Шёпот бархатных портьер

Удивительное место—театр. Столько эпох, трагедий, переживаний, смеха, отчаяния и драмы сосредоточено в одном месте. Конфликт не только героев, но и самих актеров здесь отнюдь не нов. Кажется: близкие люди, играющие с тобой не первую постановку, подающие впопыхах за кулисами реквизит, чтобы ты не пропустил свой выход. Что может случиться? Сплетни, клевета, конкуренция. Он слышал, что кто-то даже, как часто можно услышать о темной стороне балета, крошил битое стекло в обувь актера. Его попёрли из "Чертога" из-за смелости. Смелости сказать в глаза всю правду о коллегах, которые отнюдь не были униженными и оскорбленными, каких играли на сцене недавно. То были Мефестофель и Сатана: демоны, алчущие славы и жаждущие наживы. —Неудавшийся Робин Гуд. Очень забавно,-вздыхает светловолосый актер, сидя в центре сцены. Зал пуст, за кулисами тоже. Так тихо и спокойно здесь. Гоголь специально приходил заранее заявленной репетиции, чтобы побыть одному в такой приятной обстановке. Только ты, пустой огромный зал с багровыми бархатными креслами, 50 страниц текста. —Правду говорят, что горе от ума...-вздохнув, Николай переводит взгляд с дальних кресел на лежащую груду листов рядом с собой. Решая не вставать, он берёт их, открывая первый попавшийся лист.-Нужно бы свои слова повторить, если не хочу вылететь и отсюда. Так.. кхм-кхм... "И в многолюдстве —Я...-Николай нарочно дробит фразу, делая новый вдох перед каждой репликой. Голос стал более серьезным, в отличие от прошлых размышлений о своей участи.-...потерян. сам не свой..." —Не рви фразы. Гоголь дёргается, выронив бумаги из рук. Он оборачивается по сторонам. Пусто. —Что? Ответом ему служит красноречивое молчание. —Вы что-то сказали? И кто вы?-Гоголь пытается увидеть хоть где-то таинственного незнакомца. Откуда вообще был голос? И был ли взаправду? Обернувшись к кулисам позади себя, он приподнимается с деревянного пола сцены. Аккуратно прокрадывается к багровому занавесу, резко его одергивая и мысленно вздрагивая. Но увиденное поражает больше фантазий, которые его пугали ранее. Никого нет. И ничего нет. Откуда был голос? Он ведь ему не послышался? —Все по местам! Гоголь снова оборачивается, когда его оглушает звук открывшейся и хлопнувшей тут же старой массивной двери. Директор-постановщик, уж его он точно узнал. А тут и вся труппа актеров пришла. Кто-то даже нес реквизит. —Ключи от света где? Софиты почему не починили все ещё?! Гоголь? А вы что тут делаете?! —Прошу прощения,-извиняется актёр, избегая злого взгляда директора. Николай поспешно собирает свой сценарий, пока вокруг него суетятся товарищи, вытаскивающие на сцену из-за кулисы реквизит.-хотел... Порепетировать. Один. Директор оскалился. —Ну что ж, посмотрим на вашу репетицию. И учтите, если снова будете задевать кулисы при выходе... Ну, где часы? Долго мне ждать часы?! Пошевеливайтесь!

***

Что заставляло приходить его сюда раньше остальных? Может, чувство долга. Может, ему нравилось сидеть в огромном зале одному, но не чувствовать при этом одиночество? Может, здесь он чувствовал себя собой? Быть актером—это продать душу некому Высшему, Богу или Дьяволу—не суть. Это быть истощенным, когда играешь полного амбиций героя и улыбаться, когда у самого траур на душе. Это уметь все. Абсолютно всё. Всё чувствовать. Всё понимать. Всё пропускать через себя, отдавая публике не текст, а целую историю, изложенную не одной ранимой душой. Очень важен в такие моменты перерыв. И пока кто-то отлучился покурить или перекусить, Гоголь, попросив захватить ему чего-нибудь лёгкого, распластался по сцене. Горячая кожа приятно охлаждалась деревом сцены. Вверху были разноцветные прожекторы и огромная золоченая люстра. Глаза устало прикрылись. Благословенная тишина. В ней будто слышался стук собственного сердца. В последнее время он стал лучше играть. Это отметили и его товарищи, и даже директор. Он последовал тому странному совету из ниоткуда, и это действительно помогло ему звучать убедительнее. Пару моментов он потом вдумчиво перечитал и сам по-иному выставил смысловые акценты и паузы. —Гораздо лучше. Но на моменте с "Каретой" не визжите так. Все прекрасное тут же портит. Гоголь резко открыл глаза, встряхнув головой. В глазах сверкнул страх и настороженность. Уснул? Да не может быть. Опять этот голос. Это он,это точно он, точь-в-точь как на той репетиции. Нет, возможно один раз—послышалось. Бывает. Даже два если—и на старуху бывает проруха. Но в третий раз? Это либо болезнь, либо неудачный розыгрыш. —Какая карета... Какой к черту визг? Кто вы такой?! Где вы?! —Я не справочное бюро отвечать на такое количество вопросов. Холодный, насмешливый голос с нотками надменности был всюду и нигде. Это был истинный кошмар. Кошмар неизвестности. —Так на один хоть ответьте!-Коля чувствует взгляд, но не находит его источника. Это начинает изрядно злить. Дверь открывается, открывая взору Николая его друга. Он уже вернулся с перерыва и принес ему даже что-то поесть. Очень приятно. Да вот кусок в горло и не лезет отчего-то. —Ты с кем-то разговаривал?-спрашивает шатен, взяв с вешалки шляпу и забавы ради нацепив её. —А ты... Никого не слышал тут?-осторожно спрашивает Гоголь, оставаясь сидеть на полу и смотря на приятеля снизу вверх. Друг настороженно оглядел друга. —Тут, вроде, только мы. Какие могут быть ещё голоса? Блондин молчит, задумчиво вглядываясь в пустые сиденья первого ряда. Он ощущал незримое, странное присутствие нечто иного, неведомого им обоим. —Коль, ты какой-то уставший в последнее время. Может, отдохнёшь? А то так и до премьеры помереть недолго... —Возможно... Может и стоит отдохнуть.-вздыхает Николай, опуская плечи и чуть ссутуливаясь. —Может, в кабак заглянем? А, отличная мысль! Я знаю злачное местечко.-ободряюще говорит шатен, вешая обратно шляпу. Как-никак, а реквизит дорогой. А директору только дай повод полаять. Коля улыбается. То ли устало, то ли фальшиво. И уже хочет уйти за кулисы и взять свой сценарий, повторить злосчастный момент с "Каретой"—даже без голоса, чей бы он ни был, Николай знал, что там он очень грязно играет, и этот момент необходимо чистить. —Каморка на третьем этаже. Скоро... Коля снова дёргается. Это невозможно уже! —Ну, а это ты слышал, Мить? Митя в ответ непонимающе смотрит на него. Без слов, одним взглядом отвечает на заданный вопрос. Не слышал. Не чувствует. Не боится.

***

"Отрывисто." «Чётко. С расстановкой» „Резко, как выстрелы картечи.“ Кажется, из-за светлых волос Николая не видно, насколько он поседел за последние дни. Не было. Не было, не было, не было! Он мог поклясться чем угодно: не было в его сценарии этих ремарок! Это не его почерк, такой размашистый и витиеватый. И ни у кого в труппе подобного нет. А уж у директора и подавно. Красные, как багровая кровь, чернила на листах бумаги не позволяют отвести глаз. Сумасшествие. Если и этого не видит никто кроме него,это действительно помешательство. Но нет, эти надписи увидели и другие, когда случайно заглянули в его сценарий. Девушки даже пошутили, что ему "жёнушка играть помогает". —Театр—дело семейное.-ехидно кидают они, прежде чем выйти на сцену и оставить Гоголя в ещё большем замешательстве. Откуда?! Что это?! Кто это сделал?! В фарфоровом бокале молодой души кипят злость и страх, превращаясь в смертельный яд для актера. Ужасное самочувствие одолевало его в последние дни, несмотря на видные успехи. Хотя и вечно болела голова, он явно стал лучше двигаться в танце, хотя раньше страшно боялся этого момента. —Сегодня. Девять. Каморка на третьем этаже. Гоголь зажимает уши. Жмурит глаза, рвано дыша. Опять он. Снова он. Это уже точно не наваждение. Это реально. Лёгкие стали требовать больше воздуха. Холодный, торжествующий голос словно из-за спины насмехается над его положением прямо сейчас. —Изыди.-шепчет Гоголь, сжимая свои пряди и оседая на пол.—Уйди. тебя нет. Ты вымысел. —Если и вымысел, то наравне с таким же реальным,как и ты сам.-ядовитый голос словно проникает в сознание, не давая укрыться от него.—Каморка на третьем этаже. Девять. Сегодня. Николай чувствует, как внезапная неведомая тяжесть спа‌ла с груди, а разум прояснился. Он видит все немного расплывчато, но отчётливо слышит, что прямо сейчас его выход. Собрав силы в кулак, он выходит из-за кулис, тут же стараясь вернуться в обычный строй. И сам себе подивившись, он по-иному произносит реплики. Он не запоминал неведомые красные ремарки, не припоминал, рядом с какой фразой они вообще стояли. Но словно что-то неведомое заставляло его говорить по-другому. Ломало визгливую интонацию на уверенное и резкое "Карету мне, карету!" ...репетиция окончена. Театр скоро будет готовиться ко сну, последние декорации отнесли в комнаты, в гримёрной и костюмерной отдыхают приблуды для перевоплощений. Сторож, кажется, остался только внизу. Что-то не давало ему уйти. Какой-то страх, особый, неведомый ранее, сковал сердце юноши. Он не принадлежал сам себе. Гоголь стал нервным и робким, он не узнавал в этом поведении себя самого. Тяжело ступая по роскошной лестнице, он сворачивает влево, затем ещё влево. Тут всё менее нарядно и вычурно: деревянные полы не украшены коврами, а на дверях нет красивых табличек с ажурными номерами. Вот и она, злосчастная каморка. Поколебавшись несколько мгновений, Николай пересиливает себя и открывает резко дверь. Пустота. Это была какая-то затхлая гримерная: огромный комод с ящиками, украшения, приблуды для причёсок и грима. Пыльное, треснувшее зеркало было увенчано узорчатой, витиеватой окантовкой. Раскол шёл от самого верха стекла, рассекая острым, кривым шрамом отражающую поверхность до половины её высоты. Большие часы с маятником стояли у двери. Под большим слоем пыли и искусной паутины, на удивление, шли своим чередом стрелки. Они показывали без минуты девять. Николай шагает по небольшой комнате, нервно поправляя ворот белой рубашки. Снова стало душно. Он подошёл к зеркалу, пытаясь всмотреться в свое отражение. Посудив, что через завесу пыли он мало что видит, актер вытер рукавом небольшой участок стекла. Выглядел Гоголь, как оказалось, очень напряжённым и взволнованным. Часы пробили девять. Громко. Четко. Безжалостно. Вздрогнув, Николай обернулся вокруг. Один? Или не один? —Пунктуальность тебе к лицу. А глупый страх божия агнца лишь забавит. Голос доносился откуда-то из недр зеркала. Вернувшись быстро к нему и проигнорировав часть ехидной реплики, Гоголь всмотрелся в ровную гладь. Вначале не заметив ничего, он насторожился. Но стоило ему помотать головой, пытаясь придти от дурного сна, как страшное осознание пришло мгновенно: отражение не двинулось вслед за хозяином. Оно осталось на месте, расплывшись в оскале в ответ на изумлённое восклицание блондина. И уже спустя пару мгновений волосы в отражении заметно укоротились и потемнели, а взгляд голубых очей встретился с искрами глубоких, тёмных глаз. Алая радужка, не свойственная обычному человеку, напоминала злосчастные ремарки в сценарии. —Благодарю за визит. Сегодня чудесно играли, не чета обычным вашим кривляниям,-самодовольно говорит отражение, видя побледневшее от страха лицо актера.-И не стоит пытаться убежать. Я найду всюду вас, Николай. —Кто вы?-дрожащим голосом, наконец задаёт вопрос Гоголь. Но как бы ни старался скрыть свой страх перед неведомым гостем, встреча с которым не принесла бы радости никому, голос актера дрогнул, срываясь на нервный вскрик.-Кто Вы и что Вам от меня нужно?! Отражение бесстрастно хмыкнуло. —Фёдор Достоевский. Ваш... "коллега". Не стану утруждать своей драмой ваш уставший рассудок, и потому перейду к сути нашего позднего свидания... Как вам ваша роль? Вопрос застал Николая врасплох. Он поставил руки на края стола, чтобы иметь опору. Голова снова болела, а воздуха в пыльном помещении, казалось, было гораздо меньше, чем в других комнатах. —Хорошая... Я репетирую везде, где возможно, я горю этой ролью. Стараюсь играть изо всех сил... —...но это выходит довольно поверхностно, не так ли? Впервые прочитав сценарий, вы играли не Чацкого, а придворного шута. Какое неуважение к столь высокой роли! Драматичная пауза повисла всего на минуту. Отражение вновь продолжило моральную порку истерзанной молодой души. —Но, со свойственным мне благодушием, я не мог пройти мимо Вашей беды. Забавно было видеть, как вы всюду меня ищете, чертыхаясь и молясь одновременно. И все же послушно, подобно марионетке в кукольном театре, следуете моим советам...-надменная ухмылка разрезает бледное лицо говорящего.-Немудрено хорошо играть, когда тобой руководят. —Я хорошо и сам могу играть! И без ваших ремарок!-вспыхивает Николай, чем ещё больше раззадоривает собеседника. —Без моих ремарок ты—пустой сосуд.-голос становится леденящим кожу, замораживающим кровь в жилах.-Гордые, подобные тебе, не раз попадали в этот театр. Ничего не стоя, они возомнят о себе невесть что, а потом губят свои и чужие жизни из алчности и жестокости... —Довольно! Я не такой! —Ха. Не такой, значит... А какой же? Заключим соглашение: я сделаю из тебя совершенного актёра, от первой до последней строчки.Дам то, чего ты желаешь—внимание и славу, признание и почёт. Эту постановку запомнят как самую лучшую, она затмит все, что были ранее. Ты затмишь всех. Я дам тебе всё, чтобы очаровать зрителя, дам тебе играть, упиваясь его восхищением. Гоголь-Яновский будет самым узнаваемым актером своей эпохи. Триумф будет мгновенный и блестящий... Картина была слишком прекрасна. Неизвестно, откуда Федор выяснил о его слабостях, о том, чего ему не хватает, какого признания он хочет, но это было истинно так. Но... —Слишком красивая картинка.-хмыкает невесело блондин, смотря в отражение зеркала.-Но какая цена у этого богатства? Что Вы хотите от меня взамен? —Ты не такой дурак, каким кажешься на первый взгляд,-ухмыляется Достоевский, сверкая очами цвета граната.-Взамен ты дашь мне снова увидеть сцену. Почувствовать сшитый накануне камзол и увидеть аплодирующую публику. Николай замер. —Погодите... То есть, я должен... Нет, нет, нет! Пусть я умру здесь же, но не стать чьей-то игрушкой! Пусть бесславно, но свободно я буду жить! Пламенную речь оборвал резкий всплеск боли во всем теле, словно в Николая вонзили несколько кинжалов. Он покачнулся и упал бы, если бы не спасла его от этого заветная опора о стол дрожащими руками. Он не мог поднять тяжёлой головы и затуманенного взора, перед которым все плыло, но мог чувствовать всем телом, с какой царской надменностью и змеиной хитростью смотрят на него багровые глаза. —Всё так же фальшивишь, когда начинаешь злиться... О твоём согласии никто не просил. Ты уже давно не больше, чем оболочка, жалкая игрушка. Ты моя куколка в этом сценарии... Последнее, что помнит Николай—тяжелое падение на пыльный старый пол и презрительный холодный взгляд Достоевского. Сознание безжалостно его покинуло. Неизвестно, сколько он пробыл здесь, в забытьи: час, день, неделю ли? Но открыв тяжёлые очи и едва поднявшись на дрожащих ногах, он уже увидел своё собственное отражение. Растрёпанные светлые волосы, пыль и паутина на рубахе, длинные ресницы. Но тут же ужаснулся. Левый глаз предательски искрился гранатовым отливом, ужасно контрастируя со светлой голубизной второго глаза. —Нет... «—Да, куколка. Поздравляю с главной ролью.»

***

Два месяца пролетели как одна неделя. Особенно последние несколько дней, полные изматывающих репетиций, чисток отдельных эпизодов, новых ремарок в текстах. Николай играл, казалось, идеально. Двигался очень плавно и аристократично, речь стала гораздо чётче и ярче. Он был не Николаем на сцене, а, как уверяли товарищи, "действительно, Чацкий!" Но, как бы не противоречиво было, Николай будто растерял часть себя. Он стал забывать простые слова: пытаясь вспомнить название вещи, он несколько минут разъяснял её описание и рифмовал её название, отчего выходили порой забавные стишки, ушедшие на цитаты. Но некоторых зачастую это просто раздражало: слишком вжился в роль и надел карону, мол, "вот такой я умный, посмотрите на меня, я таких простых слов ваших не знаю, зато такое сложное знаю!" Цитаты, которые он легко бросал во время обычного разговора, порой были у месту, а иногда закончились уставшим "Коля, хватит, заигрался" или "скажи по-человечески". А он порой не мог. Не мог вспомнить слово или целое сочетание. А ещё он не мог вспомнить части своих дней. Утро, репетиция, забытье, репетиция, забытье, вечер, сон. Визит к другу, репетиция, забытье. Он не узнавал себя, а в зеркале зачастую, кроме своего отражения, он видел яркие черты иного лица, с которыми уже даже свыкся. Черты лица Федора всё ярче проявлялись: если в первую встречу это была серая дымка с горящими очами, то теперь это было вполне яркое отражение обычного человека. Казалось, что в сравнении с ним сам Николай был теперь серым отражением с потухшим взглядом. Кстати, о глазах. Что поразило Гоголя, так это то, что алый левый глаз людям был неинтересен: то ли слишком типичная картина, то ли изменений просто не заметили. —Хорошо сыграл сегодня,-говорит Достоевский, наблюдая из зеркала за актером, который от усталости опустил голову на столешницу трельяжа и молча лежал.-Когда резко сбежал с лестницы и перегнулся через перила, это было интересным решением. Но если на выступлении так решишь сделать, то будь аккуратен. —Какой-то ты подозрительно добрый и общительный,-приоткрыв голубой глаз и с недоверием глядя на собеседника, хмуро говорит блондин.-Приближение премьеры так куражит ум? Федор расплывается в самодовольной улыбке. —Хочешь сказать, что тебе не куражит? А как же трепет сердца перед выходом и редкие косые взгляды в зал и осознание того, что тебя слушают, затаив дыхание? —Ну... Мне интересно выступать и получать аплодисменты в конце выступления. Да. Да и, кажется, ты хотел помочь мне обрести знаменитое имя целой эпохи? —О, не сомневайся, твоя игра затмит всех прочих актеров. —Но меня пугает то, что ты не назначил цену, которой мне дастся эта слава.-серьезно спрашивает Гоголь, ожидая ответа. —И всё же ты не такой дурак, образ которого себе так упорно рисуешь,-ухмыляется Достоевский.-Я выдвинул своё требование. Мне нужно выйти на сцену и увидеть аплодирующую публику. —Хочешь завладеть моим сознанием и сам сыграть? В чём тогда был смысл меня муштровать ночами, чтобы я прочитал строку именно так, как угодно тебе? —О, нет, это было бы слишком просто. Да и совсем не интересно. Играй свою роль спокойно, а своё я заберу в нужный момент. —Ты так и не ответил на мой вопрос,-вздыхая, говорит актёр, осознавая, что ответа он так и не услышит. —Не ты ли говорил, что некая тайна порой интереснее ответа?-ухмыляется Достоевский.-Отдохни лучше, куколка. Скоро тебя ждёт триумф и моментальная слава...

***

—Идеально. Достоевский пожирает взглядом всего Николая, облаченного в белую тонкую рубашку, бежевые высокие штаны, атласную жилетку и черный фрак с новеньким черным цилиндром и тростью. —Застегни выше пуговицу. Вот так. Нет, верни. Да. Пусть так и будет... Идеально. —Налюбовался? Могу идти? Сердце Гоголя бьётся как птица в клетке. Тревожно и желанно выйти на сцену. Мандраж перед выступлением был не впервой, но этот... Он ощущался как-то по-особенному. Словно это выступление будет кардинально отличаться от всех предыдущих. —А ты так торопишься уйти?-на удивление, Федор улыбается не злобно или насмешливо. Кажется, впервые он это делает искренне.-А как же поцелуй на прощание? —А ты оставишь меня одного? А как же я сыграю сцену с лестницей без твоих ценных советов на ушко?-улыбается Николай, с игривым вызовом смотря в старое зеркало. —Оставить, чтобы ты испортил всю постановку? Неужели я такой дурак по-твоему?-улыбается Достоевский. В следующую минуту у Гоголя мутнеет в глазах. Через три он ощущает, как лежит на полу. Через пять минут он уже по обыкновению убирает свою чёлку, немного прикрывая левый глаз. «—Перчатки не забудь, куколка.» —Прекрати меня так называть.-поправив цилиндр, Коля смотрит в зеркало, насупившись. «—Хорошего выступления, куколка.» Улыбка расползается непроизвольно на собственных губах, и Николай берёт трость, выходя из каморки и закрывая за собой скрипящую дверь.

***

Суета за кулисами, музыка в оркестровой яме, аплодисменты зрителей. Голова идёт кругом, все мечутся туда-сюда, заносят и выносят вещи на сцену... Последнее действие. Ещё немного. «—Милый, ещё немного.» —Я не могу... Пелена..-шепчет Николай, опираясь на трость, чтобы не упасть.-Душно. «—Иди, твой выход. Я верю в тебя.» Николай не осознает, как и куда идёт. Только чувствует, как гордо выходит на сцену, как начинает читать очередной монолог... Возможно, прямо сейчас им полностью руководит Достоевский. Возможно, это его собственная игра. Но так ли это важно, если огромный зал смотрит только на него? Если все взгляды, уши и сердца отданы ему в это мгновение? Если эта волна восторга придает ему силу дальше играть? —Безумным вы меня прославили всем хором. Вы пра́вы: из огня тот выйдет невредим, Кто с вами день пробыть успеет, Подышит воздухом одним, И в нем рассудок уцелеет. Вон из Москвы! сюда я больше не ездок. Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету, Где оскорбленному есть чувству уголок!.. Карету мне, карету! Николай убегает прочь со сцены в смежный коридор, через который легко попадёт скоро за кулисы, слыша вслед речи актеров и восхищённые возгласы публики. «—Идеально. Великолепно, куколка.» —Спасибо, Федор.-тяжело дыша после бега, говорит Николай.-Спасибо... «—Отдышись. На поклон нужно идти с гордо поднятой головой; не важно, царь ты или каторжник.» Николай улыбается, слыша финальную фразу и шквал аплодисментов. Из-за кулис постепенно стекаются все актеры. Николай, как один из главных героев, выходит последним, становясь в центр сцены и кланяясь вместе со всеми. Зал стоя аплодирует. Это мне. Это я сыграл главную роль. Это я им так запомнился. «—Знаешь, как я умер? Я умер на сцене во время поклона.» У Николая всё внутри моментально холодеет. —Нет...-умоляюще шепчет он в страхе одними губами. «—Мне накрахмалили рубашку ядовитыми духами. Они выдержали всё выступление, а когда все вышли на сцену, я почувствовал резкий холод и жар одновременно с удушьем.» —Пётр Лиходеев!-выкрикнул вышедший вперёд артист, игравший Молчалина, для поклона. Каждый выходил на личный поклон. Одна из традиций этого театра. Вот вышла Лиза, за ней Софья... «—Я не увидел публики, аплодировавшей мне. А знаешь, кого я играл?» Знаю... Конечно знаю... Вот почему ты так держался за эту роль. И за меня. —Алексей Виторин! К вашим услугам, господа!-бодро выкрикивает Фамусов, собирая аплодисменты зрителей и низко кланяясь.-Спасибо вам всем! «—Ты отнюдь не дурак, Коля. И заслуживал бы, может быть, прожить долгую и счастливую жизнь...» Нет, остановись. Нет... Федор, стой! В глазах темнеет, рядом кто-то выходит на поклон. «—Я обещал тебе славы. Обещал, что имя Гоголь-Яновский будет самым узнаваемым? Что ты станешь театральным лицом эпохи? Так выходи же на поклон.» Он стоит как вкопанный, но затем ноги сами делают на несколько шагов назад. И к своему ужасу Николай не контролирует речь. Он не контролирует своего тела, своих мыслей. Ничего. —Фёдор Достоевский!-выкрикивает он громко и чётко. Прежде чем зал взрывается аплодисментами, он слышит громкий испуганный вздох актёров позади него. Поклон. Аристократичный, идеально театральный, изысканный. Николай чувствует, как резко защемило сердце. Нет. Нет! Это не может быть конец! —Умоляю...-шепчет одними губами блондин, но не успевает окончить фразы, будто его заставляют замолчать изнутри. «–Как ты говорил тогда? "Пусть я умру, но не стану чьей-то игрушкой"? —Хва.. тит... Сердце бьётся из последних сил. «–"Пусть бесславно, но свободно я буду жить"? Я получил свои овации публики. А теперь пришел момент тебе получить мировое признание и славу. Возможно, посмертную.» —Стой!-сиплый вздох срывается с бледных губ. Аплодисменты не смолкают, а лишь нарастают, словно зачарованные, люди находят силы хлопать снова и снова. Федор Достоевский вскидывает руки, к зрителям, гордо поднимая голову. —Запомните меня как Николая Гоголя-Яновского!-выкрикивает он.-Лучшего актера империи и самого правдивого пересмешника театра! Нет! Сердце разрывается. Не метафорически. Не гротескно. Оно разлетается внутри на миллиард осколков. «С триумфом, куколка. Прощай.» Гоголь-Яновский падает на авансцену. Холодный деревянный пол... Крик актеров и зрителей слился в многоголосый фальшивый хор. Прямо как на каждой репетиции, когда от жара после упорного труда холодит любой предмет... Глаза актера закрываются в последний раз. Это была лучшая постановка пьесы этого театра. И самое триумфальное прощание неизвестного актера.

‡

Николай Гоголь-Яновский погиб странно, это говорили все очевидцы и современники. Прочие актеры не могли оправиться от шока ещё долгие месяцы. Зрители с опаской обходили театр, сочиняя легенды о внезапно и трагично почившем, известнейшем теперь всему миру актёре. Сердце внутри буквально распалось. Не внутреннее кровотечение,не яд и не отравление. Не раны. Не болезнь. Ни один врач не мог дать объяснения, что стало причиной внезапной гибели молодого, подающего большие надежды, актера. Похоронили его на знаменитом кладбище, что по удаче находилось в паре улиц от театра. 1 апреля—траурный день в театре в честь Яновского. Представлений нет, и каждый год приходят на могилу множество людей. И неизвестно, кто из года в год приносит черную розу с алым,как багровая кровь или чернила, бантом.