Стеклянный волк: Сердце Севера

      Рассвет просачивался в восточное крыло особняка неохотно, серыми лезвиями разрезая густой полумрак спальни на части. Здесь царила тишина, пропитанная болезненным, почти осязаемым покоем. Одно сердце в этой комнате едва прослушивалось под толщей изможденного, отравленного химией организма, второе же — не находило себе места в яростном ритме, пытаясь пробить грудную клетку своего хозяина.       Хёнджин, подавляя клокочущий в горле рык, сидел в глубоком кресле, придвинутом вплотную к кровати. Казалось, вожак вовсе не моргал, неотрывно наблюдая за малейшими изменениями на бледном, почти прозрачном лице омеги. Его внутренний Волк метался, пытаясь учуять сквозь запах лекарств, как в этой стерильной комнате медленно увядает или, наоборот, вопреки всему расцветает хрупкая лилия.       Первый звук разорвал тишину внезапно, ударив по чуткому слуху сосредоточенного хищника.       Это был не стон и не вскрик. Это был резкий, захлебывающийся вдох, словно Феликса внезапно выбросило на поверхность из ледяной бездны. Хрупкое тело подбросило на матрасе, спина выгнулась болезненной дугой, а тонкие пальцы судорожно вцепились в шелковые простыни, раздирая дорогую ткань с едва слышным, тревожным треском.       — Нет... пожалуйста... — сорвалось с сухих губ, и голос омеги был неузнаваемым: сорванный, надтреснутый, похожий на шелест битого стекла под ногами. — Дозу... умоляю... убейте...       Хёнджин оказался на кровати в одно мгновение. Он не осознал собственного движения — зверь внутри него сработал на чистых инстинктах. Волк требовал немедленно вмешаться, зафиксировать, подчинить себе эту боль, защитить то, что теперь считал своим.       — Феликс, тише. Посмотри на меня! — Голос Хвана вибрировал от такой плотной, свинцовой мощи, что воздух в комнате, казалось, начал густеть. Он пытался пробиться сквозь пелену химического бреда, но омега был слишком далеко. Ликс всё еще блуждал в том проклятом подвале, в серой пыли камеры, где время измерялось лишь мучительными ожиданиями иглы.       Ликс забился в руках альфы с неожиданной, пугающей силой. Его зрачки были расширены настолько, что карамельная радужка превратилась в тонкое, едва заметное кольцо, а взгляд метался по стенам, не цепляясь ни за один предмет. Для него роскошные интерьеры особняка всё еще оставались холодным бетоном заброшенного ангара.       — Колет... под кожей... они ползают! — Феликс вскрикнул, и его голос сорвался на хрип. Он резко дернул рукой, пытаясь вонзить ногти в собственное предплечье, туда, где на сгибе локтя синели страшные следы от частых инъекций. Он хотел содрать с себя кожу, вырвать мышцы, лишь бы прекратить этот невыносимый зуд, этот внутренний распад, превращающий его в прах.       — Хватит! — Хёнджин намертво перехватил его запястья. Огромные, горячие ладони альфы почти полностью скрыли тонкие, ледяные кости омеги. Хван навалился сверху, прижимая Феликса своим весом к матрасу, блокируя эти хаотичные, самоубийственные движения. Он чувствовал через тонкую ткань пижамы, как Ликса бьет крупная, электрическая дрожь, как его мышцы сводит судорогой в попытке вырваться из капкана.       — Отпусти! Дай мне... Минги... кто-нибудь, помогите! — закричал Феликс, и в этом крике было столько первобытного, черного отчаяния, что Волк вожака внутри Хёнджина жалобно заскулил.       Имя «Минги» ударило Хвана под дых сильнее любого физического удара. Вспышка ревности была мгновенной, ядовитой и острой, но она тут же утонула в захлестнувшей его волне сострадания. Аура альфы на секунду вспыхнула холодным озоном, заполняя пространство комнаты запахом надвигающейся грозы.       — Дайте таблетку! Я сдохну... я прямо сейчас сдохну!       Феликс забился еще яростнее. Он вывернул шею, вслепую пытаясь укусить альфу за руку, которая удерживала его плечо. В его бреду Хёнджин был лишь очередным тюремщиком, безжалостным надзирателем, который лишает его единственного способа не чувствовать этой всепоглощающей боли.       — Смотри на меня, черт возьми! — Хёнджин рявкнул, выпуская концентрированную волну своего доминирующего феромона. Это было опасно: это могло вдребезги разбить и без того хрупкую психику омеги, но это оставалось единственным способом вытащить его из бездны.       — Я Хёнджин. Ты слышишь? Посмотри мне в глаза! Ты больше не в подвале. Ты со мной. На Севере.       Запах бушующего ледяного океана и арктического льда на мгновение заполнил легкие Феликса, вытесняя вонь галлюцинаций. На секунду — всего на одну короткую, звенящую секунду — его взгляд сфокусировался. Он замер, затаив дыхание, глядя прямо в иссиня-черные глаза вожака, в которых пульсировала такая темная, тяжелая забота, что она казалась чернее самой долгой полярной ночи. Во взгляде омеги не было узнавания — только бесконечная, запредельная мольба существа, стоящего на краю обрыва.       Ликс вдруг обмяк. Его голова бессильно упала на подушку, но пальцы, освобожденные от хватки, мгновенно вцепились в рубашку на груди Хёнджина, сминая дорогую ткань.       — Тогда... убей меня, — прошептал Феликс. Каждое слово стоило ему невероятных физических усилий, а из его глаз, наконец, покатились слезы, оставляя горячие дорожки на серых, ввалившихся щеках. — Если не дашь... просто убей. Пожалуйста. Хёнджин... сделай это...       Хван почувствовал, как его собственное сердце дает сбой, пропуская удар. Этот мальчик, которого он еще недавно считал лишь грязным игроком на рынке смерти, циничным «маленьким дилером», теперь просил о смерти из его рук как о высшем, последнем акте милосердия.       Альфа медленно ослабил хватку, но не отошел ни на сантиметр. Он осторожно притянул это дрожащее, иссушенное тело к себе, усаживая Феликса на колени и укутывая в кокон из собственных рук и тяжелого шерстяного одеяла.       — Нет, — выдохнул Хёнджин ему прямо в макушку, чувствуя, как глаза жжет от невыносимой, холодной ярости на весь этот мир, сотворивший такое с живым существом.       — Ты не умрешь. Слышишь? Я выжгу эту дрянь из тебя сам. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это каждое гребаное утро.       Феликс не ответил. Его снова начало колотить. Новый виток ломки подступал, обещая еще более страшные круги ада. Омега лишь сильнее вжался в тепло альфы, скуля от боли, которая не имела названия и не знала границ.       За дверью, в гулком коридоре, господин Пак сжал серебряный поднос так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Он слышал каждое слово, каждый надрывный всхлип. Старик знал природу альф Севера — их жестокость и гордыню. Но то, что происходило сейчас за дверью, было актом высшего самоотречения. Хёнджин добровольно спускался в ад вместе с этим мальчиком, принимая на себя его демонов. И Пак знал: из этой битвы они либо выйдут вдвоем, либо эта комната станет их общей могилой.       Дрожь Феликса переросла в конвульсии. Его тело в руках Хвана напоминало натянутую до предела струну, которая вот-вот лопнет с кровавым брызгом. Омега закинул голову, обнажая тонкую шею, где под бледной кожей бешено, на износ, колотилась жилка — единственное доказательство того, что жизнь еще не окончательно покинула эту истощенную оболочку.       — Холодно... — прохрипел Ликс, и этот звук больше напоминал скрежет металла по стеклу. — Пожалуйста... выключи снег... мне страшно.       Хёнджин сильнее прижал его к себе, накрывая своим телом, пытаясь стать для него живым щитом от невидимой ледяной метели. Он чувствовал, как липкий пот Феликса пропитывает его рубашку, смешиваясь с его собственным запахом.       — Дыши моим запахом. Это приказ, Феликс. — прорычал Хван.       Он уткнулся носом в изгиб шеи омеги, прямо в пульсирующую точку за ухом, и сделал глубокий, долгий выдох, буквально вливая свой феромон в поры Феликса. Это было интимнее любого секса, это было сплетение душ на грани фола.       Дверь тихо скрипнула. Господин Пак вошел бесшумно, как тень, скользящая по стенам. В руках он держал чашу с отваром и шприц, наполненный прозрачной жидкостью.       — Господин, — голос старика был спокойным, но в его глубине вибрировала непривычная тревога. — Его пульс зашкаливает. Сердце просто не выдержит такой нагрузки долго. Нам нужно замедлить процессы, иначе мы его потеряем.       Хёнджин медленно поднял голову. Его глаза всё еще были затянуты иссиня-черной дымкой зверя, губы оскалены в предупреждающем жесте. Волк внутри него был в ярости и не хотел подпускать к добыче никого, даже верного Пака.       — Он просил убить его, — глухо произнес Хван, не разжимая объятий. — Он думает, что я — его палач, Пак.       — Для него сейчас все палачи, — Пак подошел вплотную, не обращая внимания на низкое рычание, вибрирующее в груди Хёнджина.       — Ваша связь — это единственное, что удерживает его душу от того, чтобы окончательно сорваться в пропасть. Держите его крепче. Это будет больно.       Старик, чьи руки не дрогнули ни на секунду за долгие годы службы, ловким, отточенным движением ввел иглу в вену Феликса. Омега вскрикнул — коротко и остро, — и на мгновение его затуманенное сознание прояснилось, выхваченное из тьмы вспышкой боли. Он широко открыл глаза, и в этот раз в них не было химического блеска зависимости. В них была только чистая, первобытная, человеческая правда.       Он увидел Хёнджина. Не монстра из тумана, не вожака враждебной стаи, а человека, чьи глаза были полны такой невыносимой, сокрушительной боли, какой Феликс не видел никогда в жизни — даже у Минги в моменты их худших ссор. Омега замер, его дыхание на мгновение остановилось, словно мир поставили на паузу.       — Ты... — выдохнул Ликс. Его пальцы, до этого судорожно сжимавшие рубашку Хвана, вдруг обмякли, скользнув по ткани. — Ты что... плачешь?       Хёнджин не ответил. Он лишь сильнее сжал челюсти, так что в ушах зазвенело от напряжения. Он не плакал — волки Севера не знают слез, их глаза всегда сухи, как арктический ветер. Но его аура, его нутро сейчас буквально истекало кровью. Каждая клетка его тела кричала от собственного бессилия перед лицом этой агонии.       — Спи, — прошептал Хван, касаясь губами пылающего, влажного лба омеги. — Просто закрой глаза и спи. Я здесь.       Лекарство начало медленно, тягуче растекаться по венам, принося искусственный покой. Напряжение в мышцах Феликса спадало, словно из натянутого паруса внезапно выпустили весь ветер. Его веки, тяжелые, припухшие от слез, медленно закрылись. Дыхание из прерывистого, рваного хрипа превратилось в ровный, глубокий сон. Он обмяк в руках Хёнджина, окончательно сдаваясь на милость победителя, доверяя свою изломанную жизнь тому, кого еще вчера считал своим персональным дьяволом.       Господин Пак молча забрал пустой шприц и поднос. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — не тяжелой, а смертельно усталой. Пак задержался в дверях, его силуэт казался зыбким в утреннем свете.       — Господин Чан срочно просил вас выйти на связь, — негромко доложил он. — Дело связано с Югом. Ситуация накаляется.       Хёнджин не пошевелился. Он продолжал сидеть, баюкая спящего Феликса, как самое хрупкое и дорогое сокровище во всей вселенной. Он смотрел на его веснушки, которые в сером свете рассвета казались брызгами золотой пыли на бледном мраморе кожи.       — Пусть ждет, — голос альфы был едва слышным, но в нем прозвучала такая ледяная, абсолютная окончательность, что Пак невольно выпрямил спину. — Сейчас для меня не существует никакого Юга. Только он.       Хван осторожно, стараясь не нарушить чуткий сон, переложил Феликса на подушки. Он подтянул тяжелое одеяло до самого подбородка омеги, тщательно подтыкая края, словно создавая непроницаемый барьер. Его пальцы, привыкшие убивать, ломать кости и держать сталь, с невероятной, почти болезненной нежностью заправили светлую прядь волос за ухо Ликса.       — Он теперь мой, — произнес Хёнджин в пустоту комнаты, и это было похоже на клятву.       — И Юг очень скоро узнает, что это значит на самом деле.       Хван в последний раз взглянул на безмятежное лицо Феликса, развернулся и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. За порогом его ждала война, интриги стаи и холодный расчет, но здесь, в этой спальне, он оставил ту часть себя, которую считал давно мертвой.       Дверь спальни закрылась с тяжелым щелчком, отрезая Хёнджина от хрупкого мира, пропитанного запахом лаванды и болезни. В коридоре особняка царил вечный полумрак.              Хван прислонился затылком к прохладной стене и на мгновение закрыл глаза. Его ладони всё еще хранили жар кожи омеги, а в легких застрял запах ледяной лилии, намертво перемешанный с его собственным озоном.       Ему нужно было смыть это. Смыть запах слабости, вины и этой пугающей, парализующей волю нежности. Чтобы выйти к своей стае, ему нужно было снова стать сталью. Снова стать Вожаком.       Спустя полчаса, проведенных под ледяными струями душа, Хван вышел в гардеробную. Капли воды еще бежали по рельефным мышцам его спины, когда он натягивал свежую белоснежную рубашку. Ткань казалась слишком мягкой, почти раздражающей раскаленную кожу. Он затянул кожаный ремень на черных брюках, надел кобуру, чувствуя привычный, успокаивающий вес оружия на бедре, и набросил пиджак.       В зеркале отразился Вожак Севера — безупречный, холодный, с глазами, в которых застыла вечная арктическая ночь.

***

      Тишина в кабинете Бан Чана никогда не была мертвой — она была заряженной, как механизм перед спуском. В этом крыле особняка всегда пахло одинаково: оружейным маслом, терпким остывающим кофе и едва уловимым ароматом хвои, проникающим сквозь открытые окна.       Альфа сидел за массивным столом из темного дуба, полностью сосредоточенный на деталях своего любимого автомата. Разборка оружия была для него высшей формой медитации. Щелчок затвора, мягкий шорох пружины, обжигающий холод вороненой стали — это был универсальный язык, который Чан понимал лучше, чем любую человеческую речь. Он отчетливо помнил, как отец учил его, еще подростка, управляться с этой машиной смерти на заснеженных полигонах Севера. Теперь Крис мог собрать её с закрытыми глазами, полагаясь лишь на мышечную память и интуицию, которые никогда не подводили.       На мгновение он замер, удерживая в пальцах затворную раму. Мысли, вопреки воле, соскользнули к Хёнджину. К тому безумию, что творилось последние недели.       «Связь».       Это слово горчило на языке, как пережжённый кофе. Чан не понимал, как волк Хёнджина — чистокровный, древний зверь Севера — мог выбрать себе пару среди «сброда» с Юга. Маленький дилер, пешка в чужой игре, полуживой омега... Почему именно он? Почему Хван, всегда такой расчетливый и холодный, сорвался с цепи, увез мальчишку в свой тайный дом и заперся там, игнорируя дела стаи и звонки Чана?       Крис понимал одно: Феликс Ли стал точкой невозврата. И эта точка сейчас пульсировала на карте их города тревожным алым цветом.       Тишину кабинета разорвал грохот. Дверь распахнулась так резко, что тяжёлая ручка вмялась в стену. В комнату влетел молодой омега из патрульных, его лицо было мертвенно-бледным, а дыхание — рваным, свистящим.       — Чан... там... — он едва не рухнул, упираясь руками в колени, пытаясь вытолкнуть слова из сдавленного горла.       Крис медленно, почти лениво поднял взгляд. Его аура — тяжёлая, стабильная, как гранитная скала — мгновенно заполнила комнату, заставляя патрульного вздрогнуть и выпрямиться.       — Ты чего так запыхался? — голос Бан Чана был обманчиво мягким, но в нём слышался рокот начинающейся лавины. — Отдышись, а потом говори. Ты должен быть на периметре, а не здесь.       — Там чужак, — наконец выдохнул омега. — Альфа. Он прорвал первый пост на машине. Просто протаранил шлагбаум. Требует встречи с вожаком. Но Хвана нет, а он... он безумен, Чан. Он держит парней на прицеле.       — Любопытно, — уголок губ Чана дернулся в хищной, почти предвкушающей усмешке. Он отложил детали автомата, даже не потрудившись закончить чистку. — Смельчак, значит. Или просто сказочный идиот.       Когда Кристофер вышел на залитый утренним солнцем двор поместья, перед ним предстала картина, достойная нуарного боевика. В центре площадки, преграждая путь к главному входу, стоял пыльный, избитый дорогами внедорожник. Возле него, прижимаясь бедром к капоту, стоял альфа. Его рыжие волосы казались кроваво-красными в лучах солнца, а одежда была измята, словно он не спал и не снимал её несколько суток.       Это был Минги. И он в одиночку держал под дулом пистолета десятерых охранников Севера, которые окружили его плотным кольцом, ожидая лишь команды «фас».       — Я сказал, позовите вашего вожака! — голос Сона сорвался на утробный рык. Его рука с пистолетом не дрожала, но всё его тело вибрировало от дикого перенапряжения. Он ловил на прицел любого, кто делал лишний вздох. От него разило перезрелым, гниющим гранатом и порохом — запах отчаяния, который невозможно было спутать ни с чем другим.       — Зачем он тебе? — Чан вышел вперед, вальяжно засунув руки в карманы брюк. Он выглядел так, будто вышел на утреннюю прогулку, а не навстречу вооружённому врагу.       Минги резко перевёл прицел на него. Его зрачки были расширены до предела, отражая лишь чистую, незамутнённую ярость.       — Он забрал то, что ему не принадлежит, — выплюнул Сон, и на его губах показалась пена. — Пусть вернёт. Сейчас же. Или я начну стрелять, и мне плевать, сколько ваших я заберу с собой в ад.       — Ты, наверное, Минги? — Чан прищурился, изучая южанина с какой-то ленивой, почти научной любознательностью. — Пришёл за Феликсом. Понимаю. Благородно, хоть и глупо. Но спешу тебя расстроить: его здесь нет. Как и Хёнджина.       Чан едва заметно кивнул охране, приказывая опустить автоматы. Те повиновались неохотно, продолжая держать пальцы на спусках.       — С чего я должен верить твоим словам, северянин? — Минги не опустил пистолет. Его взгляд лихорадочно метался по окнам особняка, пытаясь уловить хоть тень знакомого запаха лилии, но здесь пахло только озоном, хвоей и сталью. Север был стерилен.       — Пригласить тебя проверить, увы, не могу — правила гостеприимства у нас суровые, — Крис достал телефон, сверкнув экраном. — Но ты можешь побыть здесь немного. Я позвоню Хвану. Думаю, он сможет доходчиво донести до тебя, почему не стоит так нагло ломиться в чужой дом.       Чан набрал номер, не сводя глаз с Сона. Минги сделал пару шагов назад, увеличивая угол обзора, его спина коснулась холодного металла машины.       — Хёнджин, извини за ранний звонок, — произнёс Чан в трубку, и в его голосе проскользнула неприкрытая издёвка. — Передайте, у нас тут образовалась проблема, решение которой отлагательств не требует. Гость с Юга.       Альфа завершил вызов и так же медленно, показательно убрал гаджет в карман.       — Он скоро приедет, — констатировал Чан, улыбаясь краем губ.       — Феликс с ним? — Сон, наконец, опустил пистолет на уровень бедра, но палец всё ещё лежал на курке.       — Не думаю, что он повезёт его в такое место. Малышу нужен отдых, — Крис достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и выпустил облако едкого дыма в сторону Минги. — Сами понимаете... Взрослый, сильный альфа-вожак увозит милого, изголодавшегося по ласке омежку в свой уединённый дом. Проводит там с ним несколько ночей напролёт. Думаю, он Феликса просто... затаскал. Мальчик, наверное, и ног поднять не может после такого «гостеприимства».       В толпе охраны послышались тихие, глумливые смешки. Это было низко, но эффективно. На лице Минги заходили желваки. Запах граната стал настолько резким, почти кислотным, что казалось, он сейчас разъест асфальт под его ногами. Его пальцы побелели, до хруста сжимая рукоять пистолета.       — Заткнись, — прохрипел Сон. — Если ты ещё раз откроешь свой рот...       — Что? — Чан оскалился, делая резкий шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Убьёшь меня? Вперёд. Но тогда ты никогда не узнаешь, в какой именно спальне Хёнджин ставит свои метки на теле твоего драгоценного Ликса. И как сладко тот скулит под ним.       Минги был на грани. Его волк рвался наружу, желая разорвать глотку этому напыщенному ублюдку. Но остатки разума шептали: если он нажмёт на курок сейчас, он никогда не выйдет отсюда живым. А значит — никогда не спасёт Феликса.       Прошло около сорока минут. Напряжение во дворе можно было резать ножом. Минги, чуть сбавив пыл, прислонился к капоту и тоже закурил, пытаясь унять дрожь в руках. Его взгляд был прикован к воротам, как к единственному порталу в реальность.       И вот тогда тишину леса разрезал нарастающий, яростный рёв мотора. Чёрный спорткар — хищный, приземистый, похожий на каплю застывшей тьмы — влетел на территорию поместья. Водитель не тормозил до последнего момента. С визгом шин машина ушла в контролируемый занос, выписывая идеальную дугу, и замерла в считанных сантиметрах от внедорожника Минги, оставляя на асфальте дымящиеся чёрные полосы.       Дверь распахнулась вверх. Хёнджин вышел из машины медленно, почти лениво, но от этой неспешности веяло такой первобытной угрозой, что даже охрана невольно попятилась.       Белая рубашка была расстёгнута на пару верхних пуговиц, пиджак безупречно сидел на широких плечах. Он выглядел как принц, который только что закончил завтрак, если бы не глаза — в них горело холодное, нечеловеческое пламя преисподней.       Минги не стал ждать. Он сорвался с места, бросая окурок прямо на асфальт, и в два широких шага преодолел расстояние до Хвана, хватая его за лацканы дорогого пиджака.       — Где Феликс, ублюдок?! — закричал он прямо в лицо вожаку.       Хёнджин даже не вздрогнул. Он лишь слегка вскинул брови, глядя на Сона как на назойливое, шумное насекомое. Его невозможно было напугать — он сам был воплощением страха. Боковым зрением Хван заметил, как Чан и охрана дёрнулись в его сторону, и властно вскинул руку, останавливая их.       — Отвечай на вопрос! — Минги тряхнул его, сминая ткань в кулаках. — Что ты с ним сделал?!       — А я должен отвечать? — голос Хёнджина был тихим, как шелест змеи в сухой траве. — Мне кажется, ситуация обратная. Это я должен задавать вопросы тому, кто позволил моему омеге превратиться в тень.       Хван с обманчивой, пугающей лёгкостью перехватил запястья Минги и с силой развёл их в стороны, освобождая свой ворот. Его волк повёл носом, изучая врага. Запах граната. Тот самый, который он чувствовал на одежде Феликса в первые дни. Этот запах вызывал в Хёнджине инстинктивную, лютую ненависть.       — «Моему»? — Минги задохнулся от ярости. — Он никогда не будет твоим! Я убью тебя, если ты хоть пальцем его тронул!       Сон замахнулся для удара справа. Его кулак летел с огромной скоростью, подкреплённой всей мощью отчаявшегося южного альфы, но Хёнджин просто отклонил голову. Кулак Минги разрезал воздух в миллиметре от его щеки.       — Может, это мне стоит убить тебя? — Хван внезапно оказался вплотную к Сону. Его движение было нечеловечески быстрым, почти невидимым глазу. — За то, что ты смотрел, как его вены заполняются ядом? За то, что ты называл себя его «семьёй», пока он гнил в ангаре?       Удар в живот был коротким и сокрушительным. Минги, не обладавший сверхъестественной скоростью чистокровных северных оборотней, не успел выставить блок. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух; из его горла вырвался приглушённый, болезненный кашель. Но другая боль пронзила его тело — куда глубже. Второй удар, как набат, бил прямо в сознание, заставляя понимание медленно окутывать разум альфы. Северянин был прав.       Хёнджин спокойно сбросил пиджак прямо на капот своего спорткара. Он начал медленно, методично закатывать рукава белой рубашки, обнажая сильные, татуированные предплечья. В его движениях было что-то ритуальное, жуткое.       — Может, остановим их? — Сынмин, стоявший рядом с Чаном, шепнул ему на ухо. — Хёнджин его прибьёт.       — Сейчас самое интересное начнётся, — Чан даже не повернул головы; его глаза блестели от азарта. — Посмотри на вожака. Он давно не был так… вовлечён. Ему нужно выпустить пар.       Минги выпрямился, утирая пот со лба. Его глаза покраснели, дыхание стало хриплым, животным, а разум медленно прояснялся от слов Хвана, но отступить он не мог.       — Тебя это не касается, северянин. Дай мне забрать его. С него хватит мучений. Его место на Юге.       Хёнджин усмехнулся — звук был похож на треск ломающегося льда под ногами.       — Его место там, где он может дышать. А на Юге он только задыхался.       Второй удар Хвана оказался ещё сильнее. Минги попытался атаковать в ответ, но Хёнджин перехватил его руку, развернул и с силой ударил головой о собственное колено. Раздался отчётливый, тошнотворный хруст — нос Сона сломался мгновенно. Алая кровь брызнула на асфальт и на белоснежные манжеты Хёнджина.       Вожак поморщился, глядя на пятна, и брезгливо шикнул, словно на него попала грязь. Минги повалился на землю, отплёвываясь кровью. Его регенерация уже работала, затягивая раны, но адреналин заглушал боль. Он вправил нос одним резким движением и, пошатываясь, снова поднялся. В его глазах не было страха — только слепая, фанатичная преданность Феликсу.       — Убирайся с моей территории, — Хёнджин подошёл к машине и взял пиджак, используя дорогую ткань как тряпку, чтобы вытереть костяшки пальцев. — И передай своему Сану: пусть лучше следит за своими псами. В следующий раз я не буду так милосерден.       Минги уловил момент — когда Хван на секунду отвлёкся на пиджак. Собрав последние силы, он рванулся вперёд и всё же достал кулаком до лица вожака. Тяжёлый удар пришёлся точно в скулу.       Хёнджин отшатнулся на шаг. На его лице появилась странная, пугающая усмешка. Он коснулся пальцами разбитой губы, слизнул кровь и посмотрел на Минги с чем-то, отдалённо похожим на уважение.       — Неплохо, — прошептал Хван. — Но глупо.       — Я заберу его, Хёнджин. Рано или поздно. И не думай, что твоё имя меня пугает, — Сон плюнул кровью под ноги вожаку, развернулся и, не оглядываясь, пошёл к машине.       — А стоило бы бояться, — бросил ему вслед Хёнджин.       Он стоял и смотрел, как внедорожник Юга с рёвом срывается с места и скрывается за воротами. Его разбитая губа пульсировала, а кулаки всё ещё чесались от желания продолжить.       Теперь он знал врага в лицо. Знал этот запах граната, который Феликс когда-то считал своим спасением. Хёнджин поклялся себе, что этот запах больше никогда не коснётся кожи его омеги. Даже если для этого придётся выжечь весь Юг до основания.       Стены кабинета в главном поместье стаи казались Хёнджину живыми. Они медленно, ритмично двигались, сдавливая пространство, вытесняя из комнаты остатки кислорода. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным пылью старых традиций и застоявшимся запахом власти.       Хван стоял у окна, тяжело опираясь руками на подоконник. Почти все пуговицы на его белой рубашке были расстегнуты, обнажая рельефный торс, который еще горел жаром после драки. Но это не помогало. Было такое физическое ощущение, будто на его шее затягивали невидимый шелковый шнур, мешая сделать полноценный, глубокий вдох.       Волк внутри метался в тесной клетке ребер. Зверь требовал крови. Он требовал вернуться на ту площадку, найти красноволосого наглеца с запахом граната и разорвать его на части, чтобы навсегда стереть даже память о его прикосновении к Феликсу. Но Хёнджин держал его на стальных амбарных цепях. Он чувствовал, как эти цепи врезаются в его собственное сознание, оставляя кровавые борозды.       Возможно, стоило бы обратиться прямо там, на глазах у всех. Стать огромным черным зверем и закончить всё одним коротким движением челюстей. Это принесло бы мгновенное, почти эйфоричное удовлетворение. Но Хёнджин был вожаком, а не мясником. Нападать на того, кто слабее по природе, на того, в ком нет и капли чистокровной крови Севера — это было ниже его достоинства. Если только этот «кто-то» не представлял смертельной угрозы.       Но представлял ли Минги угрозу? Смертельную — нет. Психологическую — да. Она была страшнее пули.       Хван закрыл глаза, и перед ним возникло лицо Феликса — изможденное, умоляющее о смерти. Что сделает Ликс, когда узнает, что его «семья» здесь? Что Минги, его преданный пес, готов был один пойти против всей мощи Севера, лишь бы коснуться его руки? Хёнджин чувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. Он был уверен: стоит Феликсу услышать это имя, и вся та хрупкая связь, которую они начали выстраивать в бреду и боли, рассыплется прахом. Ликс захочет уйти. Ликс выберет привычный ад с Минги вместо пугающей неизвестности с Хёнджином.       Эта дилемма — сказать или промолчать — плавила его мозг, как раскаленный свинец.       Кожа на груди и руках раздражающе зудела. Рубашка, пропитанная чужой кровью, неприятно прилипала к телу. Этот запах граната, смешанный с металлом, преследовал его, вызывая тошноту. Хёнджину жизненно необходимо было смыть это с себя, уничтожить любую частицу Юга на своей коже.       Он только сделал шаг к личной ванной, как тишину кабинета бесцеремонно взорвал грохот. Дверь распахнули буквально с ноги, и в комнату, словно яркая комета, влетел рыжеволосый омега.       На нем был новый костюм от кутюр, идеально подчеркивающий тонкую талию, а воздух вокруг него мгновенно заполнился ароматом переспевшей черешни и миндаля.       — Джинни! Угадай, кто вернулся досрочно! — Ли Минхо сиял. Его глаза-щелочки искрились предвкушением, он уже приготовился кинуться на шею альфы, привычно занимая свое место в его объятиях. Но на полпути он резко затормозил. Его нос забавно сморщился, а на лице отразилась смесь брезгливости и ужаса. Он заприметил багровые пятна на рубашке Хёнджина и ссадины на его костяшках.       — Ты опять за старое? — Минхо картинно прикрыл рот ладонью. — Боже, Джинни, это же варварство. Посмотри на свои руки! Фу, запах просто отвратительный. Какая-то дешевая кислятина...       Хван выдал короткий, сухой смешок, наблюдая за мимикой омеги. Минхо всегда был таким — светской львицей, для которой мир делился на «эстетичное» и «грязное». Кровь определенно попадала во вторую категорию.       — Ты давно прилетел, Минхо? Я, кажется, окончательно потерял счет дням, — вожак прошел мимо него к бару. Его движения были тяжелыми, лишенными привычной грации. Он выцепил с полки бутылку выдержанного виски, откупорил ее и, не утруждая себя поиском стакана, припал губами к горлышку.       Обжигающая жидкость пролилась в горло, на секунду притупляя зуд волка.       — Ночью. И вот сегодня решил, что не могу ждать ни минуты, чтобы поблагодарить тебя за этот чудесный отпуск в Милане, — Минхо всё еще морщился, но желание быть рядом с вожаком пересилило неприязнь к запаху крови. Он подошел ближе, его движения были текучими и кошачьими. Он протянул руки, намереваясь коснуться оголенной груди Хёнджина, зарыться пальцами в его волосы.       Альфа сделал едва заметный, но вполне однозначный шаг назад. Холодный, арктический барьер.       — Не стоит благодарностей, Минхо. Я рад, что тебе понравилось, — Хван поставил бутылку на стол и потянулся за пиджаком, висящим на спинке кресла. — Но сейчас мне нужно ехать. Срочно.       — Куда? — Минхо застыл, его руки остались висеть в воздухе. В его голосе прорезались капризные нотки. — Ты разве не останешься в доме стаи? Со мной. Мы ведь не виделись почти месяц, Джинни...       Он шагнул вплотную, устраивая ладони на его груди, прямо поверх пятен крови. Его пальцы начали кокетливо, собственнически поглаживать рельефные мышцы, пытаясь пробудить в альфе привычный отклик.       — Ты можешь остаться здесь, — Хёнджин мягко, но непреклонно перехватил его кисти и отвел их от себя. Его взгляд был направлен куда-то сквозь Минхо. — Располагайся. Но я поеду в другое место. У меня там дела, которые не терпят отлагательств.       — В чем дело, Хёнджин? — Голос Минхо дрогнул. Он состроил гримасу разочарованной обиды, которая обычно работала на альф безотказно. — Ты никогда так не вел себя со мной. Ты изменился. Словно ты здесь, но твои мысли... они где-то не со мной. Ты охладел. Что-то случилось на границе?       Хван посмотрел на него. В этот момент он осознал, насколько Минхо — со всеми его бриллиантами, цитрусовым парфюмом и предсказуемыми капризами — кажется ему теперь далеким. Как декорация из старого, забытого фильма. В его голове пульсировал только один образ: бледное лицо с веснушками на серых подушках.       — К моим обязанностям вожака добавилось немного личных забот, — тон Хёнджина стал сухим и окончательным, как удар молотка. — Я занят больше, чем обычно. Вот и всё.       Он накинул пиджак на плечи, скрывая окровавленную рубашку. Перед тем как выйти, он всё же выдал дежурную, полупустую улыбку, которая должна была смягчить удар, но на самом деле лишь подчеркнула пропасть между ними.       — Отдыхай, Минхо.       Дверь закрылась.       — Несносный! Эгоистичный ублюдок! — выкрикнул Минхо в пустоту. Он топнул ногой в дорогой туфле, его лицо покраснело от унижения. Он хотел было запустить той самой бутылкой виски вслед альфе, но в последний момент сдержался — не из-за страха перед уборкой, а из-за того, что даже в ярости боялся окончательно испортить отношения с Хваном.       Минхо всегда знал. Глубоко внутри, под слоями самовлюбленности, он чувствовал, что его чувства к альфе — это не просто привязанность омеги к сильному вожаку. Это была его личная одержимость. Для Минхо Хёнджин был кислородом, солнцем, вокруг которого вращалась вся его жизнь. А для Хёнджина... для Хёнджина Минхо был удобным дополнением к интерьеру. Приятным, статусным, но заменяемым.       Ли тешил себя надеждой, что именно он станет тем, кто родит Хвану чистокровных наследников. Он уже видел эту жизнь: власть, любовь, страсть. Но сейчас эта картинка начала идти трещинами.       Ярость, которую он так долго подавлял, наконец вырвалась наружу. Секундная слабость, вспышка истерики — и стеклянная бутылка всё же полетела на пол. Звук разбитого стекла был оглушительным. Золотистая жидкость растеклась по черному паркету, смешиваясь с осколками.       — Глупый! Глупый! — выл Минхо, в исступлении наступая каблуками на битое стекло, слушая, как оно крошится, превращаясь в пыль. Ему хотелось размозжить эту бутылку о чью-то голову. Ему хотелось кричать, пока легкие не лопнут.       — Какого черта здесь происходит? — Громовой голос Чана заставил Минхо замереть. Кристофер стоял в дверях, сложив руки на груди. Он только что вернулся со двора, где еще витал запах драки и жженой резины. Увидев рыжую макушку и погром в кабинете, Чан не смог сдержать кривой усмешки.       — Ой, Чан-и... — Минхо мгновенно выпрямился, натягивая на лицо маску холодного безразличия. — Привет. Извини, посуда оказалась слишком скользкой.       Кристофер медленно прошел в комнату, принюхиваясь. Запах черешни Минхо теперь смешался с едким ароматом алкоголя. Чан прекрасно понимал, что произошло. Хёнджин снова оттолкнул свою «светскую игрушку».       — И что ты тут устроил? — Чан оскалился. — Ревность — это так утомительно, Минхо. Хотя я тебя понимаю. Тот омега, которого Хван привез... знаешь, он определенно симпатичнее тебя. В нем есть что-то... настоящее. Живое.       Минхо застыл. Воздух в его легких замерз.       — Повтори, что ты сказал, — процедил он, переступая через лужу виски. Он подошел к Чану вплотную, его глаза вспыхнули недобрым огнем.       — Ах, тебя же не было в городе, когда в нашу стаю попала эта птичка, — Чан смаковал каждое слово, видя, как бледнеет Минхо. — У Хёнджина новая игрушка. Маленький подарок с Юга. Он спрятал его ото всех в своем загородном доме. В том самом, куда он никого не пускал годами. Куда, ты думаешь, он так спешно сорвался? Там его «малыш» один скучает в постели. Хван буквально с ума по нему сошел.       — Чан-и, не шути так, — голос Минхо стал тихим и опасным. Кончик его языка непроизвольно очертил выступившие клыки. — Ты знаешь, что я могу сделать, если меня разозлить.       — Успокойся, сучка ты бешеная, — Чан даже не шелохнулся. Он смотрел на Минхо с откровенным презрением. — Это видели все. Вся стая знает, что Хван привез себе истинную пару. Пока ты шопился в Милане, твоего альфу увели прямо из-под носа. Не такая уж сильная была у вас связь, раз он променял тебя на изломанного южанина за одну ночь.       Чан развернулся и вышел, насвистывая какой-то мотивчик. Ему было чертовски приятно оставить Минхо гнить в собственном бессилии.       А Минхо остался стоять посреди разгромленного кабинета. Осколки стекла впивались в подошвы его туфель, но он не чувствовал боли. В его голове билась только одна мысль, острая и ядовитая: «У Хёнджина есть другой. В его доме. В его постели».       Его мир, выстроенный на лжи и надеждах, окончательно рухнул, превратившись в груду битого стекла и разлитого виски. И в этой тишине Минхо понял: он больше не будет сидеть и ждать. Если его Хёнджин нашел себе новое «солнышко», то омега устроит им настоящее затмение.       Хван уже был за рулем, когда его телефон завибрировал. Он не посмотрел на дисплей. Его взгляд был прикован к дороге, а нога до упора вжимала педаль газа. Скорость была единственным, что помогало ему не сойти с ума от тишины, которая воцарилась после ухода из кабинета.       Он возвращался к нему. К Феликсу.       Он не знал, что скажет омеге. Не знал, как посмотрит ему в глаза, зная, что снаружи рыщет Минги. Но он знал одно: теперь стены его загородного дома станут крепостью, которую не возьмет ни одна армия Юга.       Потому что Хёнджин наконец понял — он не просто спасает Феликса. Он спасает самого себя через него. И горе любому, кто встанет на пути у этого спасения.