Неозвученная жертва

Любовь? Это не про него. Любовь к человеку? Настоящая глупость. Любовь к Алисе? Шут морщится. Он не любит её. Он ненави... Нет, даже это слишком сильная эмоция. Но почему тогда её голос, звучащий за его шатром, заставляет его прислушиваться, будто ловя мелодию забытой песни? Алиса ворвалась в их спокойную жизнь и всполошила весь Цирк. Вернее, конечно, её притащил Пьеро, но... Шут плевать хотел на эту человеческую девчонку. Тогда отчего же так замирает сердце, когда она смеется над очередной выходкой Пьеро? Отчего когти впиваются в ладони, а едкая зависть разрушает душу, когда она ласково гладит Пьеро по маске? Шут не испытывает сильных эмоций к Алисе, но отчаянно жаждет ощутить на себе её нежные тёплые человеческие руки. Он зло смотрит на собственное отражение в своём шатре, почти наяву видя изящный женский силуэт рядом с собой, как её руки обвивают его шею, а не Пьеро. Как её губы шепчут его имя, а не чужое. Фантазия сладка, как яд. Люди отвратительны, но Алиса... Она становится его маленькой зависимостью. Шут поддразнивает её, зовёт в свой шатер, чтобы выпить кофе, и стискивает зубы, когда встречает понимающий взгляд Билетера. Что он может знать? Сам Шут понимает: это та пропасть, на которую он смотрел когда-то со стороны, — когда Колумбина выбирала Пьеро, а Арлекин варился в собственной бессильной зависти... Именно сейчас, глядя на Алису, Шут наконец понял. Второго такого приступа Пьеро они не переживут. Цирк разлетится в клочья, и на дне пропасти окажется всё, включая её. Пьеро, к сожалению, не единственный, кто вьется вокруг девчонки. Она, словно свет, манит его товарищей к себе, как мотыльков. Но Арлекин уделяет ей внимание слишком явно, чтобы подумать, что он действительно очарован ею. Метки, что он оставляет Алисе, на слишком заметных местах, комплименты, что он делает ей, слишком громкие, да и весь он какой-то... слишком. Шут понимает, что Арлекин лишь дразнит Пьеро. Понимает, но кипит от нерациональной ревности, отводя от них взгляд. Шут предостерегает Арлекина, просит быть аккуратнее, не доводить Пьеро до срыва, но всё, чего он действительно хочет — это нарычать на неуёмного парня и пообещать оторвать каждую его конечность, если он не прекратит касаться человеческой девчушки. Шут не позволяет себе этого, и напоминает своему отражению: люди мерзкие. Это не помогает. Алиса словно где-то над ними всеми, она в его сознании вообще никак не сопоставляется с людьми. Такая открытая, такая улыбчивая, такая живая... И этот потрясающий запах! Чёрт, Шут никогда не жаловался на самоконтроль, но рот сам по себе наполняется слюной всякий раз, когда она оказывается близко к нему. Она пахнет самыми спелыми фруктами, словно обещая самую сладкую кровь. И Шут с трудом сглатывает горчащую слюну, когда Алиса появляется с полузажившим укусом Пьеро между плечом и шеей. Он представляет, какой тонкой была её кожа под острыми зубами, почти чувствует, как легко она прокололась... Шут с лёгкой улыбкой извиняется перед гостьей и скрывается в своём шатре. Он ненавидит это состояние. Когда в один из дней становится особенно невыносимо, Шут проникает в небольшую квартирку Алисы. У Пьеро представление, так что это один из редких моментов, когда девушка остаётся без его пристального внимания. Она спит так сладко, что некоторое время Шут просто рассматривает её. Он убеждает сам себя, что постоит так ещё немного, а потом уйдёт. Оттого более непонятно становится, в какой момент он оказывается на её кровати, мягко перебирающим острыми когтями её волосы. Алиса поворачивается к нему внезапно, и Шут замирает, решив, что она проснулась. Но девушка лишь прижимается к нему, словно это самое естественное на свете действие. Его сердце пропускает удар. Он неуверенно приобнимает её и наслаждается теплом её тела. Люди мерзкие, но точно не Алиса. — Ты уже вернулся, Пьеро? — сонно бормочет она, пряча лицо на его груди. Вот он — выбор. Солгать. Притвориться. Украсть этот миг. Его сердце колотится, как пойманная птица. Он мог бы... Он так хочет... Но он вспоминает глаза Пьеро после Колумбины — пустые, мёртвые. Вспоминает, как сам собирал осколки того Пьеро по крупицам. Нет. Не снова. Шут подавляет рычание, зарождающееся в груди. Он не имеет на это права, но ревность жжёт изнутри. Он замирает, превращаясь в статую. Шут хладнокровен, но сейчас он горит этой девушкой. Алиса засыпает снова, не дождавшись ответа, и Шут остаётся наедине с этим душащим ворохом эмоций. Он отчаянно жаждет уткнуться в её шею, жадно вдохнуть сладкий запах её крови. Она словно поет для него, только для него. Чудесный самообман. Он не целует её в макушку, как мечтал. Вместо этого он лишь прикладывает холодные губы к собственным костяшкам, скрытым перчаткой, подавляя желания. Он растворяется в ночи ровно по часам, не собираясь пересекаться с Пьеро в её квартире, и появляется на пороге у Билетера. — Я не могу смотреть на себя, — в отчаянии скулит Шут, жадно глядя в зеркала. Каждое из них лжёт. Показывает ему возможного Шута — того, кто смеет протянуть руку, кто отваживается занять место рядом. Того, кто разрушает всё. — Это отвратительно, — рычит он, разбивая каждое чёртово зеркало, и Билетер позволяет ему это. Шут давит на стекло, скрежеща когтями, чувствуя, как трещины бегут не только по зеркалу, но и по той версии реальности, которую он лелеял в душе и которую должен был уничтожить. Разбивая зеркала, он словно стирает все альтернативные реальности, где он был счастлив. Оставляет только одну — где он в тени. Они с Билетером потом ещё долго сидят рядом, смакуя горчащее эспрессо. Они не разговаривают, но Шут успокаивается. Когда на следующий день Алиса вновь появляется в их Цирке в сопровождении Пьеро, Шут видит во взгляде товарища тот же огонь, что был в его глазах, когда перед ним была Колумбина. Это заставляет грустно усмехнуться. В груди Шута болью отзывается признание. Он любит её. Любит настолько сильно, что готов стать для неё просто фоном. И тогда Шут отступает. Он отдаёт ей и Пьеро их же собственное счастье, которое он не смеет расколоть своей любовью. Им не нужно повторение. Ему вполне достаточно знать, что в этот раз история может закончиться иначе.