Объект №12

Олли, вообще-то, не хотел идти на эту дискотеку. Он вообще не понимал, зачем люди добровольно собираются в накуренном (пусть и запрещено, но кого это когда останавливало) актовом зале, где чужие локти то и дело врезаются в ребра, где биты бьют прямо в солнечное сплетение, а светомузыка мельтешит с такой частотой, что через полчаса начинает казаться, будто мир состоит только из синих и красных вспышек и никакой другой реальности больше не существует. Он стоял у стены, максимально сливаясь с серым пластиком пожарного щита, и пытался делать вид, что ему здесь нормально. Что он здесь не потому, что Кими хотел, чтобы он пришел. Что он вообще остаётся тут по какой-то другой, совершенно рациональной причине — например, проверить гипотезу о том, что массовое скопление людей в замкнутом пространстве всегда стремится к энтропии, и что школьные дискотеки — идеальное подтверждение второго закона термодинамики. Гипотеза подтверждалась. Вокруг царил полный, безоговорочный хаос. Олли сжал пальцы в карманах, пытаясь удержать дыхание в одном ритме. Вдох — на четыре счета. Выдох — на четыре. В груди все равно зудело, давило, просилось наружу тем самым гулом, который за последние недели почти перестал его навещать. Почти. Он поднял глаза на подобие сцены. Кими стоял за диджейским пультом, наклонив голову к плечу, и одной рукой поправлял наушник, висящий на шее, а второй — плавно, почти лениво — двигал регулятор. В синем свете прожекторов его лицо казалось вырезанным из чего-то очень хрупкого, очень ценного, и Олли вдруг поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Он часто на него смотрел. Образовалась простейшая привычка, которую он перестал анализировать еще в середине ноября. Он улыбался своей аппаратуре, своим, — прости господи, — очень красивым рукам. Ухмылялся гулу, который для Олли был пыткой, а для Кими, кажется, родной стихией. Кими же вообще старался никого не замечать в первые полчаса, потому что если бы он позволил себе осознать, что за ним сейчас смотрят двести пар глаз, у него бы просто отключились все когнитивные функции. Поэтому он просто делал то, что умел: выбирал треки, ловил бит, подстраивал громкость под дыхание зала. Он чувствовал толпу так же, как чувствовал воду, когда нырял в море прошлым летом, — не головой, а кожей. Где-то сзади он слышал редкие подбадривания — выпускник прошлого года, хозяин аппаратуры Ландо Норрис периодически убегал на танцпол, возвращался за глотком тайно пронесенного алкоголя и убегал обратно. Старые ученики часто приходили на подобные мероприятия внутри школы. Кими с содроганием думал, что скоро тоже будет приходить сюда только если на дискотеки и только если учителя будут рады его видеть. Пульс зала бился где-то у него под ребрами. И только когда одна из ламп гаснущего софита на секунду осветила дальний угол у пожарного щита, Кими вдруг перестал чувствовать ритм. Потому что там, прислонившись к стене с видом человека, который только что случайно зашел не в ту дверь и теперь не знает, как отсюда выбраться, стоял Олли. Ничего в нем не поменялось: он в том же объёмном худи, стоит с всегда бледным лицом. С глазами, которые, даже с такого расстояния, были устремлены прямо на него. Кими моргнул. Потом еще раз. А ведь Оливер ненавидит подобные шумные мероприятия. Он всегда старается не выходить из дома лишний раз. Он говорил, что школьные дискотеки — «провокаторы очередной мигрени». А ведь все равно пришел, даже не ворчал во время совместного пути в школу. Смирился, кажется. Кими отвернулся к пульту, потому что иначе у него прямо сейчас, на глазах у двухсот человек, расплылось бы лицо в совершенно идиотской, неуместной улыбке. «Он согласился прийти ради меня?» С левого бока что-то кричала Мэгги, требуя поднять басы, и Кими послушно дернул ползунок, даже не глядя. Он больше не чувствовал пульс гудящего зала — зачем, если есть взгляд карих глаз, смотрящих из темного угла. Олли простоял у стены сорок три минуты. Он не смотрел на часы — он просто знал, потому что всегда знал. Сорок три минуты гула, мельтешения, чужих локтей и случайных взглядов, которые скользили по нему и тут же соскальзывали, потому что в нем не было ничего интересного. Сорок три минуты он стоял здесь, сжимая пальцы в карманах, и смотрел, как Кими двигается в такт музыке, которую сам же и создавал. Иногда Кими бросал быстрый взгляд в его сторону, но тут же отводил глаза, делая вид, что проверяет наушники. Олли не был уверен, что его расквашенный под натиском музыки мозг этого не придумал, но, кажется, Кими просто прятал улыбку. Кто-то толкнул его плечом, даже не извинившись. Оливер не повернулся. Его взгляд был прикован к сцене, к этим пальцам, скользящим по регуляторам, к этому профилю, освещенному попеременно синим и красным. Он вдруг подумал, что, наверное, впервые в жизни находится в месте, где ему очень плохо — слишком громко, слишком тесно, слишком много раздражителей, — но при этом не хочет уходить. Эта мысль была такой простой и такой чужеродной для его обычного способа мышления, что Оливер даже остановил дыхание на секунду, переваривая её. Раньше он бы назвал это неэффективной привязанностью, иррациональной зависимостью сбоем в системе — да чем угодно, лишь бы не принять «желание быть рядом». Сейчас он просто чувствовал, как под ребрами разливается что-то тяжелое и сладкое, и не пытался это анализировать. У этого есть имя. Это называется… — Берман, ты живой вообще? Голос возник прямо над ухом, и Олли вздрогнул так, словно его выдернули из глубокого сна. Своим полуоборотом он нечаянно задел привалившуюся к стене девушку. Рядом стояла Мэгги. В руках у нее была какая-то мишура, которую она, видимо, планировала прицепить к ближайшей стене, но сейчас ее взгляд был прикован не к украшениям. — Я в порядке, — автоматически ответил Олли, и его голос прозвучал так, будто он не разговаривал несколько часов. — Ага, — Мэгги проследила за его взглядом, и на ее лице расцвело то самое выражение, которое Олли научился ненавидеть и любить одновременно. Оно расцветало на ее лице каждый раз, когда приходила домой и обнаруживала в квартире Кими и Олли. За пару последних недель таких ситуаций произошло много: то застукает их за готовкой по рецептам из ТикТока, то увидит как они просто лежат вместе на кровати и спрашивают друг у друга учебный материал. Даже самые обыденные вещи у Мэгги провоцировали до скрипоты довольное выражение лица. — Ты прям плещешь веселой, жизнерадостной аурой. Весельчак, главный тусовщик! — Я просто… — Стоишь тут уже почти час и смотришь на моего брата, как… Ай, ладно, таких сравнений я еще не придумала, — закончила она с абсолютно невинным лицом. — Да, я вижу, какая это важная задача. Олли открыл рот, чтобы возразить, но ничего не придумал. Потому что она была права. Абсолютно. И это бесило. — Почему ты не подойдешь к нему? — спросила Мэгги, и в ее голосе вдруг не осталось привычной язвительности. — Он, знаешь ли, тоже смотрит в твою сторону каждые тридцать секунд, но у него, в отличие от некоторых, есть работа. — Я не мешаю, — ответил Олли, и это прозвучало более резко, чем он планировал. — Ему нужно сосредоточиться. Мэгги посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула. Вздохнула этим своим вздохом «я знаю лучше, но вам не скажу». — Ладно. Делайте что хотите. Вы оба упертые, это я еще в прошлом месяце поняла. — Она уже развернулась, чтобы уйти, но на полпути остановилась. — Оливер. — Что? — Я рада, что ты пришел. *** Кими не помнил, когда в последний раз так уставал. Руки гудели от постоянного касания к холодному пластику регуляторов, в ушах стоял ровный, нарастающий звон, а в горле пересохло так, что каждый глоток воздуха отдавал легкой болью. Но он не мог остановиться. Потому что каждый раз, когда он поднимал глаза, Олли все еще стоял у стены. Он не ушел. Кими боялся моргнуть слишком долго, потому что казалось — сейчас он отведет взгляд, а когда вернется, того угла уже не будет. Черное худи растворится в толпе, и останется только пустой пожарный щит и дурацкая гирлянда, которую Мэгги прицепила прямо над ним. Но Олли не исчезал. Он просто стоял, прислонившись плечом к стене, засунув руки в карманы, и смотрел. Не отрываясь. Не отвлекаясь на толпу, которая плескалась вокруг него, как вода вокруг камня. И Кими вдруг понял, что это, наверное, самое большое признание, которое он когда-либо от него получал. Он ведь ненавидит все это: толпу, шум, немного пьяных подростков, всё, что сейчас происходит в этом зале. И Олли все равно здесь. Эта мысль не давала покоя Кими. — Ты ставишь одно и то же уже третий раз, — раздался голос над ухом. — Ты уснул? Кими чуть не подпрыгнул. Рядом стояла Мэгги, скрестив руки на груди, и на её лице было написано то самое выражение — смесь раздражения и снисходительной нежности. — Я не сплю, — буркнул Кими, быстро переводя взгляд обратно на пульт и нажимая кнопку смены трека. — Я работаю. — Ага. Работаешь. Смотришь в одну точку уже двадцать минут. — Мэгги проследила за его взглядом и удовлетворенно хмыкнула. — Очень продуктивно. — Отстань. — Не сегодня. — Она облокотилась на стол рядом с ним, понизив голос. — Слушай, я, конечно, понимаю, что вы оба наслаждаетесь этим вашим театром одного зрителя имени, блять, меня, но может, ты уже подзовёшь его? А то он там скоро к стене прирастет. Я за ним полчаса наблюдаю — он ни разу даже позу не сменил. Кими почувствовал, как щеки начинают гореть. — Он сам не подойдет, если не захочет. — А ты спроси. — Мэгг… — Ладно-ладно, молчу. — Она подняла руки в примирительном жесте. — Но когда вы наконец перестанете жаться по углам, переваривать одни и те же мысли и всё-таки сообразите, как вам нормально провести время — боже, да я, наверное, устрою праздник! Она ушла, оставив после себя запах духов и сбитое дыхание. Кими снова посмотрел в угол. Там Олли стоял на том же месте. — Слышь, Кими, держи. Голос возник из ниоткуда, и прежде чем Кими успел среагировать, в его руку ткнулось что-то холодное и влажное. Он опустил взгляд. Маленькая бутылка шампанского. Дешевого, судя по этикетке. С капельками конденсата, стекающими по темному стеклу. Рядом стоял один из выпускников, делая вид, что просто изучает список треков в телефоне. — Это от Ландо. Ожидаемо, да? — негромко сказал он, не глядя на Кими. — Чтоб не засох тут за пультом. Веселее будет. — Я… — Кими посмотрел на бутылку, потом на выпускника. — Спасибо, но я за пультом, я не могу… — Да никто не говорит пить прямо сейчас. — Он пожал плечами. — Пригодится. Ну или настройку звука подправишь — говорят, шампанское улучшает акустику. — Он усмехнулся собственной шутке и растворился в толпе так же быстро, как появился. Кими замер с бутылкой в руке. Он никогда не пил на мероприятиях. Только с родителями два раза. Не то чтобы он был принципиально против — просто боялся потерять контроль. Боялся сделать что-то глупое. Боялся, что кто-то увидит. Но сейчас он смотрел на эту бутылку и думал о том, как сильно ему хочется перестать бояться. Хотя бы на одну ночь. Он сунул шампанское под стол, в тень, где его не было видно. И тут же поднял глаза на угол у пожарного щита. Олли смотрел прямо на него. Олли видел всё. Он видел, как к Кими подошел выпускник. Видел, как что-то перекочевало из руки одного в руку другого. Видел, как Кими быстро, почти рефлекторно, спрятал это под стол. Алкоголь. Очевидно. Он отлепился от стены, даже не заметив за собой этого движения. Его ноги сами понесли его через толпу, лавируя между танцующими, обходя локти и плечи, и через двадцать секунд он уже стоял рядом с диджейским пультом, на расстоянии вытянутой руки от Кими. Кими поднял на него взгляд. В его глазах плескалось что-то странное — вина, удивление, облегчение? — Ты видел, — негромко произнес он, зная, что звуки зала поглотят голос. — Да. Пауза. Музыка продолжала греметь, но для них обоих она вдруг стала фоновым шумом. — Ты меня сдашь? — спросил Кими с тихой, почти детской неуверенностью. Будто не знал, что Оливер не поступит так. Олли покачал головой. — Глупый? Нет. Кими выдохнул. Очень медленно, очень осторожно, будто держал воздух в легких с того самого момента, как выпускник подошел к столу. — Но… — Олли запнулся. Слова давались тяжело, они застревали где-то в горле из-за страха прозвучать строго, резко. — Не пей много. Пожалуйста. Пожалуйста. Раньше он не говорил «пожалуйста». Кими смотрел на него очень долго. Потом уголки его губ дрогнули, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Олли всегда перехватывало дыхание. — Договорились, — тихо сказал он. — Немного. Олли кивнул. Он не ушел. Он просто стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел, как пальцы Кими возвращаются к регуляторам. Между ними было меньше метра. Между ними был диджейский пульт, провода, чужая музыка и двести человек, которым не было до них никакого дела. Кими взял бутылку через полчаса. Он не планировал. Просто руки сами потянулись под стол, пальцы сомкнулись на прохладном стекле, и прежде чем он успел подумать, он уже сделал маленький глоток. Шампанское было теплым, сладковатым и немного горьким. Оно обожгло горло и разлилось где-то в груди приятным, расслабляющим теплом. В любое другое время он бы сказал, что это редкостная гадость. Сейчас же пузырьки на языке ощущались приятным покалыванием. Он приложился к бутылке еще раз, сделав еще больший глоток. Олли стоял рядом и ничего не говорил. Просто смотрел. — Хочешь? — Кими протянул бутылку, и сам удивился своему жесту. Олли покачал головой. — От этой шипучки голова болит. В смысле… — он запнулся. — Если пить, то не здесь. Кими хмыкнул и убрал бутылку обратно под стол. — Ты сегодня странный, — сказал он, возвращаясь к пульту. — Еще более странный, чем обычно. — Я всегда странный. — Нет, сегодня по-другому. — Кими сделал паузу, подбирая слова. — Сегодня ты… не пытаешься убежать. Неужели ради меня? Олли молчал очень долго. Достаточно долго, чтобы Кими успел сменить трек, поправить наушник и мысленно проклясть свой длинный язык. — Да, ради тебя, — наконец сказал Олли. — Я уже там, где хочу быть. Кими замер. Его пальцы остановились на ползунке громкости. В ушах гудело, но теперь это был не звон от перегрузки аппаратуры. — Ты… — начал он, но голос сорвался. — Я, — подтвердил Олли. И добавил, помолчав: — Мы же договорились, что я буду говорить прямо. Вот, получай. Мы договорились. Кими сглотнул. В груди разлилось что-то горячее и огромное, вытесняя остатки усталости, остатки страха, остатки всего, что не было этим. — Да, — выдохнул он. — Договорились. Он снова посмотрел на Олли. Тот стоял, чуть склонив голову к плечу, и в его глазах не было ни паники, ни привычного анализа. Только ровный, теплый свет. И Кими вдруг подумал, что готов стоять здесь, за этим пультом, всю ночь, всю жизнь — только бы он продолжал так смотреть. Кими уже не считал, сколько треков сменил. Его пальцы двигались на автомате, но голова была занята совсем другим, ведь Олли все еще стоял рядом. Он почти не двигался, почти не говорил. Просто присутствовал. И этого присутствия было достаточно, чтобы Кими не чувствовал пустоты, когда очередная волна школьников проходила сквозь выход-вход. — Ты устал, — вдруг сказал Олли, перекрикивая музыку. — Немного, — признался Кими. — Ты выдохся. Кими не ответил, ведь нечего возразить на правду. Олли сделал шаг ближе. Теперь между ними было меньше полуметра. — Давай отойдем на пять минут, — тихо сказал он. — Просто… отдохнешь. Кими поднял на него взгляд. В бликах от света на глазах Олли можно было рассмотреть беспокойство, смешанное с решимостью. И Кими вдруг понял, что эти слова стоило воспринять как просьбу, а не простое предложение. — Окей, — выдохнул он. — Минуту. Он передал пульт хозяину — Ландо (он стоял тут же, делая вид, что не подслушивает, но на самом деле впитывал каждое слово) и выскользнул из-за стола. Олли двинулся за ним, обгоняя и направляя в сторону пустой темной лестницы. Школьный туалет на третьем этаже встретил их запахом хлорки и старой краски, смешанным с тонкой нотой чьей-то забытой туалетной воды. Здесь было холодно — окно, судя по всему, не закрывалось до конца, и морозный воздух тянул тонкой, ледяной струйкой где-то на уровне подоконника. Лампочка под потолком мерцала с ровной, успокаивающей периодичностью, создавая иллюзию, что время здесь течёт иначе — медленнее, тягучее, будто сироп, который никак не вытечет из узкого горлышка. Кими прислонился спиной к стене рядом с окном и выдохнул так, будто только что пробежал стометровку. Гул дискотеки сюда почти не доносился — только где-то глубоко внизу, этажом или двумя ниже, угадывалась ровная, ритмичная пульсация басов, слишком далёкая, чтобы мешать, но достаточно ощутимая, чтобы напоминать: там ещё есть жизнь, там ещё кто-то танцует, там Мэгги, скорее всего, уже допивает его шампанское и строит коварные планы. — Ну и зачем мы сюда пришли? — спросил Кими, оглядывая кафельные стены с выражением лёгкого недоумения, будто оказался в музее современного искусства и пока не понял, смеяться ему или восхищаться. — Отдохнуть, — Олли пожал плечами. — Там громко. Там люди. Там Мэгги. — Три аргумента, — кивнул Кими. — Убедительно. Он всё ещё стоял у двери, будто проверяя, не войдёт ли кто. Но никто не входил. Вообще никто не ходил на этот этаж во время дискотек — все знали, что здесь темно, холодно и вообще «место для курящих», но они давно перебрались на улицу, потому что на улице хоть и снег, зато свежий воздух. — Иди сюда, — Кими поманил его рукой. — Не стой как памятник. Олли послушно сделал два шага и остановился в полуметре, будто наткнулся на невидимую стену. — Ближе. Ещё шаг. Кими вздохнул, шагнул сам, сократив расстояние до нуля, и взял его за руки. Ладони у Олли были холодные — он стоял у стены весь вечер, грел их только в карманах, но они, видимо, не спасали. — Замёрз? — Немного. — Дурак, — беззлобно сказал Кими, сжимая его пальцы в своих. — Надел бы что-то теплее. — Я надел худи. — Худи — это не тепло. — Для меня — тепло. Кими хмыкнул и потёр его ладони большими пальцами, пытаясь передать хоть немного своего тепла, которого после трёх часов за аппаратурой накопилось предостаточно. Олли молчал. Он смотрел на их переплетённые пальцы так, будто видел это впервые в жизни, хотя видел уже много раз — за последние недели они успели научиться держаться за руки, не вздрагивая и не дёргаясь, будто это всегда было нормально. — Слушай, — вдруг сказал Кими, не поднимая глаз. — А тебе не кажется странным, что мы здесь? — Где? — Ну… — Кими повёл подбородком куда-то в сторону, обозначая пространство. — В школьном туалете. Ночью. Вдвоём. Олли задумался. По-настоящему, как он умел — с лёгким наклоном головы и прищуром, будто взвешивал все возможные варианты ответа. — Есть определённая ирония, — наконец сказал он. — Учитывая, что год назад я даже не обращал внимания на тебя, бесшабашного хулигана. — Неправда, обращал! — губы Кими тронула лёгкая ухмылка. — Ну, — Олли задумался, перебирая воспоминания в своей голове, — то, как я удивленно наблюдал затем, как тебя уводят на педсовет в кабинет директора — не считается. Или когда ты рисовал на доске… Кими почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не больно — скорее щекотно, будто сердце решило напомнить о себе лёгким кульбитом. — Замолчи, — протянул он без раздражения, с улыбкой, — что было, то прошло, да? — Верно. Они помолчали. Кими присел на подоконник, не выпуская руки Олли из своих. Наоборот, притянул за них, раздвинул колени так, чтобы он смог быть как можно ближе к нему. — Зато сейчас мы здесь, — тихо прошелестел Кими, всё ещё рисуя круги пальцами на чужих ладонях. — Мы еще столько всего узнаем друг о друге… Олли ответил не сразу. Он высвободил одну руку и медленно, очень осторожно, коснулся пальцами щеки Кими — провёл по скуле, остановился у виска, где пульсировала тонкая, живая ниточка. — Ну, — тихо хмыкнул он, — я уже знаю всё. — Это невозможно, — с поддельным артистизмом ахнул Кими и потянулся ближе, на встречу руке. — Возможно. — Его пальцы скользнули ниже, к уголку губ. — Я знаю, что ты улыбаешься, когда злишься, но по-другому, чем когда тебе правда хорошо. Я знаю, что ты трогаешь мочку уха, когда нервничаешь, но если тебя правда напугать — ты замираешь. Я знаю, что ты ненавидишь, когда на тебя смотрят во время еды, и любишь, когда я молчу рядом, даже если мы не разговариваем. Кими сглотнул. Его собственное дыхание вдруг стало слишком громким в этой тишине. — И ещё, — добавил Олли совсем тихо, почти касаясь губами его щеки. — Я знаю, что сейчас ты хочешь меня поцеловать, но почему-то не делаешь этого. — Почему это я хочу? — Потому что я тоже хочу. Кими фыркнул — не сдержался. — Это не аргумент. — Аргумент. — Олли чуть отстранился, чтобы видеть его лицо целиком. — Ты всегда делаешь то, что я хочу. Но только если сам этого хочешь. — Это… сложная конструкция. — Главное, что работает. Кими смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее. Олли стоял перед ним — в мерцающем свете тусклой лампы, с холодными пальцами и тёплыми глазами, и говорил такие вещи, от которых хотелось одновременно смеяться и плакать. Оливер оперся на подоконник руками с каждой стороны от бёдер Кими. Так было удобнее слушать чужое дыхание где-то в районе своей щеки. — Знаешь, в чём проблема? — спросил Кими. — В чём? — Ты слишком много анализируешь. — А ты слишком мало, — парировал Олли. — И поэтому мы здесь. — Поэтому мы здесь. Как идеальный тандем. Кими улыбнулся. По-настоящему, широко, до морщинок у глаз. — Олли. — М-м? — А ты сможешь меня поцеловать без рук? — Чего? — Ну, не касаясь. Ты часто хватаешься за меня, будто я выскользнуть могу. Мне нравится, но… попробуй. — Кими отвел глаза, явно смущаясь. Но тут же вернул взгляд, следя за реакцией. — Это та еще задачка, но… Он не договорил. Потому что Олли вдруг наклонился и коснулся его губ — легко, почти невесомо, будто пробуя на вкус. — Тише. Их дыхание смешивалось в одно облачко, тающее где-то между ними. Губы Олли всё ещё были рядом — миллиметр, полмиллиметра, ничтожное расстояние, которое можно было уничтожить одним движением. — Кими, — прошептал он. — Что? — Можно я тебя поцелую? Кими закатил глаза, но улыбка не сходила с лица. — Ты серьёзно? Мы встречаемся почти месяц, а ты каждый раз спрашиваешь разрешения? — Это вежливость. — Это глупость. — Значит, нельзя? — Нужно, — выдохнул Кими. — Сколько раз тебе повторять? — Я глупый, мне нужно все повторять кучу раз. Совсем скоро запомню. — А сейчас ты меня поцелуешь или нет? — Нет. — Олли чуть качнул головой. — Я боюсь, что ты скажешь «нет». Кими моргнул. Этот ответ выбил почву из-под ног — так неожиданно, так просто, так страшно. — Не скажу, — сказал он твёрдо. — Никогда. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Кими положил ладони ему на плечи, притягивая ближе. — Потому что ты — это лучшее, что со мной было. И даже если однажды всё пойдёт не так — я не пожалею. Ни об одном дне. Ни об одном поцелуе. Ни об одном тупом вопросе «можно». Олли смотрел на него очень долго. В мерцающем свете его глаза казались огромными, тёмными, бездонными. — Ты… — начал он и запнулся. — Я? — Ты делаешь так, что хочется жить. Не анализировать. Не планировать. Просто… жить. Кими почувствовал, как внутри поднимается что-то огромное и светлое, заполняя все те уголки, где раньше сидела тревога. — Это комплимент? — Это факт. — Ты опять. — Я всегда. Они улыбнулись друг другу — синхронно, будто репетировали эту сцену годами, и наконец поцеловались. Медленно, тепло, без спешки, без отчаяния, без нужды доказать что-то, потому что сколько можно насиловать глупыми эпитетами такое важное для двоих действие. Губы нашли друг друга — и это было правильно. Где-то внизу грохотала музыка. Где-то Мэгги, скорее всего, уже искала их, чтобы позлорадствовать. Где-то за окном падал снег, укутывая город в белую, хрустящую тишину. Они разъединились, когда стало совсем нечем дышать. — Ты знаешь, — выдохнул Кими, утыкаясь лбом ему в плечо, — а ведь без тебя вся эта дискотека — просто шум. — Я знаю. — Ты всё знаешь. — Всё, что касается тебя. — Олли. — М-м? — Заткнись и поцелуй меня ещё раз. Олли послушался.