Телу нужна любовь

Подобраться к семье Хольтов оказывается проще простого. Изначально у этого даже нет великой цели — Братству нужны ресурсы Хольтов, Хольтам нужны высококвалифицированные бойцы широкого профиля. Олег оказывается первым кандидатом «на продажу» в этой сделке. Хваленый Отряд мертвецов мало чем отличается от его обычной работы, за исключением справки о собственной смерти. В конце концов, его смерть, пусть и фиктивная, мало кого побеспокоит. Разве что оставшегося где-то Сережу, но… У Сережи все хорошо и без него. Вряд ли он вообще узнает, что Олег Волков погиб где-то в Сирии. Между делом Олег получает новое задание — укрепить влияние, влиться не в компанию, в саму семью Хольтов. И опять ничего сложного. Олег счел бы себя неподходящей кандидатурой для соблазнения верхушки оружейной компании, но у Хольтов оказывается все практически по Фрейду: Фердинанд мечтает об идеальном сыне, Август — о внимательном и любящем отце. Олег ничего не знает о первом и очень плохо помнит о втором, но не зря же в лагере он был отличником по всем «предметам». Огневая подготовка и подрывная работа, конечно, увлекали его гораздо больше, но в конечном счете установить мину или выгодно подставить жопу — невелика разница. Его обучали и тому, и тому. Просто часть работы. Фердинанда он обхаживает несколько месяцев. Простая солдатня его не интересует, но Олег быстро выслуживается до статуса лучшего полевого командира. Повезло быть везучим и живучим. А главное — результативным. Миссии под командованием Олега обеспечивают Holt Int. неплохую прибыль в ближневосточном регионе, и Олег сначала удостаивается похвалы от начальства лично, а потом и приватной беседы. В разговоре они кружат вокруг да около, сыплют намеками, касаются друг друга как бы невзначай. Олег с легкостью принимает правила этой игры, но отвращение пятном черной плесени расползается в груди. Из всех людей, ошивающихся в башне компании, не раздражает только мелкая Мико. Олег возится с ней, пока Фердинанд задерживается на очередном совещании, чинит сломанную игрушку, и на какие-то жалкие минуты, пока на хромом английском объясняет какие-то прописные истины, не чувствует себя человеком-функцией и приложением к оружию. Иллюзия рушится, когда он вспоминает, что это все для того, чтобы подобраться до Хольта-старшего. И это работает, Фердинанд подпускает к себе на шаг ближе, еще на один, и Олег обнаруживает себя сползающим под стол и расстегивающим брюки стоимостью в его месячную зарплату. Машинально двигает головой, втягивает щеки, работает языком и не думает о том, что мог бы тем же самым заниматься в Питере с человеком, к которому испытывал хоть что-то, кроме вечного раздражения. Не думает о том, что он там не нужен. Олег сглатывает горькую сперму, вытирает губы ладонью и нахально улыбается старшему Хольту. У самого так и не встает. Старик оказывается вполне себе живчиком, охотливым до молодого тела, так что Олег довольно быстро получает доступ в спальню. Как по учебнику раздвигает ноги, подставляет зад, цепляется за узкие плечи, запускает пальцы в волосы с проседью. Фердинанд оказывается неплохим, даже внимательным любовником, так что Олег даже получает какое-то примитивное физическое удовольствие. В голове после оргазма становится неприятно пусто. Неправильно. На второй или третий раз, пока Олег позволяет себе развалиться в неприличных размеров кровати и расслабиться, Фердинанда пробивает на откровения. Олег внимательно слушает, кивает, изображает участие и сочувствие. Поддакивает — да, Август неблагодарный, да, не понимает, как много родной отец для него сделал, да, даже не пытается никак оправдать все, что в него вложили. Сначала кажется, что Фердинанд Августа ненавидит, но за упреками в сторону сына Олег распознает тяжелый груз вины, на секунду позволяет себе слабость подумать о том, что понимает как никто, и сразу одергивает себя. Он здесь не для того, чтобы делиться душевной болью. Напоминает себе: у Сережи все хорошо. С Августом все оказывается до смешного просто. Сложно не заметить его полный тоски взгляд на тех редких совещаниях, куда отец его пускает, но не дает право голоса. Олег подлавливает его тем же вечером, подливает виски в его стакан, невзначай касается вздрагивающего плеча, шепчет на ухо что-то о том, что Фердинанд еще поймет, что был неправ, и Август уже сам тянется за поцелуем. Олег крепко держит его за шею, вылизывая рот, царапает щетиной, усаживает к себе на колени и наглаживает через штаны, пока Август, едва не скуля, не тащит его в спальню. Олег укладывает его лицом в подушку, вжимает в матрас, резко и часто вбиваясь в податливое тело. Хольт-младший хрипит и стонет под ним, а Олег смотрит на искрящийся позвоночник и думает, как бы током не шибануло. Двигается машинально, в какой-то момент хватает Августа за запястья, сжимает, не давая лишний раз дернуться под ним. Под конец мысли предательски соскальзывают в другое русло. Олег задается вопросом, иначе ли ощущается, когда ты в чьей-то постели не по работе? Наверное. С Сережей он бы себя так не вел — не вжимал бы в кровать, не пытался бы вытрахать из него душу. Вряд ли Сереже такое нравится. Или нравится? Он бы спросил. У Августа не спрашивал. Первый и единственный раз он срывается на стон, кончает, уткнувшись лицом в дрожащее плечо, а сам думает, насколько мягкими были бы на ощупь рыжие волосы. Возвращается к реальности, когда непроизвольно дергается от электрического разряда. Как тостер ебать, ей богу. Август еще что-то шепчет на своем птичьем, пока Олег одевается. Олег нидерландский не учил, так что пропускает мимо ушей и молча уходит. В том, что в следующий раз Август без лишних раздумий снова раздвинет ноги, он не сомневается. Остаток ночи он бесцельно бродит по улочкам Амстердама, с отвращением смотрит на открыточные виды, выкуривает почти пачку и бросает бычки на мостовую, малодушно злорадствуя, что подпортил туристические виды. В душе расцветает мерзкое, съедающее изнутри чувство, которое Олег не может определить. В голове назойливо повторяется один вопрос — зачем уехал тогда? Почему не остался? Неужели не важнее было остаться там, рядом? Снова напоминает: у Сережи и без него все хорошо. Сереже не нужна та грязь, что Олег тащит на себе. Олег проводит в Амстердаме еще неделю. Еще один раз оказывается в койке у Фердинанда, строит из себя примерного любовника — выгибается в нужных местах, давит из себя стоны, позволяет держать за волосы, а потом и вовсе седлает Хольта-старшего, позволяя звать себя хорошим мальчиком — а сам не чувствует нихрена. Старается не думать, как не хочет быть в вылизанном офисе, как хочет обратно, в свою стихию — в пустыню, в трущобы, к дурному адреналину, бурлящему в крови, к вечной гонке со смертью, в которой он в очередной раз победит. Старается не думать о питерских крышах, рыжих волосах, бледных пятнышках на вздрагивающих, нервных пальцах. Старается не думать о том, как расправится с каждым сотрудником Holt Int., как расположит взрывчатку в здании, как разрушит его до основания. И кончает с мыслью о том, как пускает Фердинанду пулю в лоб. Олег выдыхает с облегчением, когда садится на частный борт до Бейрута, чтобы оттуда со своими добраться до Латакии. Зачищает лагерь боевиков особенно тщательно, хотя приказа зачистить в ноль не поступало, а потом, небрежно обтирая нож, которым вскрыл горло главарю, об штаны, думает — как же я устал. В голове мелькает малодушная мысль, что было бы неплохо подорваться на ближайшей мине. Не насмерть, конечно, так, в госпитале отлежаться. А может, и насмерть. Горевать по нему никто не будет. Через пару дней Олег и правда цепляет мыском берца проволоку, слившуюся с песком, но ему как обычно везет — мина не срабатывает. Зато подрывается пара ребят из отряда, и одного из них Олег тащит на своем горбу до госпиталя, проклиная про себя и Хольтов, и Отряд, и Братство. Дает себе денек выдохнуть и снова лезет в самое пекло. Жрет песок под грохот арты, которая так и летит куда-то мимо него, зачищает очередной лагерь, проворачивает очередную диверсию, обеспечивает Хольтам несколько новых пунктов в списке продаж. А потом возвращается в чертов Амстердам — старший Хольт естественно хочет услышать отчет от него лично. Отчитывается Олег, само собой, в койке, а на следующий день зажимает младшенького Хольта в коридоре. Несколько месяцев Олег так и мотается между горячими точками и койками Хольтов. Все меняется, когда в полевом лагере Олега настигает выпуск новостей об аресте Сергея Разумовского. Когда до него доходит — ничего у Сережи не хорошо. И сейчас Олег ему нужен, потому что помочь больше некому. «Не надо было тогда уезжать», — думает Олег, когда после трех бессонных ночей и двух пересадок добирается до изгвазданной палаты психушки. Чувство вины грызет изнутри — не услышал крик о помощи, не был рядом, не спас. И хочется разнести город без всяких указок «воображаемого друга», хочется переломать менту все кости и свернуть шею без спектакля. Но черт его знает, что сделает «воображаемый друг» с Сережей, так что приходится ломать комедию. Доступ к личным кабинетам и спальням Хольтов оказывается полезным, чтобы узнать, что Фердинанд российским рынком не заинтересован, а вот Август… На Августа в этом деле можно было поставить. Младшему Хольту, конечно, невдомек, что Олег выбирается из развороченной постели его отца перед тем, как вручить папку с планом по продаже дронов. Как и Фердинанду невдомек, что предыдущим вечером Август отсасывал Олегу, лишь бы услышать скупую похвалу в свой адрес. Олегу особенно сильно плевать на чувства обоих, в голове только Сережа, Сережа, Сережа. Запертый в палате, в заложниках у чудовища в своей голове. План, конечно же, приходится продумывать самому — «воображаемый друг» заявил, что хочет громкий взрыв и отсутствие жертв среди гражданских на первых этапах. Что ж, организовать это совсем не сложно. В Питере Олег из вежливости заглядывает в особняк к младшенькому. Август, к счастью, не в настроении лезть в койку — весь на нервах из-за отца. Олег напоминает, что это дело нескольких дней. Полиция уже в панике, подписание контракта уже даже не вопрос времени. Сам Олег о старшем Хольте не переживает — для него он пока валяется в госпитале после ранения. А если придется засветиться… Что ж, у него есть парочка планов отхода и парочка коттеджиков в ебенях, о которых люди из Holt Int. знать не знают. Олег совершенно не удивляется, когда выверенный план идет по пизде — ни когда Хольт присылает кучку наемников, ни когда в студии «воображаемый друг» решает пальнуть в него. Он ожидал подвоха, что от первого, что от второго. «Воображаемому другу» вообще хочется больно вломить. Сильнее, чем раньше. Так, чтобы думать забыл о том, чтобы косо посмотреть в сторону Олега. Жаль, не получится это сделать, не навредив Сереже. Осознает, что проебался, Олег в момент, когда младшенький Хольт лично заявляется в студию, крадет драгоценное время на то, чтобы снять залетевших в студию стараниями то ли Грома, то ли Сережиного дружка хольтовских птичек. Уложенный мордой в пол Август бормочет что-то о том, что найдет Олега в любой дыре, что его отец этого так не оставит. Как же. Еще и нерадивого сына по головке погладит. — Ебал я твоего папашу, — рычит Олег за секунду до того, как его вырубает электрическим разрядом, и почти не лукавит. «Ну точно тостер ебучий», — думает Олег, чувствуя, как тлеет броня на груди. Ему нет дела ни до Хольта, возомнившего себя шахидом, ни до Грома, тычущего осколком в шею, ни до конвоя, который крутит его после того, как менту не хватает смелости воткнуть кусок стекла в Олегово горло. Думает он только о том, хватило ли «воображаемому другу» мозгов уползти из студии до того, как сюда вломился спецназ, или хотя бы не попасть под огонь хольтовских птичек. Когда слышит, как кто-то зовет врача, понимает, что мозгов схаваться понадежнее все-таки не хватило. В моменте кажется, будто воздух в глотку не лезет, будто он сейчас задохнется, если не услышит, что Сережа хотя бы жив, и это чувство не отпускает ни в автозаке, ни в СИЗО. Не отпускает, пока следак не бросает между пинками тяжелого ботинка в Олегов бок, что Разумовский по той же статье пойдет, когда оклемается. Тогда Олег бесстыдно, с облегчением ржет и почти слышит, как скрипит зубами ничего не добившийся следак. Съебаться из тюрьмы несложно, как несложно выдернуть испуганного Сережу из машины скорой, увозящей его обратно под чуткий присмотр Рубинштейна. Сложно не смотреть в полные страха голубые — не желтые — глаза, пока Олег гонит машину в карельскую глушь. Сложно найти слова, когда он оказывается с Сережей лицом к лицу. Но Сережа первым виснет у него на шее, всхлипывает, бесконечно повторяет: «живой-живой-живой». — Живой, — отзывается Олег, сжимая его, дрожащего, хрупкого, в объятиях. — Живой. А в груди тлеет какое-то позабытое чувство, и глаза на мокром месте. В карельской глуши они долго наворачивают круги вокруг друг друга. Олег заглядывает за красивую картинку, которую видел в новостях, и видит за ней все того же тревожного, напуганного ребенка с добрым сердцем. Сломленного и несчастного. Сережу долго мотает между паникой, тревогой и радостью от того, что он в безопасности, с Олегом. Олег как может успокаивает его во время истерик, паничек и упрямо игнорирует ворочающуюся внутри злость и желание добраться до каждого, кто приложил к этому руку — он нужнее Сереже здесь. Сережа тоже присматривается, спрашивает много, но никогда задает вопросы о том, как много людей Олег убил, сколько городов подорвал, каким оружием владеет. Олег теряется и будто не может найти что-то за картинкой образцового, беспощадного наемника. Что там осталось, кроме несчастной любви к Сереже, которую он берег и лелеял все эти годы? Олегу кажется, что ничего там нет. Да и не было никогда. Олегу очень страшно, что Сережа это увидит. Но Сережа помогает вытащить самого себя на поверхность, вспомнить, что где-то там под слоем будто налипшей чужой крови еще есть Олег Волков. Не солдат, не наемник, не один из лучших выпускников Братства, не функция с оружием наперевес. Сережа часто касается его — держит за руку, обнимает, кончиками беспокойных пальцев касается небритых щек. Будто пытается убедиться, что Олег не выдумка, что Олег реальный, из плоти и крови. А Олега кроет глухим отчаянием от того, что это его вина. Не «воображаемого дружка», который носа не показывает после побега из скорой, не Грома, не Хольтов. И хочется жалко повалиться Сереже в ноги и умолять о прощении, но Олег вместо этого стискивает Сережу в объятиях и тихо шепчет «прости». — Ты не обязан был, — отзывается Сережа и доверчиво прячет лицо у Олега на плече. Потом еще уточняет, что Олег не обязан был ни тогда оставаться, ни спасать Сережу, ни бегать по указу «воображаемого друга», ни сейчас с ним нянчится. — Это мой выбор, Сереж, — раз за разом повторяет Олег. Они возвращаются к этому разговору не раз и не два, и в очередной такой спор совершенно спонтанно целует Сережу первым. Аккуратно, нежно, не лезет языком в рот, только касается сухих искусанных Сережиных губ своими. Сережа после этого долго смотрит на него ошарашенными, широко распахнутыми глазами. Так долго, что Олегу становится неловко — вдруг не так понял? — но именно в этот момент Сережа целует в ответ. Уверенно, не осторожничая. Тугой узел тревоги в груди ослабевает. Олег сам тянется за лаской — подставляется под руку, бодает лбом в плечо, пока с каждым днем все больше оживающий Сережа что-то кодит в ноутбуке слишком долго, напрашивается на мимолетный поцелуй в лоб. Не выучено, не по учебнику, не так, как учили в Братстве. Искренне. Без цели затащить объект внимания в койку. В койке они, конечно же, оказываются. Это происходит настолько естественно, что Олег ни малейшего понятия не имеет, что ему делать. Сереже выгодно жопу не подставишь. Но Сережа, к счастью, берет дело в свои руки. Да с таким энтузиазмом, что Олегу хочется в шутку поинтересоваться, где он таких знаний понабрался. Вовремя прикусывает язык — Сережа рассказывал обо всем, что вытворял «воображаемый друг» под личиной Олега. Краснел, заикался, но вывалил все. Олег не осуждал. Его фантазии редкими спокойными ночами были не лучше. Олег довольно быстро об этом забывает, доверчиво подставляется Сережиным рукам. Он касается Олега не так, как лапают случайное удобное тело в постели, он касается как касаются какого-нибудь произведения искусства. Когда Сережа подтверждает это вслух, Олег фыркает. Где он, а где искусство? Но Сережа смотрит на него своими невозможными глазами так, что спорить не получается. Как не получается не разваливаться на части от его прикосновений. Олегу не надо думать о правильной позе, не надо думать о том, как правильно застонать или выгнуться. Он, как мечтал, запускает пальцы в мягкие рыжие волосы, позволяет Сереже трогать и мять себя везде, брать пальцами, притираться членом. Олег бесстыдно закидывает на Сережину талию ноги, насаживается на него глубже, подстраивается под почти отсутствующий ритм. Не давит в себе стоны, не сжимает челюсть, позволяет себе быть таким — открытым и уязвимым. Сережа мокро его целует, долго мусолит губами Олегову шею. Олег в ответ трется колючим подбородком об острое бледное плечо, кусает над ключицей. Впервые в жизни кончает без лишних мыслей в голове. Впервые в жизни они не нужны — Сережа перед ним, над ним, в нем. Везде. — Люблю, — выдыхает Олег, когда Сережа неловко заваливается сверху. Он бормочет что-то в ответ, Олег за стуком собственного сердца в ушах едва разбирает ответное «люблю». Думает: Вот так правильно. Вот так я на своем месте.