Объект №12

Библиотека пахла старыми переплётами и пылью. И ещё — едва уловимым напряжением, висящим между двумя столиками в углу, где теперь постоянно сидел Олли, и тем самым, у окна, где Кими пытался зубрить стихи. Они уточнили, все ли в силе, без слов, просто кивками друг другу за партой. И вот, наконец-то наступила большая часовая перемена. Кими пришёл первым. Он разложил перед собой учебник истории, конспект Олли (идеальный, разумеется) и свой собственный, испещрённый пометками на полях, где факты соседствовали с эмоциональными комментариями: «странное решение», «чем только думали?», «за что боролись?». Он нервно постукивал ручкой по столу, пока не увидел, как дверь тихо открывается и в проём входит Оливер своей аккуратной поступательной походкой, словно летя над полом. Берман сел напротив. Он выглядел сосредоточенно-нейтральным, но щелканье пальцами выдавало небольшое напряжение. — Привет, — тихо поприветствовал Кими, чувствуя, как голос садится. Тут же спохватился: половину дня они просидели вместе за партой и уже здоровались на первом уроке. Захотелось ударить себя по лицу. — Привет, — кивнул Олли, копаясь в рюкзаке. — Спасибо, что предложил. Я… в датах запутался. Реформы Александра II и контрреформы Александра III у меня в голове в одну кучу. — Это нормально, — Кими с облегчением отметил, что речь идёт о конкретной проблеме, а не о всём курсе. — Главное понять причинно-следственные связи. Там ведь не просто «отменил крепостное право». Важно почему именно тогда, к чему это привело и почему потом всё попытались закрутить обратно. Он открыл учебник и начал объяснять. Сначала робко, с оглядкой на реакцию. Но Оливер слушал слишком внимательно. Кими не помнил, чтобы кто-либо когда-либо внимал его сбивчивым объяснениям с таким молчаливым энтузиазмом. Не перебивая, не проверяя телефон. Его взгляд был прикован то к учебнику, то к губам Кими, ловящим каждое слово. Он правда старался разобраться и запомнить как можно больше. Кими это заставило вспомнить, что он невероятно любил говорить об профильном предмете. — Видишь, — Кими провёл пальцем по строчкам, — Александр II дал людям глоток свободы. Суд присяжных, земства, университетский устав. Но любое ослабление контроля… — он запнулся, поймав на себе взгляд Бермана. Взгляд был слишком понимающим. Кими сглотнул и продолжил, уже тише: — …оно рождает хаос. Непредсказуемость. Люди начинают думать, что им можно больше. Что они имеют право на… на личную жизнь, которую никто не должен разбирать по косточкам. Он сказал это, глядя прямо в учебник, но щёки его предательски вспыхнули. В комнате стало тихо. Слышно было, как за окном шуршат опавшие листья. Кими хотел, чтобы Оливер первый сказал что-то, что разрушит тишину. — И тогда приходит Александр III, — медленно, чётко подхватил он, словно услышав мысли. Его голос был низким, осторожным: он надеялся, что правильно подбирал слова и не делал фактических ошибок. — И говорит: «Нет. Порядок превыше всего. Наблюдение, контроль, жёсткие рамки. Чтобы никто не вышел за дозволенное. Чтобы не было… болезненных последствий от излишней свободы». Они оба смотрели на одну и ту же страницу, но видели разное. Кими видел абзац про «усиление полицейского надзора», а Оливер — свою тетрадь с колонками «Паттерны стресса». — И что вышло, а? — спросил Кими тоном терпеливого учителя, подталкивающего талантливого ученика к ответу. — Вышло, что контроль задавил и хорошее тоже, — тихо ответил Оливер, отводя глаза. — Запретили хорошие книги, задушили инициативу. Страх вернулся. Только теперь он был… системным. Официальным. От него нельзя было уйти. Это было хуже. — Хуже, чем хаос? — Кими приподнял бровь. Он наслаждался тем, как теряется одноклассник в своих думах. Он видел, как мысли Оливера все дальше отходили от учебника истории. — Хаос для многих является определением жизни, — сказал Олли, судорожно выдыхая воздух. — Непредсказуемое, часто болезненное, иногда. Но живое. А система контроля… она консервирует и не даёт развиться. Убивает, чтобы сохранить. Оставляет только видимость жизни. Он замолчал, сжав руки на столе. Кими смотрел на его белые костяшки. С долей любопытства и неправильной нежности он заметил не гореаналитика, а человека, который боялся своей же системы, который понял, что она смертельна. Хоть и пришлось заставить его это понять через учебник истории. — Так что же тогда нужно? — Кими сам не понял, о чём спрашивает: о России XIX века или о них. Ему казалось, что ещё немного, и он зайдет слишком далеко в этом завуалированном под подготовку к опросу диалоге. Но видеть практически напуганное и потерянное лицо Оливера, у которого однозначно ломалась выстроенная система внутри, было в разы слаще, чем в рамках адекватности. — Равновесие, наверное, — Оливер поднял на него взгляд. В его темных глазах не было готового ответа. Была усталая, искренняя неуверенность. — Не подавлять всё подряд, но и не пускать на самотёк. Видеть… — он запнулся, ища нужное слово, — видеть не для того, чтобы контролировать. А для того, чтобы вовремя… — Подставить плечо? — рискнул Кими и тут же прикусил губу. Ему одновременно нравился и пугал долгий зрительный контакт, живое выражение лица Оливера и собственное торжество над сломлением этой системы. — …вовремя отодвинуть стул, чтобы не задели, — закончил Олли свой ход мыслей, и уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Кими фыркнул. Напряжение спало, сменившись странной, тёплой усталостью. Он потянулся и нечаянно задел свою ручку — ту самую, чёрную, гелевую, оставленную Оливером когда-то на его парте. Она упала на пол и покатилась под стол. Они наклонились одновременно. Столкнулись лбами. Тихо, не больно. Замерли, скрючившись в нелепой позе под столом, в пыльном полумраке. Так близко, что Кими видел каждую пушистую ресницу на опущенных веках Оливера, веснушки у висков, мелкую царапину на щеке. Чувствовал его тёплое, сбивчивое дыхание. — Прости, — одновременно выдохнули они оба и отпрянули, как ошпаренные. Берман первым протянул руку, подобрал ручку и молча вернул её. Его пальцы на секунду коснулись ладони Кими. Прикосновение было быстрым, мимолетным и совершенно не цепляющим. Только через секунду мозг додумал электрический разряд и сакральность момента. Олли кивнул, пытаясь сдержать проступающую медленно улыбку, откашлялся и начал быстро собирать свои вещи. Звонок на урок должен был прозвучать с минуту на минуту. — Спасибо, — пролепетал Кими, пряча руку под столом, как будто прикосновение можно было спрятать. — То есть… за компанию. Блять, Берман, ты меня понял. — Спасибо тебе, — сказал он уже стоя, глядя куда-то поверх головы Кими. — Было… очень понятно. Он повернулся и почти бегом направился к выходу, оставив Кими одного с учебником, с датами и кристально ясным пониманием: они только что говорили не об истории. Ни секунды. И когда через урок на тесте по истории Оливер уверенно вывел в письменном ответе на вопрос: «Причины контрреформ» слова «Страх правящей элиты перед последствиями собственной либерализации и неспособность отличать живой хаос роста от разрушительного хаоса распада», — Кими не смог сдержать улыбки. «А к какому хаосу мы относимся?»

***

Пятница, две недели спустя после их «урока истории». Начало рано темнеть. Одиннадцатиклассников, словно издеваясь, заставили временно учиться во вторую смену. Домой приходилось уходить после семи вечера, когда школа почти пустовала. С ними параллельно учился такой же бедный седьмой класс — только у них из всей школы поменялось расписание, в котором последний урок был последним и для притихшей школы. Кими неспешно шагал в сторону лестницы из кабинета биологии и прокручивал прошедшие недели в памяти. Все проходило слишком гладко: одни хорошие оценки, стабильный отдых, редкие разговоры на большой перемене с Оливером о пройденных параграфах. Домашние работы по непрофильным предметам приходили по вечерам с неизменной стабильностью, а к конфетам в зеленой обертке в качестве благодарности добавилась помощь на частых тестах по обществознанию и истории (оказывается, Берман терпеть их не мог) и помощь со списыванием (Оливер делал это ужасно!). Они каждый день здоровались в школе. Всё держалось в зыбком равновесии молчаливого сотрудничества. Пустой главный коридор на втором этаже, недалеко от выхода освещался только синими гирляндами на окнах — только ноябрь начинался, а их уже развесили. В далеке, на лестничной площадке, он увидел знакомую спину Оливера. Он стоял посреди коридора и что-то усердно печатал в телефоне. Весь день он выглядел уставшим до предела, темнее обычного, и Кими на мгновение задержал взгляд, поймав себя на странном желании просто спросить, все ли у него хорошо и нужна ли помощь. И в момент, когда Оливер собрался идти дальше, из-за угла, с диким визгом выбежала стайка семиклассников, которых наконец отпустили с урока. Их было человек пять, и каждый несся сломя голову к лестнице, совершенно отключив периферическое зрение. Самый усердствующий в этом, высокий мальчуган в ярко-синей рубашке, орал что-то вроде «подвинься» или «берегись!». Он задел Оливера крупным плечом и не заметил, пробежав мимо. Но неготовый к такому Берман, до сих пор рассматривающий экран телефона, рисковал не устоять. Это было не сильное столкновение, но телефон выскользнул из пальцев Оливера и упал на пол. Но главное — его равновесие, и так висевшее на волоске усталости, было безжалостно нарушено. Оливер сделал неловкий, заплетающийся шаг назад, пытаясь восстановить центр тяжести, но подошва его кроссовка встретила идеально отполированный мрамор пола в месте, где его только что вымыли. Нога поехала вперёд с дурацкой, неконтролируемой скоростью. Весь его мир сузился до ощущения опоры, исчезающей из-под ног. Он упал тяжело, по-медвежьи неуклюже, с глухим стуком тела о камень. Портфель грохнулся рядом, из него вывалились тетради, белые листы конспектов веером расползлись по мокрому полу. Он приземлился на бок, приняв основной удар локтем и ребром, и от этой вспышки белой, оглушающей боли у него перехватило дыхание. На секунду воцарилась тишина. Даже подоспевший остаток семиклассников замер, испуганно глазея на большого свалившегося парня. Потом один из них тихо хихикнул. Берман лежал, свернувшись калачиком вокруг боли, его охватило волной жгучего, всепоглощающего стыда, который был в тысячу раз острее физической боли. Он провалился. Провалился публично, глупо, по-детски. Все его системы, весь его контроль, вся его аналитическая надстройка — всё это разлетелось в прах от одного толчка ребёнка и мокрого пола. Он не мог пошевелиться, не столько из-за боли, сколько из-то этого парализующего унижения. Он чувствовал, как это падение способно добить и так хрупкое состояние. И тут в его поле зрения, сверху, вошла пара знакомых кроссовок. Он знал эти кроссовки, достаточно часто видел их под партой. Кими стоял над ним. Его лицо оказалось не насмешливым и не паникующим, скорее сосредоточенным и немного бледным. Он опустился на корточки, но не слишком близко, оставляя пространство. — Берман, — его голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая фоновый гул. — Ты в сознании? Голову не ударил? Олли смог только покачать головой, закусив губу, чтобы не издать ни звука. Глаза его были широко открыты, в них читался чистый, животный ужас от происходящего. — Эй, — Кими обернулся к семиклассниками. Часть уже давно прошла мимо, но другие хотели увидеть, чем все закончится. В голосе старшеклассника появились стальные нотки, которых Олли никогда не слышал. — Домой идите, че встали? Маленькая стайка, прошипев «извините», умчалась. Кими вернул внимание к Берману. — Позорище, — сквозь стиснутые зубы выдавил Берман первое, что пришло в голову. Голос сорвался на хрип. — Я не… не заметил. — Мало кто замечает несущуюся на них малышню, — отозвался Кими. В его тоне читалась простая, но усталая констатация факта. Он оглядел «поле боя»: рассыпанные листы, темнеющие от влаги, рваную папку, перекошенный рюкзак. И Оливер в центре этого хаоса — того самого бытового, несправедливого хаоса, против которого он выстроил все свои стены. И стены не сработали. Внутри Кими бушевали противоречивые чувства: острая жалость, граничащая с болью, и странное, почти протестное чувство — так не должно быть. Олли не должен так лежать. Он должен быть… другим. Надёжным, пусть и в своей ебучей системе. — Давай, вставай, — сказал Кими уже мягче. — Может, в медпункт? Ты локтем сильно приложился. Олли снова попытался подняться, опираясь на здоровую руку, но резкая боль в боку заставила его сжаться и застонать — тихо, сдавленно. Это был звук такой беспомощности, что у Кими похолодело внутри. — Не дёргайся, — его собственный голос прозвучал для него самого неожиданно твёрдо, непривычно властно. Еще больше удивления придало то, что Оливер послушался и замер. — Сначала оцени ущерб. Можешь пальцы пошевелить? Ногу? Олли, послушный этому внезапному авторитету, моргнул и медленно пошевелил пальцами на ушибленной руке, потом согнул колено. Кажется, переломов не было. Только дикая боль от ушиба и вывернутая гордость. — Кажется, цело, — прохрипел он. — Когда кажется, креститься надо, — отрезал Кими, но уже вставал. Он принялся собирать листы, отряхивая их от капель воды, аккуратно складывая в стопку. Каждый был исписан тем самым чрезмерно идеальным почерком. «Делал домашку для меня», — подумал Кими, стало как-то не по себе. Он поднял портфель и поставил его вертикально. И только потом, закончив с вещами, он снова присел рядом и протянул руку. — Оперешься. Медленно. Олли смотрел на эту руку, как на ловушку или на испытание. Принять помощь значит окончательно признать крах, но и лежать здесь дальше, пока его не обнаружит уборщица или, что хуже, кто-то из одноклассников (хоть и большинство ушло домой), — немыслимо. Его внутренний алгоритм, разбитый вдребезги, выдал единственный возможный в данных условиях вывод: Кими — наименьшая угроза. Более того — единственный выход. Он медленно, неловко, вцепился в его руку. Ладонь Кими оказалась тёплой и крепкой. Пальцы Олли стали ледяными и дрожащими от шока и напряжения. Кими потянул вверх, распределяя усилие, чтобы не дёрнуть больной бок. Олли поднялся, пошатнулся и на мгновение, чисто инстинктивно, оперся плечом о плечо Кими, чтобы не рухнуть снова. Они замерли в этой внезапной близости. Кими чувствовал холод ткани его глаженной рубашки, слышал его прерывистое, частое дыхание у своего уха, видел, как близко, в расширенных зрачках Олли, отражаются полосы света от ламп в коридоре и его собственное напряжённое лицо. От него исходил приятная, но еле различимая смесь запахов: стиральный порошок, чернила, почти не ощутимый оттенок пота и… страх. Это ощущение опасно понравилось Кими и он был уверен, что запомнит его надолго. Будет вспоминать сегодня, завтра, послезавтра перед сном и думать: «неужели мне так нравится, когда он рядом?» — Спасибо, — выдохнул Олли, тут же отстраняясь, как от раскалённого железа, и хватая рукой за бок. Он стоял, слегка сгорбившись, лицо было землистым от боли и пережитого унижения. — Всё… Всё нормально. Просто ушиб. — Святая простота, Берман, — фыркнул Кими, но не стал настаивать. Резкое отстранение расстроило. Он поднял стопку листов и папку и сунул их Олли под мышку со здоровой стороны. Рюкзак взвалил ему на то же плечо. — Тебя проводить? До выхода? До дома? — Не надо, — ответил Олли слишком быстро, почти отчаянно. Он не выдержал бы ещё десяти минут этой заботы. Это просто до ужаса невыносимо — проявлять слабость и продолжать позориться. Они медленно и молча пошли по опустевшему коридору. Но это молчание теперь было густым, физическим, как синяк, который вот-вот проступит. В нём не было неловкости наблюдателя и объекта. Была только тяжёлая констатация факта: один упал, другой поднял. Часть их пути из школы была совместной. Обычно они уходили по отдельности, но сейчас неспешно прогуливались по вечернему городу. Оливер старался не смотреть на Кими, его взгляд был прикован к мокрому асфальту за стеклом. — Домашка по химии. я попробую сделать завтра. Сегодня… не смогу, — выдавил он. — Ты помнишь, что вообще не обязан ничего делать? Забей, Берман. — Искренне удивился Антонелли. Кими никогда не говорил ему «забей». Это слово стирало дистанцию, уравнивало. Но самое привычное «Берман» — Кими сам никогда не понимал, почему боялся называть Оливера Оливером — возвращало стену обратно. — Давай ты просто дотопаешь до дома и будешь отдыхать выходные? А не делать мне одолжение за… свои прошлые грехи. — Дойду, — кивнул Олли, поражённый последним словосочетанием. — И все же, извини… — Ты не обязан ничем передо мной, Оливер. Мне все это очень облегчает жизнь, но… Я чувствую, что не могу отплатить тем же и это на меня давит. — На одном дыхании выдал Кими и засунул руки в карманы кофты, стараясь унять нервное щелканье пальцами. Вот опять — произнести имя оказалось слишком трудным. — Ты прекрасно понимаешь, почему я это делаю. — Отводя глаза, вспомнил Оливер и невольно прикусил губу. Воспоминания разговора в библиотеке, в квартире нахлынули постыдной волной. — Понимаю. Тогда скажи, чем я могу помочь в ответ. Раз уж ты отступать не хочешь. — Фыркнул Кими и направил прямой взгляд на Олли. Тот снова был без верхней одежды: только школьная рубашка и легкие брюки. Обдуваемый холодным ветром, он казался ужасно замерзшим. — История. Всегда считал ее скучной… — Но мои рассказы поменяли твое мнение? — ехидно улыбнулся Кими и запустил в свои кудряшки руку. — Частично. Вне библиотеки, до и после большой перемены, я продолжаю считать ее скучной. — Оливер поднял глаза и столкнулся с невинно-недоуменным выражением лица Антонелли. — Вот это да. Может, мне стоит стать учителем? — нервно хохотнул он и отвел глаза. Оливер не смог подавить желание в анализе этой реакции. Четко было видно: Кими искренне удивился и обрадовался своеобразному комплименту. Кажется, даже засмущался. Берман резко одернул себя и переключился на собственные эмоции. Почему он вообще ляпнул такое откровение? Буквально признался, что ему интересны только рассказы Кими! — С таким учителем я бы любил историю, — неудержался Оливер и тут же захотел ударить себя по лицу. Этот вечер усталости после тяжёлой недели добивает. Кими не успел отреагировать, как заметил, что чуть не прошел поворот переулка к своему дому. Настало время расходиться, и он в каком-то смысле был рад — иначе бы однозначно начал неистово смущаться от таких комплиментов в свою сторону. — Я. чуть не пропустил поворот. Так что, пока, Берман. Увидимся в понедельник. — Кими неловко помахал рукой и нехотя развернулся. — Увидимся. — Послышался голос Оливера позади, но Кими не обернулся. Он только почувствовал, как по собственному лицу расползается счастливая улыбка.

***

Субботним вечером, вопреки сказанному, домашнее задание по химии пришло ровно в десять вечера. Как всегда, идеальное. Правда, почерк был менее аккуратным и более корявым — как-никак, ушибленный локоть давал о себе знать.

BEARman: Почерк ужасен, извиняй.

Кими прочитал это. Прочитал ещё раз. И его губы сами растянулись в какой-то странной, счастливой улыбке. Он представил себе Олли, стиснувшего зубы от боли, но всё же садящегося за стол, чтобы дописать для него эти формулы. Потому что договор есть договор. Или потому что он не хотел прогинаться под просьбу «забить». Какой хуй знает этого Бермана. Кими сохранил файл. А потом его пальцы, будто сами по себе, вывели ответ. aka_barilla: в следующий раз смотри под ноги и в оба пожалуйста Он отправил. И откинулся на спинку стула, чувствуя, как по его жилам разливается странное, тёплое, тревожное чувство. Он только что получил право указывать ему на его ошибки.