не смешно.

– Не смешно, — произносит Мирослав и ни один мускул не дрожит на его каменном лице. Он моргает, Артём прослеживает легкое движение длинных ресниц на больших глазах, и, кажется, думает, что Артём ему здесь анекдоты рассказывает. — Это не шутка, Мирослав, — говорит ему. Переступает с ноги на ногу, складывает руки на груди в защитной позе и улыбается, потому что ничего другого сделать уже не может. Повторяет: — Я ухожу. Мирослав дёргается разом, отмирая, становясь из ледяного айсберга тающей горкой снега в апреле. Лицо сереет, линии плывут, искажаясь в гримасе яростного отрицания, уголки губ падают, брови сходятся у переносицы, взгляд тяжелеет. Мирослав встает с компьютерного кресла, теперь он снова выше Артёма на голову, смотрит из лидерской позиции, зеркалит его позу, скрещивает руки. Как это там в психологии называется? Пидрила он, думает Артём, вот как это называется. Потому что Мирослав снова открывает свой рот, размыкая сочные красные губы, которые ещё вчера прижимались к Артёмовым в горячем страстном поцелуе, и говорит своё тупое, совсем не к месту: — Это не смешно, Артём. — Я, блять, не смеюсь. — Выходит почти истерично, но ведь не баба, чтобы тут сопли распукать. — И не надо. У тебя херово получается, я говорил уже? Артём цыкает недовольно, закатывает глаза, но спокойно устоять не получается. Он весь — сосредоточенный комок нервов, готовый взроваться в любую секунду и врезать по красивому мирикову лицу, если тот не прекратит вести себя как идиот. И кто из них плохо шутит? Артём в последний раз повторяет: — Говори, что хочешь, но я ухожу. Поможешь вещи собрать? Мирослав не двигается. Застывает, как каменные изваяния с острова Пасха. Артём, уставший злиться, ничего не говорит, но по его отрывистым, резким двжиениях всё и так понятно. Он отходит к шкафу, грубо дёргает дверцей, достает все вещи наружу. Открывает коробку с гарнитурой и выкидывает на пол. Когда Артём швыряет через половину их комнаты полураскрытый пустой чемодан и скидывает туда первые попавшиеся под руку вещи, в Мирославе что-то щёлкает, как переключатель. Он кидается к Артёму, к чемодану, цепляется в них руками, перехватывает его руки, резко и больно сжимает запястья. Артём вскидывает к нему голову; в глазах гнев и боль от того, что Мирослав ему не верит, что ему приходится уходить, что найдена замена получше и поопытнее, что они сейчас вот так тупо разговаривают, как будто это драматическая кинолента, а не реальная жизнь. Артём моргает быстро, не давая слёзным железам выработать достаточно влаги и позорно устроить перед Мириком истерику. Мирослав смотрит. Он видит, конечно, видит, как крошится перед ним снайпер их команды. Рука ложиться Артёму на острую скулу, гладит медленно, осторожно и очень ласково, и он приникает к ладони, как к спасению. — Так, давай ещё раз и по порядку. Что тебе сказало руководство? — С тобой теперь будет играть Широ из К9. — А ты? — На бенч, потом в аренду, — Артём неуверенно пожимает плечами, выходит смазано, рука Мирика падает между ними — пропасть из кучи одежды. — Куда? — Не знаю, наверное, в Пари. У них снайпер по хуже, — хмыкает горько. Ещё не смирился, но уже сдался, Артём не истерил перед руководством, не истерит и сейчас, перед родным человеком, хотя хочется. Мирослав хмурится — в который раз? — и поднимается с пола, спина прямая, как палка. Артём с пола, маленький и неуверенный, что он собирается делать, спрашивает: — Ты куда? — К руководству, — ровно, безапелляционно, уверенно, только так Мирик и умеет. — Зачем? — Спорить буду. Артем спохватывается, тянется к руке, как на исповеди, обхватывает ладонь Мирика своими. Зайди кто сейчас, то рассмеется от иронии. Артем стоит перед ним на коленях, просит, умоляет взглядом никуда не ходить и ничего не говорить, Мирик считывает всё по взгляду, ему и слова не нужны, чтобы понять и почувствовать эту боль и несправедливость, но Артём повторяет вслух. Слова сыплются между ними как горошины, ненужные и тут же забытые. — Не ходи, пожалуйста, никуда. Тебе нельзя ни с кем воевать, не сейчас, не в это время. Я справлюсь, ты меня знаешь. Сейчас главное победы. — Но я хочу с тобой побеждать. — Победим на в БетБум Даче. Мирик, – он тянет его имя, тянет его за руку, к себе, вниз. Тот не сопротивляется, падает рядом в кучу вещей, обхватывает Артёма за плечи, обнимает так сильно, что слышит, как хрустит чужая спина, жмется носом ему в висок, как в последний раз. — Я вместе с тобой уйду, — говорит уверенно. Что-то ломается в Артёме. Крошится какая-то весомая часть в груди вместо сердца, он сжимает губы вместе, но все равно не сдерживает всхлип. Жмется Мирославу в футболку, пальцами натягивает ткань на себя, дышит родным запахом и думает о том, как всё-таки глупо всё получилось. Ромео и Джульетта на новый лад. — Не надо, — влажно и дрожаще, совсем не по-мужски, так жалко, но Артём больше не может держать в себе эмоции. Он не Мирослав, слабее намного, и сейчас не в состоянии сражаться. Мирослав молчит. Артём считывает это как молчаливое сопротивление и сильнее сжимает его тело, уже не сдерживая катящиеся по щекам дорожки слёз. Просит снова: — Пожалуйста, Мирик. Оставайся здесь. Ты Дане нужен, команде. “Мне” остается не произнесенными оковами между ними. Артёму отчего-то кажется, что стало легче дышать на какой-то жалкий киллограмм, как будто ему сейчас на исповеди отпустили грехи, но не все. “Мне” — это значит признать, что эта передружба-недоотношения между ними, тянущиеся еще с академки, с совместных бессоных ночей перед LAN-ами, с взаимного снятия стресса, общей комнаты в общежитии, это что-то для них обоих сокровенное. Это значит потянуть за собой светлую Мирикову голову, развалить строющуюся несколько лет спиритовскую структуру. Значит взять ответственность за собственное будущее и сделать сложный выбор. Артём к такому ещё не готов. Он опускает голову на Мирослава, мокрыми щеками прижимается к серой футболке и жестким кудряшкам. Чувствует, как руки гладят его лопатки, нежно так, спокойно, по-матерински ласково. В последний раз. Он вытирает лицо костяшками большого пальца, булькает, смешит сам себя: — Ответь что-нибудь. Артём слышит свистящий выдох возле уха, чувствует как дергаются мышцы на шее и железные объятия на талии. Мирослав дышит тяжело, как он сам пару минут назад, будто тоже плачет. Он пытается отстраниться, заглянуть в лицо, но руки на теле не дают ему сдвинуться. — Не могу. Артём не спрашивает к чему относится его “не могу”. Это неважно, потому что ничего в сущности уже не меняет: он уйдет после турнира. Артём расслабляется, думает, что Спирит очень повезло, ведь у них такой славный рифлер, их теперь ждёт, как минимум, мажор. Что будет ждать его через пару недель, Артём не задумывается. Мирослав молчит. Его молчание — целая симфония невысказанного. Оно гудит между ними низким, тревожным гулом, как отголосок далекого взрыва, волны которого ещё не скоро дойдут до них. Он не отпускает Артёма, и в этом объятии — вся его натура: упрямая, собственническая, до безумия преданная. Мирик не умеет прощаться. — Хорошо, – говорит наконец Мирослав. В слова ни капли принятия, но он все равно разжимает свои железные руки за спиной Артёма и отстраняется. — Собирай вещи, — голос Мирослава глухой, но ровный. Он уже строит стену. Возводит её стремительно, камень за камнем, чтобы никто не увидел, что творится за ней. — Я помогу. Артём чувствует как стремительно между ними простирается огромная пропасть: уже не перешагнуть, только вниз. Он поднимает с пола футболку, на ней автограф Мирика ещё с тех времён, когда они придумывали свои автографы для фанатов. Артем запихивает её в чемодан на самое дно. Вещей много, но они не задумываются над этим, методично укладывают всё, как роботы. Воспоминания сквозят в каждой футболке, утекают сквозь пальцы, темнеют и мутнеют, как плохая фотопленка. Замок чемодана щёлкает, как нумератор в руках режиссера, уведомляющий о том, что кино снято, дубль окончен, актёры могут расходиться. Артём поднимает взгляд. Мирослав стоит у двери, уже ледяной айсберг. Только в глазах, в их бездонной темноте, плавает одна-единственная трещина — короткая, как вспышка боли. Артём кивает, сжимая ручку чемодана до побеления костяшек. Слова застревают в горле комом. «Спасибо». «Прости». Он не говорит ничего. Он просто делает шаг вперёд — к двери, к выходу, к новой жизни, которая кажется такой чёрной и пустой. И только потом, в одиночестве разгромленной комнаты, Мирослав медленно сползает на пол, прислоняется спиной к двери, за которой только что ушёл его снайпер, его друг, и закрывает лицо руками. Но будет и «БетБум Дача». Последний общий турнир. И он должен закончиться победой. Не ради контракта, не ради славы. Ради того, чтобы последней общей точкой стала не ссора, а поднятый над головой кубок. И тогда, может быть, дышать станет хоть чуточку легче.