Стеклянный волк: Сердце Севера

      Дорога не просто летела под колеса, она превращалась в размытое полотно из черного дегтя и неонового яда. Черный Chiron, подобно матовому снаряду, прошивал плоть ночного города, и каждый рев его многосильного двигателя отдавался в груди Хвана глухим, вибрирующим рыком.       Он сжимал кожаный руль так, что тот скрипел, грозясь треснуть. Костяшки пальцев белели, превращаясь в острые камни под кожей. В голове — не мысли, а раскаленные осколки. Гроза, которая только что бушевала в его кабинете, никуда не исчезла. Она заперлась внутри альфы, в тесной грудной клетке, выжигая лёгкие и заставляя кровь кипеть.       Перед глазами всё еще стоял он.       Маленький, дрожащий омега с глазами цвета расплавленной карамели и запахом ледяной лилии, который прошил всю его хваленую выдержку насквозь. Хёнджин ненавидел себя за ту секунду слабости. За то, как дрогнула рука, как голос потерял сталь, как он — Вожак Севера — позволил какому-то мелкому наркоторговцу продиктовать свои условия. «Не называйте меня вторым именем». Черт.       Стрелка спидометра перевалила за критическую отметку. Красные сигналы светофоров вспыхивали и гасли в зеркалах, как предсмертные огни. Хёнджин не ехал — он бежал. Бежал от этого сосущего чувства внутри, которое пробудил Феликс. Чувства, что он, Хван, потерял контроль над самым важным. Над своим зверем.       Машина с визгом ушла в занос, высекая искры из асфальта, когда он влетел на парковку элитного комплекса.       Резкая остановка.       Хлопок двери, похожий на выстрел.       Мимолетный писк сигнализации.       Хёнджин взлетал по лестнице, игнорируя лифты: телу нужно было движение, нужно было сжигать адреналиновый пожар.       Дверь открылась почти сразу.       Минхо в шелковом халате выглядел неуместно спокойным — слишком домашним для той бури, что уже стояла в коридоре. Его сонный взгляд прояснился в ту же секунду, когда Хван переступил порог.       — Хёнджин-и, что слу…       Он не договорил.       Вожак влетел внутрь, прижимая омегу к стене всей массой тела. Воздух выбило из лёгких резким, сухим выдохом. Дверь захлопнулась за спиной. Глухо, окончательно. Свет в прихожей остался выключенным, и тени стали глубже, хищнее.       Хёнджин не смотрел на Минхо. Он смотрел сквозь него, будто тот был всего лишь поверхностью, о которую можно было стереть что-то чужое.       Тепло. Знакомое. Предсказуемое.       Поцелуй не просил ответа. Он отбирал дыхание, ломал ритм, вжимал в реальность чужого тела. Язык двигался резко, властно, будто подтверждая право себе самому. Омега коротко вскрикнул и почти сразу подчинился, обвивая шею Хвана руками, ловя равновесие в этом внезапном шторме.       — Что тебя так… — он успел выдохнуть между поцелуями.       — Молчи, — голос Хёнджина сорвался в низкий, утробный звук. — Ни слова.       Он не хотел слышать.       Он не хотел думать.       Он не хотел быть Хёнджином.       Клыки вошли в кожу резко, без предупреждения. Омега выгнулся, судорожно вцепляясь пальцами в плечи альфы. По шее скользнула горячая струйка, слишком реальная, слишком живая. Хёнджин задержался на мгновение, слизывая металлический вкус, и это короткое промедление было единственным, что выдавало — он всё ещё чувствует.       Минхо всхлипнул и прижался ближе, будто сам сокращая дистанцию, будто подставляясь.       Хван подхватил его под бедра и понёс в спальню, не разрывая контакта. Одежда осталась на полу. Беспорядочной, ненужной. В комнате пахло вишней и миндалём, слишком сладко, слишком привычно. Этот запах должен был успокаивать.       Сегодня он раздражал.       Хенджин бросил омегу на простыни и навис сверху. В полумраке его глаза светились холодно, почти нечеловечески.       — Пожалуйста, — выдохнул Минхо, не глядя, подставляясь под руки. — Мне…       Фраза утонула в воздухе.       Движения были резкими, лишёнными обычной выверенной эстетики. Это было не удовольствие. Это было утверждение. Ладони сжимали бёдра до боли, оставляя следы, которые исчезнут, но не память о них. Каждый толчок выбивал из Минхо сорванный звук, и с каждым таким звуком Хёнджин чувствовал, как внутри что-то встаёт на место.       Контроль возвращался.       Зверь насыщался.       Он не замедлялся, не давая омеге ни ритма, ни передышки. Ли вцепился в простыни, захлёбываясь в ощущениях, теряясь между болью и разрядкой, между желанием и необходимостью выдержать.       И именно тогда тишину разрезал звук.       Телефон. Настойчивый. Неуместный.       Хван попытался игнорировать его, ускоряясь, будто мог заглушить этот вызов телом и яростью. Но звук повторился. И ещё раз.       — Хёнджин… — голос Минхо был сорванным, усталым. — Ответь…       Это было хуже выстрела.       Альфа отстранился резко, почти болезненно. Его тело всё ещё горело, но взгляд уже стал другим. Собранным, холодным. Он шагнул к разбросанной одежде, нащупал телефон.       — Клянусь, Кристофер, если это не…       — Хёнджин, твою мать! Я звонил пять раз, а ты там, судя по всему, трахаешься! — голос Чана в динамике вибрировал от ярости и чего-то еще, пугающего, холодного. — Мы просчитались, Хван! Блять, мы все просчитались!       Вожак замер, чувствуя, как липкий холод заползает под кожу, вытесняя жар недавнего секса.       — Говори, — коротко бросил он, восстанавливая дыхание. Минхо за его спиной приподнялся, натягивая край одеяла на дрожащие плечи, его глаза были полны недоумения и обиды.       Он замер. Слова в динамике выжгли остатки тепла.       Хёнджин слушал молча, быстро натягивая на себя бельё. Реальность вставала на место с отвратительной чёткостью.       Груз. Склады. Сан. Кровь.       Он сбросил вызов и обернулся.       Минхо неподвижно сидел на кровати. Его дыхание постепенно выравнивалось, но взгляд был настороженным, пустым. В нём больше не было просьбы.       — Что случилось? — тихо спросил он. — Ты уходишь?       Хёнджин смотрел на него уже как вожак. Не как зверь. Не как любовник.       — Проблемы, — коротко сказал он. — Запри двери.       Он не подошёл.       Не коснулся.       Не оставил ничего.       Дверь захлопнулась во второй раз за эту ночь, и теперь этот звук не был выстрелом. Он был приговором.

***

      Ночь на северных складах не была просто темной. Она была пропитана предсмертным хрипом металла и едким запахом пороха. Огромные ангары, похожие на скелеты доисторических чудовищ, возвышались над беглецами, отбрасывая длинные, изломанные тени. Здесь, в сердце территории Хвана, воздух казался густым, как мазут, и ледяным, как дыхание самой смерти.       — Я сказал тебе не высовываться, блять! — рык Сана перекрыл звук рикошета.       Альфа с силой, почти до хруста костей, впечатал Уёна в холодную бетонную стену, закрывая его своим телом. В сантиметре от того места, где секунду назад была голова омеги, в стену вонзилась пуля, выбив облако серой пыли и каменной крошки.       Уён тяжело дышал, его лицо было испачкано копотью, но в глазах, обычно искрящихся лукавством, сейчас горел лихорадочный, хищный блеск. Он крепче перехватил свои клинки. Узкие полоски закаленной стали, которые в полумраке казались продолжением его собственных рук.       — Чтобы твою жопу здесь пристрелили? Не в моих интересах, Сан! — огрызнулся Чон. Его голос дрожал от адреналина, а не от страха. — Твои пули закончатся, а моя сталь нет.       Сан устало закатил глаза, чувствуя, как внутри него всё скручивается в тугой узел. Уён был его слабостью и его величайшей силой, его правой рукой и его сердцем, которое он сейчас так безрассудно подставлял под огонь северян.       Вокруг гремело. Стая Хвана, разъяренная дерзким налетом, не жалела патронов, поливая свинцом каждый подозрительный угол.       Телефон во внутреннем кармане куртки завибрировал, вырывая вожака из секундного оцепенения.       — Хонджун. Что там у вас? —       — Отлично, я увожу товар. Грузовики на трассе, хвоста нет. Отступаем, — голос Кима на том конце был непривычно бодрым, почти торжествующим. — Мишн комплишн, как говорится. Ждем вас на точке.       — Хорошо. Мы сейчас будем выбираться и догоним на перекрестке. Конец связи. Сан убрал телефон, и на мгновение ему показалось, что победа уже в руках. Они сделали это. Они ударили Хёнджина в самое больное место, выпотрошили его склады под прикрытием отвлекающего маневра в «Лабиринте». План сработал идеально.       — Уходим, — скомандовал Сан, хватая Уёна за ладонь.       Их пальцы переплелись — горячие, влажные от пота и крови. Это мимолетное касание было единственным якорем в этом хаосе. Альфа рванул вперед, ведя омегу за собой через лабиринт из ржавых бочек и железных балок. Вокруг было подозрительно тихо. Тишина на поле боя всегда звучит громче, чем взрывы — она означает, что хищник затаился, выжидая идеальный момент для броска.       Они почти достигли края открытой площадки, за которой начинался густой лес, обещающий спасение. Ноги Чхве тяжело вбивались в асфальт, он чувствовал за спиной прерывистое дыхание Уёна. Еще пятьдесят метров. Сорок. Тридцать... Внезапно омега споткнулся. Его рука выскользнула из хватки Сана с тихим, сухим звуком.       — Черт! — Чон рухнул на колени, его лицо исказилось от боли.       — Ты в порядке?! — альфа мгновенно развернулся, падая рядом на корточки. Его сердце пропустило удар. В этом месте, под светом единственного мерцающего прожектора, они были как мишени в тире.       — Походу лодыжку подвернул, — прошипел Уён, пытаясь подняться, но его лицо внезапно стало мертвенно-бледным. Он смотрел не на свою ногу. Он смотрел за плечо Сана.       Всё произошло в долю секунды. Момент, когда время растягивается в бесконечность, превращаясь в густой кисель. Альфа не успел и глазом моргнуть, как Уён, собрав остатки сил, резко рванул его на себя. Действуя на инстинктах, тело сработало раньше, чем разум успел осознать опасность.       Сан почувствовал, как его разворачивает на сто восемьдесят градусов. Он увидел вспышку в окне второго этажа административного здания. Услышал резкий, сухой хлопок выстрела, который в тишине прозвучал как удар хлыста по обнаженному нерву.       Тяжелая отдача в грудь. Но это была не пуля. Это было тело Уёна, принявшее на себя свинец, предназначенный вожаку.       Время схлопнулось. Сан, ведомый яростью зверя, вскинул пистолет. Его взгляд за долю секунды сфокусировался на силуэте стрелка. Ответный выстрел ушел мгновенно, с филигранной точностью вскрывая черепную коробку северянина. Брызги крови окрасили разбитое окно в багровый цвет, и тело врага мешком повалилось вниз.       Но Сан уже не смотрел на убитого.       — Уён-и... — его голос сорвался на хриплый, жалобный скулеж, который никогда не должен был издавать великий Чхве Сан.       Он подхватил омегу, не давая ему упасть на холодный асфальт. Его руки мгновенно стали мокрыми и теплыми. Алая, почти черная в свете прожектора жидкость начала стремительно пропитывать одежду.       — Уён, какого...? — Сан отстранился на несколько сантиметров, и его мир рухнул. Багряное пятно расцветало на груди омеги прямо в области сердца, пульсируя, выплескивая жизнь с каждым ударом. Воздух в легких закончился.       — Вот я и... пригодился, — губы Уёна дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке. На его подбородке показалась капля крови, он попытался вдохнуть, но вместо этого из горла вырвался тяжелый, клокочущий звук. Его карамельные глаза, всегда полные огня, начали мутнеть, затягиваясь серой пеленой. Веки тяжелели, опускаясь медленно, как занавес в пустом театре.       — Не смей отключаться, блять! Не смей, Уён-и! — Сан прижал его к себе, пытаясь ладонью закрыть рану, удержать ускользающую жизнь, но кровь продолжала течь сквозь его пальцы, как песок в песочных часах, у которых разбили дно. — Смотри на меня! Слышишь?! Смотри на меня, это приказ!       Альфа завыл. Громко, страшно, накрывая своим голосом территорию складов. Это был звук сломленного зверя, у которого вырвали душу. Он качался из стороны в сторону, баюкая обмякшее тело, не замечая, что вокруг снова начинаются крики и топот ног. Люди Хёнджина были близко.       — Пожалуйста... только не ты, — шептал Сан в окровавленное плечо омеги. — Уён, дыши. Дыши ради меня.

***

      Квартира Минги, которая заклиналась служить Феликсу тихой гаванью, сейчас казалась тесной клеткой, пропитанной запахом страха и остаточным химическим шлейфом. Ли лежал, зарывшись в одеяло с головой, пытаясь создать себе кокон, сквозь который не просочится реальность. Но плавление под наркотиками было обманчивым: тело стало ватным, а чувства, вопреки ожиданиям, обострились до предела.       Он слышал, как бьется его собственное сердце — неровно, со сбоями. Он слышал, как за стеной тяжело дышит Минги, охраняющий его покой. Когда Феликсу наконец удалось зацепиться за край сонного забытья, тишину предрассветного часа разрезал надрывный звонок телефона.       Ли вздрогнул. Звук шагов Минги, уходящего на кухню, отозвался в его голове гулким набатом.       — Да... Что?! Подожди! — голос Сона сорвался на крик, полный первобытного ужаса. — Что произошло? Уён что?! Как вы это допустили, блять?!       Феликс резко сел. Одеяло соскользнуло с его плеч, обнажая шелковую рубашку, которая всё еще пахла севером, грозой и Хван Хёнджином. Слабость в коленях и головокружение попытались уложить его обратно, но паника была сильнее. Он чувствовал, как воздух в квартире внезапно закончился. Что-то пошло прахом. Снова.       Игнорируя тошноту, омега сполз с кровати и, пошатываясь, направился на кухню.       Зрелище, представшее перед ним, заставило Феликса замереть на пороге. Минги, всегда такой собранный, такой непробиваемый, сидел прямо на полу, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру. Он курил одну сигарету за другой, даже не потрудившись открыть окно. Едкий дым заполнил пространство плотной серой пеленой, через которую едва пробивался свет тусклой лампочки.       Ли медленно опустился на холодную плитку рядом с альфой, морща нос от запаха никотина, который сейчас казался особенно противным.       — Что случилось? Ты кричал, — прошептал Феликс, едва касаясь рукой щеки Минги. Когда Сон поднял голову, Ли отпрянул. Взгляд альфы был тяжелым, разбитым, а глаза — влажными. Увидеть слезы на лице Минги было всё равно что увидеть трещину в самом фундаменте мира. Это означало, что произошло не просто что-то плохое. Это означало катастрофу.       — Уён... — голос Минги дрогнул и надломился. Он затянулся так сильно, что огонек сигареты едва не обжег ему пальцы. — Он... В него стреляли, Ликс. Точнее, стреляли в Сана. Но этот идиот... он просто закрыл его собой. Прямо там, на складах Хвана.       Мир Феликса на мгновение почернел. Перед глазами вспыхнул образ яркого, вечно смеющегося Уёна. Того самого, который всего несколько часов назад подкрашивал ему глаза и обещал, что всё будет хорошо. Тот, кто был искрой этой стаи, теперь лежал где-то, истекая кровью из-за их общих амбиций.       — Он... — Ли не смог закончить фразу. Горло перехватило спазмом, а нижняя губа начала мелко дрожать. Он не хотел слышать подтверждение. Не хотел знать правду. Внутри снова зашевелился тот самый ужас, от которого он пытался сбежать в наркотический туман. Образ Хёнджина в кабинете, его слова о «яде» и «цене», которую придется заплатить, вспыхнули в сознании с новой силой. Это и была цена? Жизнь Уёна за груз с оружием?       — Я не знаю, Феликс. Никто не знает, — Минги отбросил окурок и резко поднялся, хватая Ли за плечи. — Его привезли в особняк. Там сейчас ад. Сан в ярости, он никого не подпускает... Мы должны поехать в логово. Сейчас же.       Минги потянул его за собой, и Феликс послушно пошел, чувствуя, как внутри умирает остаток тепла. Гроза, начавшаяся в кабинете Хвана, докатилась до Юга, и первая молния уже ударила в самое сердце их семьи.       Особняк встретил их не привычным шумом и азартом победителей, а мертвенной, удушающей тишиной, в которой отчетливо слышался запах медикаментов и запекшейся крови. Это был запах поражения, которое не могла оправдать никакая добыча.       На втором этаже, в импровизированном лазарете, разворачивалась сцена, достойная греческой трагедии. Сан не просто ходил по комнате — он метался, как раненый зверь в слишком тесной клетке. Его кулаки были разбиты в мясо о бетонные стены коридора. Костяшки пульсировали, затягиваясь на глазах благодаря регенерации, но душевная рана продолжала кровоточить, отравляя его разум. Волк внутри него не просто рычал — он выл, требуя крови тех, кто посмел коснуться его стаи, и разрывал душу Сана когтями вины.       — Он будет жить, Сан, — голос Юнхо прозвучал глухо, надтреснуто.       Старший Чон, чьи руки были по локоть в крови собственного брата, бросил окровавленное полотенце в таз. Он выглядел постаревшим на десять лет. Его плечи поникли, а взгляд, обычно ясный и медицински точный, был затуманен тяжелой усталостью. Юнхо присел на край кровати, где под ворохом бинтов едва угадывались очертания Уёна.       Сан замер, глядя на то, как слабо, почти незаметно вздымается грудь омеги. Белоснежные бинты, туго стягивающие торс Чона, казались насмешкой над его вечной подвижностью и грацией.       — Он, блять, не должен был там быть! — Чхве внезапно взорвался, отскакивая от кровати, и с силой зачесал угольно-черные волосы назад, впиваясь пальцами в скальп. Внутри него кипел котел из ярости. Он ненавидел себя за то, что позволил Уёну остаться. Ненавидел Уёна за это самопожертвование. Ненавидел Хёнджина за то, что тот вообще существует.       В этот момент двери особняка внизу с грохотом распахнулись. Феликс влетел внутрь первым, даже не дождавшись, пока Минги заглушит мотор. Его несло вперед отчаяние, которое было сильнее любой ломки. Если Уён умер — мир, и так трещавший по швам, окончательно рухнет в бездну.       — Где он? Что с ним?! — омега буквально налетел на Сонхву и Хонджуна, сидевших в холле.       Альфа сидел неподвижно, его стеклянные глаза были устремлены в одну точку на стене, а в руках он всё еще сжимал рацию, по которой пару часов назад рапортовал о победе. Победе, которая теперь казалась пеплом на языке.       — Феликс, успокойся, — Сонхва вскочил, пытаясь перехватить омегу за плечи. Его прикосновение было мягким, но Феликс дернулся, как от удара.       — Не надо меня успокаивать! Где он?! — голос Ли сорвался на хриплый вскрик. Слезы, которые он проливал всю дорогу, оставили на щеках соленые дорожки, размывая остатки вечернего макияжа. В этом крике было столько боли, что даже Хонджун вздрогнул.       — На втором этаже. Отпусти его, Сонхва, — не оборачиваясь, бросил Ким. Его голос был лишен эмоций, выжжен дотла.       Феликс сорвался с места. Ступени лестницы пролетели под ногами незаметно. Он распахнул дверь комнаты, и его сердце, казалось, остановилось.       — Уён... —       Медленно, на ватных ногах, омега подошел к кровати. Уён, всегда такой яркий, такой живой, сейчас казался высеченным из воска. Его кожа приобрела пугающий сероватый оттенок, а губы, которые всегда кривились в дерзкой улыбке, были плотно сжаты и обескровлены. Но когда Феликс увидел бинты, массивный кокон из марли, пропитавшийся в центре розовым цветом, самообладание окончательно сдалось.       Новый порыв слез ослепил его. Но вместе с ними пришла и ярость. Неконтролируемая, чистая, направленная на человека, стоявшего у окна.       — Как ты это допустил, Сан?! — Феликс кинулся к вожаку, впиваясь пальцами в края его куртки, которая всё еще липла к телу от крови Уёна. — Ты! Ты же вожак! Ты обещал нам безопасность!       Ли тряс Сана, не обращая внимания на то, что перед ним стоит самый опасный альфа Юга. Сейчас для него не было иерархии. Был только умирающий друг и тот, кто не смог его защитить.       — Я не успел среагировать, — голос Чхве был пугающе ровным, безэмоциональным. Он смотрел сверху вниз, и эта его маска холодного лидера взбесила омегу еще сильнее. Сан запер свою боль так глубоко, что снаружи осталась лишь ледяная корка.       — Ты чертов вожак! — кричал Феликс, захлебываясь слезами. — Как ты мог не заметить стрелка?! Ты должен был чувствовать угрозу за милю! Ты играешь нашими жизнями, Сан!       — Я заметил. Но слишком поздно, — коротко отрезал вожак. Он не оправдывался. Он признавал свой крах.       Юнхо, наблюдавший за этой сценой с тяжелым вздохом, подошел и осторожно, но твердо отцепил его руки от куртки Сана.       — Феликс, тише. Он поправится. Слышишь? — Чон старший мягко развернул омегу к кровати и усадил на стул рядом с Уёном. — Он сильный и унаследовал нашу регенерацию. Рана была глубокой, пуля задела край легкого, но сердце цело. Он уже начал восстанавливаться.       Ли замер, всматриваясь в лицо спящего друга. Слова Юнхо подействовали как анестезия. Осторожно взяв теплую ладонь Уёна в свои, Феликс легонько сжал её. Тепло чужой кожи подтверждало жизнь. Она теплится, борется, пульсирует под бинтами.       В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Сана и тихими всхлипами Феликса. Но эта тишина не была мирной. Она была беременна будущей местью. Каждый в этой комнате понимал: после этой ночи правила игры изменились. Уён стал живым напоминанием о том, что Север может ударить больно. И Юг теперь не остановится, пока не ответит тем же.       — Мы заставим их заплатить, — тихо произнес Сан, глядя в окно на занимающийся рассвет. — За каждую каплю этой крови.       Феликс не ответил. Он просто сидел, сжимая руку Уёна, и в его голове снова всплыли голубые глаза Хёнджина. Теперь он знал, что война — это не только красивые речи Сана и легкие деньги. Война — это кровь его единственного друга на его собственных руках.

***

      Хёнджин ворвался в пространство складов, как ледяной фронт, выжигая остатки тепла в воздухе. Его Bugatti замерла на месте недавней бойни, окутанная облаком сизого дыма от стертых об асфальт шин. Едва двигатель затих, воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском остывающего металла.       Кристофер отделился от тени ангара. Он двигался тяжелой походкой, сохраняя напряжение в плечах, остановившись у водительской двери.       — Что здесь было? — голос Хёнджина резал ночную прохладу, как скальпель.       Он уже чувствовал это. Металлический, приторный запах крови, смешанный с едким пороховым дымом и запахом озона. В свете фонарей на земле виднелись тела, застывшие в неестественных, ломаных позах.       — Сан был, со всей своей псарней, — Чан затянулся уже пятой сигаретой, и кончик её ярко вспыхнул в темноте. — Они обвели нас вокруг пальца, Хёнджин. Пока мы ждали их на востоке, они прошли здесь и ушли с полными фурами.       — Смогли, значит, — Хван сузил глаза, глядя на пятна крови под ногами. — Наши потери?       — Трое. Новички из группы поддержки. Не успели даже понять, откуда прилетело, — констатировал Кристофер, бросая окурок на землю и с силой приминая его грубой подошвой ботинка.       — А с их стороны? — Хёнджин не верил в безнаказанность. Чхве не мог уйти чистым. — Мои люди обучены не для того, чтобы просто служить мишенями.       — Один из наших перед смертью успел выстрелить. Целился в Сана, но попал в его омегу... Чон Уён, кажется. Еще двое их альф остались лежать в лесополосе.       Вожак толкнул язык за щеку, пряча руки в карманы брюк. Мысль о том, что Сан все же протащил нелегальное железо через Север, жгла изнутри сильнее любого яда. Но новость о ранении омеги отозвалась странным удовлетворением.       — Надеюсь, это послужит ему уроком. В следующий раз, когда он решит пересечь мою границу, он заплатит не омегой, а собственной головой, — Хван медленно повернулся к Чану. — Ты по телефону упомянул того мелкого дилера. Ёнбока. Что удалось раскопать?       Чан достал из машины бутылку воды, сделал быстрый глоток и посмотрел на вожака серьезно, без тени привычной иронии.       — Имя ты уже знаешь. Ёнбок рос в приюте с пяти лет. Сложный ребенок. За все годы — больше десятка попыток побега. В шестнадцать его не могли найти около полугода, объявили в розыск, пока его вновь не упекли в приют. По нашим данным, именно тогда он впервые столкнулся со стаей Юга. Его подобрал некий Сон Минги.       Хёнджин нахмурился. Пазл начинал складываться, и картинка ему не нравилась.       — Значит, он ходит под Саном уже давно? —       — Почти три года, — подтвердил Чан. — Он не просто курьер. Он часть их семьи, Хёнджин.       Эти слова резали слух вожака. Хван считал всех приближенных Сана преступниками и моральными уродами, но образ Феликса — хрупкого, дрожащего, с мольбой в карамельных глазах — никак не вязался с образом хладнокровного наемника. Это противоречие бесило. Он чувствовал, что его обманули дважды: сначала на складах, а потом — в собственном кабинете.       — Отправь денежные компенсации семьям погибших и лично займись организацией похорон. Эти ребята сегодня стояли до конца и доказали свою верность, — альфа еще раз окинул взглядом разгромленную площадь. Его лицо снова превратилось в непроницаемую ледяную маску. — А по поводу Ёнбока... найди мне всё. Где он спит, что ест. Я хочу знать, на каком поводке Сан его держит.       Вожак сел в машину, и мощный двигатель Chiron вновь нарушил тишину ночи. Чан смотрел вслед удаляющимся красным огням, понимая, что эта ночь не закончилась. Она лишь дала старт новой, гораздо более личной охоте.