Там, где не было меня

Дождь не заботится о планах людей. Он стирает набросанные мелом границы игр, размывает следы на пешеходных переходах, сбивает лепестки с только что распустившихся цветов. Он приходил, когда его не ждали, и смывал хрупкие людские конструкции, оставляя после себя чистую, мокрую гладь — идеальную поверхность для новых надписей. И никто, даже сам дождь, не знает, где та грань, после которой очищение становится уничтожением. Портленд. Штат Орегон. — Да, мам, уже иду. Погода ужасная, у меня носки промокли до невозможного. Еле разборчиво в шуме проливного дождя возмутился Тони, возвращаясь со школы. Он не шел — его проносило сквозь водяную стену, не щадящую никого на своем пути. Тропинка, петляющая вдоль трассы, превратилась в глиняный поток, хлюпающий под кроссовками с каждым шагом, будто земля пыталась засосать его навсегда. Это неприятное ощущение было далеко не тем, что тревожило парня больше всего. Ему чудилось, что за рёвом дождя теряется ритмичный, чуждый шаг, который прекращался, стоило ему обернуться. Чувство незащищенности преобладало и накрывало всем существом. Лес по правую сторону был не убежищем, а чёрной, дышащей массой. Стволы теряли очертания, растворяясь в серой мути, и только мокрая хвоя, сбитая ливнем, источала горький, гнилостный запах — аромат разложения, столь знакомый этой осенью. Дождь не падал отдельными каплями — он был сплошным, низвергающимся полотном, которое колотило по капюшону шелестящим ударом, стекало за воротник ледяными ручейками и застилало глаза водяной пеленой. Мир сузился до размеров этой тропинки:до собственных коротких, учащённых вздохов, до тяжести портфеля, превратившегося в гирю. Иногда ветер налетал со стороны леса, заставляя деревья сгибаться в униженном поклоне, и тогда с ветвей обрушивались целые каскады накопленной влаги, хлестая его сбоку, как будто сама чаща пыталась его спугнуть, вытолкнуть на открытое пространство. А над этим всем — небо. Не небо, а бесконечная, серая пустота, угнетающая сверху своим невозмутимым величием. Красота этой сцены была красотой заброшенности, красотой конца: мир, тщательно промытый до стерильного, леденящего блеска, в котором не оставалось места ни для чьих планов. Только дорога, только лес, только дождь. И он — маленький сбой в этом однообразном ритме, точка сопротивления, промокшая насквозь. С волос стекала вода и безобразно падала на его без эмоциональный лик, от проливного ливня лёгкая осенняя куртка уже никак не спасала. Кто же знал, что день, начавшийся так обычно к вечеру превратится в кошмар наяву. — Разве я не говорила тебе одеваться потеплее? Думаешь осень кончается и можно одеваться так, будто лето на дворе? И вправду. Не стоило надеяться на поощрение погоды. В этом году осень в США выдалась никудышной. Как и весь переезд Тони с мамой из Кореи в Штаты. Страна встретила их маленькую семью далеко не с распростертыми объятиями: ужасные погодные условия, одноклассники, не дающие покоя Тони, скупые работодатели, благодаря коим его маме не удается заработать даже на свои потребности, не говоря уже и о сыне. Радовало лишь то, что произошла долгожданная смена обстановки — они наконец сбежали с места, где им не были рады. — Я тебя понял. Давай пока, плохо слышно. Он грубо сунул телефон в карман. Голос матери, Эмбер, всегда звучал так — будто она разговаривала не с сыном, а отчитывала нерадивого стажёра на своей нелюбимой работе. Тони продолжил суровый путь домой, у него неплохо получалось кое-как обходить места с большими лужами, но состояние его носков и обуви говорят об обратном. Несмотря на все это, сегодняшний день прошел относительно лучше, чем все остальные. Посещаемость в школе сильно снизилась перед каникулами, а меньше людей - меньше обзываний в его сторону. Американские подростки довольно искусны в плане расистских высказываний, но Тони успел свыкнуться с этим и просто не обращать на это внимание. Хотя бы иногда. Школьное время было бы сущим адом, не будь у Тони нового друга, с которым они нашли общий язык совершенно случайно, когда корейский учитель по математике впервые ругнулся на родном языке, в классе послышались лишь два смешка, после которых парни обернулись друг на друга. Это был первый раз, когда Тони улыбнулся, сидя за школьной партой. Тот парень - Натаниэль Кан - относился к той категории мигрантов, которому, в отличии от Тони удавалось находить немой контакт с остальными ребятами. Нейт почти всю жизнь прожил в Корее, но по семейным обстоятельствам его семье пришлось сменить место проживания, а точнее вернуть его, ведь он провел первые годы жизни в Портленде. Если бы не Нейт, Тони молил бы об окончании учебного года и мечтал бы скорее уехать в очередное новое место так же быстро как и приобрел его. Рядом с Нейтом было хотя бы спокойно, не говоря уже о том, что они очень весело проводили время вместе. С самых первых дней приезда в Портленд Тони пришлось совсем распрощаться со своим родным языком и разговаривать на нем только дома, и то не часто, ибо отношения с мамой давно застыли в формальной вежливости. С Нейтом все было по-другому. Тони давно не помнил, кто-то к нему относился также даже в Корее. Совместные времяпровождения на перемене, прогулки после школы,хоть и не частые. Это было похоже на то, как если бы ты всю жизнь слышал музыку сквозь толстую стену, а потом внезапно нашёл другого, кто слышит её так же. И стена между вами становилась тонкой как бумага. Школьные годы у обоих ассоциировались с чем-то неприятным. Но, главное, они наконец нашли друг друга. Главное, они теперь есть друг у друга. Наконец дойдя до дома, первым делом Тони проверяет наличие включённого света на их этаже, ведь окна с улицы расположены в гостиной, где Эмбер чаще всего проводит время. Не увидев освещенного окна улыбка расцвела на его лице, ведь это значило, что мама будет работать до самого позднего вечера, ибо по другим причинам квартиру она не покидала, что очень странно. Тони в подробности асоциального поведения мамы не вдавался, ему это было совсем не интересно. Всю дорогу он провел в размышлениях об идеях своих рисунков. Рисование - его главное хобби. То, чем он живет, то, что всегда так ему помогает, то, что он готов делать до конца своей бессмысленной жизни. Больше всего ему нравилось рисовать на свежем воздухе. Запечатление на странице блокнота каких-нибудь видов с окна точно бы не сравнялись с живым взором на природу, местности, улицы. Ведь чувствуется вложение души в рисунок, нарисованный с «отпечатками» самого внешнего мира. Не зря одним из его любимых рисунков является тот, что он нарисовал прям перед началом дождя: пару небесных слез засеяли поверхность бумаги, и вдыхая аромат этой страницы Тони чувствовал тот самый приятный и свежий запах . Реже он рисовал что-то живописное, а чаще всего то, какое чувство впечатлило его больше всего в тот или иной день. Например, сегодня день ощущался довольно нестабильным, что объяснялось такими резкими сменами в погоде. Но, было кое-что, что не давало ему покоя, ведь ему кажется, что за ним кто-то следил. Такое неприятное и липкое ощущение, как будто холодное пятно на спине, которое не согреть. И ведь, оборачиваясь никак не удавалось поймать преследователя с поличным. Да и факт существования этого преследователя был недоказуем и это сильно тревожило парня. Не утруждая себя в смене одежды с школьной на домашнюю, Тони тут же принялся за отражением новых неизведанных ощущений на листе бумаги. Это был его собственный способ справиться со своими угнетающими мыслями. Он сел за стол, чувствуя, как мокрая ткань пиджака холодит спину, и достал чёрный карандаш. Он водил им по бумаге с такой силой, что графит крошился, а на пальцах оставалась металлическая пыль. Он торопился зафиксировать чувство, пока его не смыло, как следы на тротуаре. Парню хотелось точь-в-точь запечатлеть на блокноте то, что он чувствовал именно сейчас. Ему как будто глаза затмила некая пелена, но не ярости или отчаяния. Он просто не понимал что происходит, такое с ним впервые, а ведь ощущение взгляда до сих пор остается, будто не покидало его с приходом домой вовсе. Казалось бы, тут он должен чувствовать себя в безопасности, но как же он ошибался… На помятом листе блокнота, под жёлтым светом лампы, проступал призрачный мир, рождённый чёрным графитом. В самом сердце этого мрака, неряшливыми и рваными штрихами, будто вырванными из грудной клетки, была выведена его собственная фигура. Черты лица отсутствовали, оставив лишь контур пустоты, одетый в мокрый школьный пиджак. Из-под ног этого бесплотного мальчика изливалась, растекалась и дышала тень. Она не повторяла его форму — она пожирала её. Выполненная яростной, густой штриховкой, она превращалась в аморфное, пульсирующее чудовище с расплывчатыми, колеблющимися границами. Это была тьма, отброшенная не телом, а самой душой; преследователь, проступивший сквозь бумагу изнутри. Графит здесь был втёрт с такой силой, что бумага лоснилась, превратившись в зеркало бездны, которое поглощало свет лампы и не отдавало ничего взамен. Закончив, Тони уронил карандаш. Внезапная тишина оглушила. Он встал, чтобы наконец снять мокрую одежду, и невольно взглянул в окно — чёрный квадрат, в котором едва угадывалось отражение комнаты и его собственная бледная маска. И тогда он увидел. Напротив, в окне темного здания, этажом выше — крохотную оранжевую точку. Точку, которая вспыхнула и погасла, будто кто-то, стоя в темноте чужой квартиры, затянулся сигаретой. И наблюдал. Ледяная волна прокатилась по спине. Он резко дёрнул за шнур жалюзи, но образ уже впитался в сознание: пульсирующая тень на бумаге и эта одинокая, горящая точка во тьме. Теперь у его страха было два глаза. Один — на рисунке. Другой — в реальном мире, который оказался ненамного уютнее графитового отродья.