увидели ржавую вертикальную лестницу, ведущую к спасительному люку на крышу. Паша с натугой рванул тяжелую крышку и, подсадив рукой Аню, помог ей выбраться наружу, где в лицо ударил холодный, пронзительно свежий воздух припятской ночи. Оглянувшись на мертвые очертания города и судорожно отдышавшись, они в смятении закрутили головами, пытаясь осознать, в какую сторону двигаться дальше. Паша, не давая ей ни секунды на раздумья, мертвой хваткой вцепился в ее руку и потянул вперед, к самому краю, где крыша обрывалась в пустоту над черными кронами разросшихся сосен. — Прыгаем на деревья, потом вниз, — выдохнул он, лихорадочно оценивая толщину веток и расстояние до земли. — Туда нельзя прыгать, мы разобьемся! — покачала головой Аня, глядя на шевелящиеся внизу тени ветвей, которые выглядели как острые пики, готовые пронзить их насквозь. — Другого выхода нет… — начал было Паша, но его голос мгновенно затих, перебитый чужим, властным окликом, от которого кровь застыла в жилах. — Эй! Отойдите от края! — приказ хлестнул по ним, как удар бича, заставляя обоих мгновенно замереть. Они резко обернулись. Костенко стоял у самого выхода на крышу, монументальный и непоколебимый, нацелив на них пистолет уверенным движением профессионала. Именно сейчас Аня впервые увидела его лицо при свете луны так близко: он был глубоко другим, повзрослевшим, с чертами, изрезанными морщинами жестокого опыта, а не тем офицером из 1986 года, которого она помнила. Она судорожно сглотнула, не смея шевельнуться, потому что весь мир вокруг внезапно перестал существовать — остались только его ледяные глаза и черное дуло, смотрящее ей в сердце. Сергей, не говоря больше ни слова, лишь властным жестом свободной руки поманил их к себе, приглашая сдаться на милость победителя. Но вдруг за спиной Костенко, из тени дверного проема, бесшумной тенью возник Гоша, который, казалось, должен был остаться в том кабинете навсегда. Он выглядел ужасно: бледный, пошатывающийся, он одной рукой судорожно придерживал кровоточащую рану на животе, а в другой сжимал тяжелую металлическую балку. Костенко, чей слух был отточен десятилетиями опасной службы, тут же профессионально почувствовал движение сзади и начал разворачиваться, но Гоша, собрав последние крохи жизни, успел нанести удар, выбив пистолет из его рук. Сергей не растерялся и мгновенно, с точностью, врезал кулаком по челюсти парня, а пока тот отходил, со звериной грацией выхватил из-за пояса нож и, прежде чем кто-то успел вскрикнуть, вонзил его в живот Гоши в тот самый момент, когда тот из последних сил крикнул им: «Бегите!». Аня и Паша с неописуемым ужасом наблюдали, как бывший кгбшник с методичной жестокостью наносит еще несколько быстрых ножевых ударов, и тело их друга бездыханно падает у его ног, окрашивая бетон крыши темным пятном. Паша, понимая, что это их единственный и последний шанс, рывком развернул Аню и снова схватил ее за руку, потянув к самому краю бездны. — Давай! — отрезал он, его лицо было искажено отчаянным усилием и осознанием принесенной жертвы. — Раз, два… — они слегка разогнались, чувствуя за спиной дыхание смерти, и одновременно прыгнули в пустоту на счет «три», навстречу хлестким объятиям деревьев. Было невыносимо больно, когда жесткие ветви били по ребрам и лицу, царапая руки, пока они, ломая сучья, сползали по стволу вниз, к твердой земле. Аня в самом конце полета неудачно приземлилась, всем весом рухнув на руку, и пронзительно, больно вскрикнула. Она зашипела, едва не заходясь в плаче от пульсирующей боли, которая ослепила ее на мгновение: — Больно… Боже, как больно… — Давай, Аня, скорей! — Паша, не теряя ни секунды, прихватил ее за здоровую руку и буквально вздернул с земли, принуждая бежать прочь от этого здания-склепа. Она стиснула зубы до скрежета, прижимая сломанную или вывихнутую конечность к груди, и максимально быстро, опираясь на Пашу, побежала вслед за ним. Слезы застилали глаза, мешая видеть дорогу, но страх перед человеком с ножом, оставшимся на крыше, гнал их вперед через заросли, прочь от мертвого города, оставив позади тела друзей и свою прежнюю жизнь. Они неслись по узким, заросшим тропам, едва различая дорогу в лунном мареве, а вслед им то и дело летели сухие, хлесткие хлопки коротких выстрелов. Костенко шел по их следу с упорством раненого зверя, не отставая ни на шаг, и звук его тяжелых шагов, казалось, впечатывался прямо в сознание Ани. Каждый рывок отзывался в ее руке невыносимой, электрической вспышкой боли; казалось, сустав окончательно вышел из паза, и это чувство инородности собственного тела доводило ее до нервного истощения. Всхлипывая от каждого толчка, она бежала вслепую, ведомая лишь железной хваткой Паши, пока перед ними не выросли массивные очертания заброшенного спортивного комплекса. Они ворвались внутрь, в звенящую пустоту коридоров, где эхо их бега мешалось со звуками преследования. По пути Аня заметила, как характер стрельбы изменился: вместо длинных очередей послышались редкие одиночные щелчки пистолета — он перешел на вторичное оружие, методично сокращая дистанцию. В конце концов, задыхаясь от нехватки кислорода, они влетели в огромное помещение бассейна, где тишина была настолько плотной, что ее можно было коснуться рукой. Увидев, что зал представляет собой помещение без запасных выходов, они метнулись было назад, но звук шагов Костенко уже раздавался в дверном проеме, отсекая путь к отступлению. В отчаянии они бросились вглубь, и Паша, не видя иного спасения, начал карабкаться по железным ступеням высокого трамплина, возвышающегося над пустой бетонной чашей. Аня лезла следом, срывая ногти о холодный металл и поминутно оглядываясь: она видела, как Сергей внизу с ругательством отбросил уже бесполезный пистолет и выхватил нож, лезвие которого хищно блеснуло в свете звезд. Они добрались до самой верхней платформы и замерли, наблюдая, как преследователь делает свой первый, тяжелый шаг на лестницу, начиная медленное восхождение. — Да никуда вы уже не денетесь… — выдохнул Костенко, и в его голосе слышалась предельная, вековая усталость человека, чей марафон наконец подходит к финалу. Он поднимался с тяжелой одышкой, периодически болезненно жмурясь, прижимая руку к груди; было заметно, что столкновения не прошли для него бесследно, и он тоже что-то повредил, став от этого еще более опасным и непредсказуемым. Аня смотрела на него, и в ее душе бушевал настоящий шторм: животный ужас перед убийцей мешался с воспоминанием о том молодом Сергее, который когда-то казался ей защитником. Она боялась встретиться с ним взглядом, боясь увидеть в этих глазах окончательную смерть своей последней надежды. Когда Костенко наконец ступил на ту же платформу, Паша, тяжело дыша, выставил перед собой прибор, предварительно скинув пустую сумку в бездну бассейна. — Ножик брось! — предупредил Паша, и его голос сорвался на высокой ноте, выражая предельную степень напряжения. Костенко лишь криво, обманчиво-по-доброму усмехнулся, медленно перекинув нож в руке так, чтобы рукоять была направлена в сторону ребят, словно приглашая их к честному бою. — Конечно, бери, — процедил он, продолжая наступать, сокращая пространство, пока между ними не осталось всего пара метров. — Еще шаг, и я его отпущу, — поставил ультиматум Паша, вытянув руку с прибором над зияющей пустотой бетонной чаши под трамплином. — А дальше что? Полетите? — Костенко остановился, и его взгляд, холодный и пронзительный, наконец перехватил глаза Ани. В этом взгляде столкнулись две эпохи: в его глазах она видела все двадцать семь лет его мучений, его изломанную судьбу и выжженную верность, которую он превратил в яд. А он смотрел на нее, возможно, видя в этой израненной девушке ту самую Аню из Москвы — потому что сейчас она выглядела точно так же, — чьи слова когда-то стали для него началом конца, и на мгновение в его зрачках промелькнуло что-то похожее на бесконечную скорбь. Либо она сама это придумала, для собственного успокоения. Пока они стояли в этом немом оцепенении, Паша, осознав, что переговоры бесполезны, принял единственное решение и с силой вдавил кнопку на приборе, запуская механизм перемещения. Воздух вокруг них мгновенно завибрировал, наполняясь гулом и озоновым треском, и все трое одновременно перевели взгляд на светящиеся индикаторы. Перед прыжком Паша мертвой хваткой вцепился в здоровую руку Ани, притягивая ее к себе, чтобы она находилась в зоне перемещения, но и Костенко, движимый последним порывом, быстро шагнул вперед. Он вцепился в корпус прибора, и это сопротивление на краю бездны заставило всех троих потерять равновесие, увлекая их в ослепительную вспышку перемещения прямо в момент падения. Мир взорвался ослепительной вспышкой, и Аня почувствовала знакомый, тошнотворный толчок в солнечное сплетение, который всегда сопровождал разрыв пространственно-временного континуума. Но на этот раз привычного жесткого приземления на бетон не последовало: вместо этого ее тело накрыла оглушительная, ледяная волна. Сознание не успело зафиксировать перемены, когда едкая, с сильным привкусом хлорки вода хлынула в легкие при судорожном вдохе, обжигая горло и нос. Аня тут же начала двигать конечностями, пытаясь вытолкнуть себя на поверхность, но поврежденная рука напомнила о себе, и каждое движение отзывалось в плече такой острой болью, что в глазах потемнело. Она уже начала терять координацию под тяжестью намокшей одежды, когда знакомая, крепкая рука Паши подхватила ее под мышки, силой вытягивая к свету. Они вынырнули, жадно хватая ртами воздух, перемешанный с влажным паром помещения, и поплыли к кафельному бортику вслед за Костенко, который преодолел дистанцию в несколько мощных гребков. Тот первым выбрался на сушу; он тяжело откашлялся, отплевываясь от хлорированной воды, и обернулся, мгновенно оценив беспомощность Ани. Не раздумывая, он присел на край, протягивая ладони, чтобы перехватить девушку из слабеющих рук Паши. Его движения были быстрее и увереннее: он буквально выдернул Аню из воды, как пушинку, и опустил на холодный кафель, пока Паша, шатаясь, выбирался следом. Все трое зашлись в мучительном кашле, избавляясь от хлорированной воды, пока Аня окончательно не повалилась на спину, чувствуя, как вода стекает с одежды, образуя холодную лужу. Прижимая покалеченную руку к груди, которую она окончательно разбередила во время борьбы в воде, она не в силах сдержаться начала прерывисто хныкать и шипеть сквозь зубы. — Что с рукой? — раздался над ней грубоватый, лишенный прежней ненависти, но всё такой же властный голос. — Не знаю… — быстро выдала она сквозь зубы, зажмуриваясь до цветных пятен и думая лишь о том, чтобы эта пульсирующая боль в суставе наконец прекратилась. Костенко, не спрашивая разрешения, присел около нее и быстро прощупал плечо пальцами, мгновенно определив характер травмы. — Вывих. Терпи, — коротко бросил он, и прежде чем Аня успела осознать его слова, он резко и профессионально дернул конечность, возвращая сустав на место. Тихий хруст утонул в ее коротком, сдавленном вскрике, который тут же сменился тупым, но уже терпимым нытьем; боль начала медленно отступать, оставляя после себя лишь жгучее тепло в мышцах. Паша, всё это время откашливающийся у бортика и мутными глазами наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как внутри него вскипает ярость, смешанная с недоверием. Решив воспользоваться моментом, пока Костенко закончил и сидел к нему полубоком, Паша вскочил на ноги и попытался напасть, надеясь сбить его с ног, но тот среагировал быстрее. Костенко уже успел привстать; он перехватил замахнувшуюся руку парня в воздухе, скрутил ее, развернул его и с силой прижал Пашу к холодной стене бассейна. Не давая ему опомниться, Сергей нанес короткий, профессиональный удар коленом точно в живот, отделавшись от него, как от назойливой мухи, мешающей под ногами. Паша согнулся пополам, воздух вышел из легких с хриплым свистом, и он упал на кафель, кряхтя и хватаясь за ребра, пока Костенко выпрямился, снимая с себя промокший бронежилет. — Мы что, уже там? — спросил Сергей, выпрямляясь в полный рост и жадно оглядывая изменившуюся обстановку: блестящий кафель, целые окна, абсолютная чистота. Аня присела на полу, дрожащими пальцами пытаясь стянуть с себя тяжелую, пропитанную водой куртку. — Вы чего делаете, окаянные?! — вдруг донеслось со стороны входа, разрушая тишину зала. К ним стремительно направлялась пожилая уборщица в синем халате, явно собиравшаяся закрывать смену и возмущенная нарушением порядка в такое время. — Спокойно, мать, — отрезал Костенко, его голос мгновенно приобрел ту стальную тональность, которая была у него в 86-м. Он наклонился к своему промокшему бронежилету, доставая из внутреннего кармана что-то. — КГБ СССР. Аня, облокотившись о стену, наблюдала за ним. Казалось, тот на глазах менял кожу: его плечи расправились, взгляд стал ледяным и чистым — он будто наконец вернулся домой, в ту единственную шкуру, где чувствовал себя правильно. — Какое КГБ, пьянь?! — возмутилась женщина, округлив глаза. — Я вас сейчас шваброй огрею. Но когда Костенко молча шагнул вперед и раскрыл удостоверение в знакомой красной корочке, она замерла на полуслове. — Полковник Игнатьев, — представился он чужим именем, чеканя каждое слово. — Нам бы посушиться.