Don't Disappear Again

Казалось, стекло вот-вот вылетит из оконной рамы, осколками вонзаясь в шею, спину и макушку шатена, сидящего совсем рядом. Дождь долбил крупными каплями, точно так же бешено, как стучало раненое недавней ссорой сердце Байерса. В руках, дрожащих крупно, хлипко держалась кисть и винного цвета гуашь, а мысли ломились сквозь голову, обрамляя печалью каждый штрих на холсте. Портрет выходил странным, почти размытым, словно он писал чью-то тень, крупную и грозную. На дворе стоял апрель 1994 года, улицы только начинали пропекаться жарким солнцем, а к ночи вновь и вновь остывать, впуская в город, казалось, вечные дожди и приятную прохладу. За окном гудели редкие машины, фонари расстягивали свет желтыми полосами по мокрой улице, заглядывали лучами в квартиру. Где-то далеко хлопнула подъездная дверь, послышались звуки удаляющихся шагов. Город жил, а внутри Уилла что-то медленно погибало с каждой минутой, проведенной в глухом одиночестве. Уилл некогда любил одиночество. Оно могло быть абсолютно разным, тихим или наоборот, громким от музыки в наушниках, оно могло быть ярким, когда вдохновение накрывало лавиной с головой и на холсте проявлялись все цвета радуги, а могло быть абсолютно бесцветным, быть теплым вечером на пару с интересной книжкой. Байерс вдохновлялся этим, пока в его жизни не появился вновь забытый мальчик, его первая, и последняя любовь. Майк. Они начали общаться после сотни проигнорированных писем и звонков прошлым летом, когда свиделись на свадебном торжестве Лукаса и Макс. Уилл был безусловно рад за друзей, когда услышал новость, но имя Уиллера в списке вонзило нож даже не в сердце, а куда-то под ребра, щемя болезненно. Они перестали друг другу писать за год до того самого июльского торжества. На самом деле, так просто сошлись обстоятельства: Майкл заканчивал обучение в университете Нью-Йорка, писал большой, объемный роман и был до жути занят, а сам Уилл рисовалрисовалрисовал и еще раз рисовал, стараясь успешно сдать сессию. Так и вышло. У них перестало хватать времени друг на друга, и это он еще не подмечал нудную мороку с письмами, ведь собственного компьютера, в отличии от друга, Байерс не имел, как и знаний об этом. Переломным моментом стало письмо, на которое он так и не получил ответ, и сейчас, при нынешних обстоятельствах, эта история казалась забавной, а не переломной. Обстоятельства? Каковы они? Точно. После успешно отпразднованной свадьбы они явно сблизились, что подметили оба парня. Тогда, в комфортной обстановке, с вином и тихим рокотом сверчков, в ЛА, они впервые по настоящему и искренне поговорили. Вообще обо всем. Обсудили учебу, успехи, личную жизнь, которой, как оказалось, у обоих почти не было, ведь после обстоятельств в прошлом заводить отношения казалось чем-то.. слишком сложным? Не к месту? Да, Уилл ощущал себя именно так. Когда они взялись за обсуждение прошлого, в диалоге мелькнула картина 15-ти летнего Байерса Майку, и тогда сердце младшего сделало явно больше ста кульбитов.. *** — эй, помнишь ту.. ну, ту картину? Ты подарил ее мне в фургоне, и.. она до сих пор висит у меня, — темные, почти черные глаза лезли в душу выворачивая все наизнанку. — эм.. боже, да, хах, она и вправду до сих пор у тебя? — из груди вырвался неловкий, пьяный смешок. — я храню все твои работы, Байерс, тем более эту, она самая ценная, ведь.. — Майк замялся, прикусывая и так израненную нижнюю губу, — нет, знаешь, я понял что ты лжешь еще тогда, в поездке, когда ты начал свой монолог про.. про Эл. Сердце вновь грозится выпрыгнуть из груди. Оно вновь бьется бешено, казалось, еще мгновение и у него точно случится приступ астмы, которой, вообще-то, у Байерса и не было. — о, так ты.. о.. — пальцы нервно сжимали край свитера, глаза миновали прожигающий взгляд напротив, цепляясь за бордовый напиток в бокале, — и ты.. ты ничего не сказал? Даже после моего признания в том, что я гей? Стоп, ты.. ты ведь понял, ты знал про мою.. мои- мои чувства? Голос блядски дрожал, но длилось это не долго, ведь только он собирался сказать что-либо еще, как собственные губы накрыли чужие, мокрые, теплые и чуть шершавые. Взрыв. Уиллер, казалось, был осторожен как никогда: нежно смаковал момент, руки перместил на хрупкую талию шатена, поглаживая кожу сквозь ткань свитера, оставляя приятные ожоги. Уилл не ответил сразу, шок от происходящего просто не позволил сделать этого, но когда осознание грубо обрушилось, остановиться оба уже не смогли. *** Сейчас, в их общей квартире в Бостоне, ранее наполненной нежностью, не осталось и следа прежних их. Проблемы начались не так давно, месяца два назад. Уиллер словил жесткий блок, днями напролет жалуясь на все подряд и на невозможность писать что-либо адекватное, и Уилл поддерживал его, старался быть как можно ближе, ближе во всех смыслах, и морально, и физически. Это и вправду влияло на настрой кудрявого. Со временем строки шли сами по себе, спокойно и складно, и Байерс точно знал, что повлиял на это, пока не началось следующее.. — что?! Что ты, блять, хочешь этим сказать? Что я никчемный писатель, который не может отделить личную жизнь и работу? — Майкл, взвинченный недавними словами Байерса, стоял прямо перед ним, близко, возвышаясь. — что? Майк, я просто.. просто сделал одно единственное замечание, этот абзац.. он.. слишком личный, Майкл, слишком личный для меня, я не.. не хочу публикации в таком виде, я не имел ничего другого, клянусь, — пальцы устало потерли переносицу, жадный вздох последовал следом. Все было просто: Уиллер вписал в свой роман переживания собственного парня. Да, это было завуалировано, да, никто кроме их двоих и.. и всех близких, кто прочитают это, не поймут, но у Уилла явно был заскок по поводу сохранения его личности в тайне, а тем более сохранения в тайне его переживаний. — это, блять, невыносимо! Поверить не могу, что для тебя такая мелочь так, блять, важна! Это точно ты обещал меня поддерживать во всем? — тон был почти агрессивным, с явной насмешкой, и это до чертиков бесило. — иди к черту, Майк. Такие театральные представления и истерики приняли стабильность, происходили подобные ситуации каждую неделю, если не чаще, и со временем, в их общем “гнездышке”, злости и агрессии стало больше, чем любви и спокойствия. Уиллера ломал собственный роман, характер главного героя отражался в лице некогда нежного и любящего. Уилла ломал сломанный Майк, который совсем не фильтровал свою речь во время ссор, который больше не интересовался жизнью шатена, полностью уйдя в работу и который ограничил нежность и приятные касания с обеих сторон. Подонок. На данный момент, сегодняшним вечером, в холодной квартире прозвучали слова, которые Уилл не то, что боялся услышать, он даже не представлял что услышит их именно от Майка, от его любимого и некогда нежного Майка. Сначала вечер начинался слишком хорошо, сладко и подозрительно. Они устроились на маленькой, но уютной кухне, которую когда-то старательно обустраивал Байерс. С бокалами вина и вкусным ужином, сделанным Майклом они обсуждали все и ничего: роман Майка (ну, куда же без этого?), последние работы Байерса, недавний фестиваль в городе, который они пропустили из-за бурного вечера в общей постели. Все ведь.. все было в порядке, пока тема не зашла о насущном, они планировали взять домашнее животное, а точнее – кошку или собаку. Кухню заполнил разгоряченный спор, начавшийся с выбора животного и закончившийся снова и снова романом Майкла. Опять. Уилл устал. И он осмелился сказать об этом, позже почти сразу пожалев. — устал? Ты сейчас серьезно? Устал от чего? От меня, моих проблем или от моей работы? Ты уж уточняй, Уильям, — полная форма имени резко врезалась в самое сердце, он называл его так только в крайнем случае. — от того, что вся вина ложится всегда на меня, хотя я стараюсь как могу, Майк, я не знаю чего ты хочешь от меня, — Уилл развернулся корпусом, отдаляясь от высокой фигуры позади. — оу, хах, конечно же! Бедный Уилли не справляется, — шатен остановился, — ты, блять, знал на что шел, Байерс, — злость плевала в спину кислотой, словно растворяя все, что было между ними ранее, и Уилл не выдержал. В два коротких шага он вернулся на место, прикусил губу и занес руку, когда послышался звонкий хлест пощечины. Голова Уиллера даже отскочила слегка в сторону, а на щеке проявлялся яркий, красный отпечаток от ладони. Короткий вздох, частое моргание и удаляющиеся шаги младшего в гостиную, это все, с чем остался Майк. Буквально у разбитого корыта. — скажи честно, ты вообще пытался быть настоящим? Хоть каплю не вылизанной картинкой всегда любящего и поддерживающего? Таким, каким был и являюсь я, я же блять не стесняюсь себя, сука, настоящего Уильям! Я просто, сука, не верю, что после всего произошедшего в изнанке, у тебя не осталось ни одной травмы, которая бы делала из тебя хоть чуточку подонка! Я вообще сомневаюсь что хоть что-то в этой квартире было настоящим..кроме- кроме этой блядской пощечины, бешеный, — следом за оскорблением последовал хлопок двери в коридоре, громкий и жесткий, словно Уиллер хотел унести эту дверь за собой. Прямо перед хлопком двери удалось услышать обрывки фраз, и все они больно били, нет, хлестали правдой в лицо. Что-то о том, что Байерс все усложняет, что он застрял в прошлом и до сих пор цепляется за каждый триггер, что ничего настоящего в этой квартире никогда и не было между ними, что их соединяла общая тоска по детству и якорь прошлого, якорь общих травм. Но, на удивление, последнее предложение не принесло ни единого укола Байерсу, скорее знак того, что их вряд ли что либо разлучит, почему? Все достаточно банально: общее прошлое и общие травмы, как раз таки то, что понять друг в друге способны были только они, и никто другой больше, ведь Уилл сильно сомневался что Майк осмелится рассказать кому-либо об изнанке и прочих вещах, грузах на плечах. Собственно, как и Уилл не горел желанием говорить об этом с кем-то, кроме близких и друзей, что застали это все лично. Кисть резко прошлась по холсту, расплескивая по холсту краску темными пятнами, задевая щеку шатена, руки. Он не пытался сделать работу красиво или внести в нее что-то разумное, складное. Уилл рисовал то, что чувствует, смешивая краску со слезами. В голову вновь и вновь холодным всплеском ударяли слова любимого, заставляя ежиться и вздрагивать. Майкл ушел не менее двух часов назад, и уже которую минуту Уильям сидел в тягостном ожидании и переживаниях, хотя звонить даже не пытался – гордость брала свое. Гордость, сука, опять брала свое. *** Майк обдумывал все, что сказал двумя часами ранее, и первое, что он точно понял – он не имел права бить туда, куда попал. Ливень накрыл его жестоко, холодно и сразу, словно наказание за плохое поведение, и если честно, Майк был согласен с этим наказанием. Уиллер, конечно же, мог оставить попытки поставить младшего на место, но едкое ощущение ярости и гордости не позволяли ему вернуться домой сразу, извиниться за свое ужасное поведение. А может, оно к лучшему? Ведь только промокнув до последней нитки, выкурив пятую сигарету под крышей остановки и избив пинками каждый уголок их района, он понял, каким блядским мудаком был все это время. Последние месяцы он был мудаком. Да каким! Таких еще поискать надо! Сколько он бы не уверял себя в том. что его поведение такое лишь от стечения обстоятельств в виде блока, дедлайнов и желания пространства. Он нагло врал. И себе, и Уиллу. Майкл просто не был готов двигаться дальше. Его бесило. Блядски бесило то, что Уилл может и растет намного быстрее. У Уилла выставки, заказы, люди, которые им восхищались. И по правде говоря, Майк тоже восхищался, но снова и снова приходил к немой точке зависти и отторжения успеха возлюбленного, ведь его собственные старания оставляли желать лучшего. Работа за работой оставались недописанными, строки не шли, издательства одно за другим отказывали, а сам Майкл лишь молчал обо всем, оправдывая все тем самым блоком. Зависть и боязнь осуждения не позволяли делиться чем-то настолько личным, сокровенным. Боязнь того, что Уилл поймет – Майк застрял, не двигается и тянет его назад. Что Майк держится за него, как за якорь, что без него он вообще не знает что делать и кто он такой. И вместо того, чтобы объяснить все это и собственное поведение, он начал его шутливо толкать. Холодные шутки. Полуфразы. Тяжелые вздохи вместо разговоров. Майкл упорно делал вид, как сильно его раздражает некогда умиротворяющая тишина, как сильно его бесит повышенная чувствительность Байерса ко всему и вся. На самом же деле, его бесила способность Уилла видеть его насквозь. Читать как раскрытую книгу. Он каждый раз спрашивал и спрашивал “точно ли все в порядке” и каждый блядский раз Майк отвечал утвердительно. Все время, пока Уилл старался потакать всем его желаниям. Все время, пока Байерс был рядом и не позволял уходить в себя. Все, блядское, время, пока самый дорогой ему человек старался оставаться с тем же статусом, поддерживая его буквально во всем и вся. Пройдя, казалось, всю округу и обогнув каждый бар, ведь Уилл был категорически против его сильно-пьяного состояния, он вновь вернулся к знакомому подъезду, знакомой входной двери. В чате висело лишь одно сообщение, от Майка, которое гласило о позднем приходе, и он не врал, на часах было почти 5 утра, наверняка шатен уже мягко сопел в подушку, а значит есть шанс остаться незамеченным и поговорить (или нет) об этом завтра. Ключ легко вошел в замочную скважину, но провернуть его не удалось – дверь и так была открыта и ждала его возвращения. А Уилл ждал? Дыхание было сбито от быстрого подъема по лестнице вверх, с черных, как смоль, кудрей капала вода. Сейчас в помещении было слишком тихо, и грустную тишину разбавляли лишь мазки кисти по холсту. Агрессивные, быстрые, злые. Одна лишь макушка Майкла выглянула из-за дверного косяка. Уилл и вправду не спал. Парень расположился у окна, но лица не было видно, он будто прятался за широким холстом. Он знал о присутствии Майка, но уперто молчал. — Уилл.. — что ты здесь делаешь? — вопрос прозвучал надломленно, но совсем не холодно или грубо. — а я не должен? Я, вроде, не уходил насо.. так, нет- нет.. милый, —прозвище повисло в воздухе, отозвалось где-то в глубине души, — можешь просто выслушать? Ладно? Шаркая мокрыми насквозь носками, он подошел ближе, только сейчас замечая до жути красные глаза, в которых словно стеной стояла пелена слез, а на щеке виднелись капли темно-красного цвета, и на секунду сердце пропустило удар, пока переферийным зрением он не заметил тона картины. Размытой, сделанной грубо и размашисто, без фанатизма и помешанности на точности. Байерс продолжил настойчиво оставлять линии на бумаге, пока собственное запястье не оказалось перехваченным крепкой хваткой человека, стоящего рядом. — прошу обратить на меня внимание, это ненадолго, — и глаза Уилла все же перемещаются, цепляясь за две черные дыры. И нет, он не простил, у него просто не было сил спорить. — ты сказал, что я..что я ненастоящий, потому что не веду себя как мудак, — хрипло, неразборчиво, — не веду себя как ты. — я соврал, Уилл, хорошо? — вторая рука так же мягко сжала левое запястье, перед этим вытянув баночку краски, — я соврал, потому что правда резала глаза, я- я просто не мог признаться в том, что стал твоим.. твоим якорем, который явно тянет тебя назад.. Глаза Байерса распахнулись чуть шире от смеси удивления и непонимания. — о чем ты? — я знаю, что был мудаком, и-..и на самом деле, я просто, блять, не хотел признавать уебищную правду.. я- я застрял, застрял где-то там, в блядском Хоукинсе, в- в изнаночном Хоукинсе.. застрял в поисках тебя, в моменте, когда думал, что потерял тебя.. меня не берет ни одно издательство, считают мои романы про клерика и паладина странными и детскими, а я.. я- я просто не могу сбежать от этих образов.. блять, Уилл, ты, сука, представить себе не можешь как я тебя люблю и как боюсь потерять из-за собственной никчемности.. прости, прости меня, боже, — кудрявая макушка слишком резко оказывается низко, на коленях “волшебника”, и по щекам младшего текут множественные, соленые слезы, — прошу, прости, просто.. не бросай меня, милый. Руками Уилл зарывается в мокрую шевелюру, аккуратно и опасливо массируя кожу головы. — Майкл, ты.. ты не имеешь права делать мне больно, и- и потом просто извиняться на коленях, блять, это.. это нечестно! — всхлипы мелькают меж слов, добавляя моменту поэтичной трагичности. — я знаю. Уилли, я знаю, черт возьми! Я ломал тебя месяцами, причинял боль и недооценивал, я все это знаю! Я – блядский мудак, не заслуживающий и шанса, но.. просто, позволь остаться рядом, прошу, я не имею права просить больше, просто.. не бросай меня! — тогда.. почему ты меня бросил? — потому что я трус. Я жалкий трус, которому легче ранить тебя, чем признать собственные неудачи. Ты можешь ненавидеть меня, ударить или накричать, только прошу, останься со мной. Каждый всхлип Уилла, что доносился до ушей Уиллера – резал сердце, оставляя его самым виноватым и плохим человеком на свете. На гребаном свете, на котором он ранил Уилла Байерса. — я никуда не ухожу, Майк, но- но прошу, не исчезай больше.. я теряюсь без тебя, Майк Это было последней каплей, после которой он затянул шатена в тягостные, сильные объятия. Руками сжимал талию, пальцами оглаживал спину и бока, чувствовал на собственной спине родные, дрожащие руки. Впервые за долгие месяцы это было самым честным действием между ними. После, насквозь промокшая одежда Майкла была заменена чистой и сухой, а на Уилле слишком хорошо сидел растянутый, бордовый свитер Уиллера. Они еще немного разговаривали, вплоть до рассвета, пока Уилла не начало клонить в сон. Нежно и почти невинно Майкл расцеловывал родные щеки, лоб и иногда касался кончика носа. Слух ласкали тихие вздохи, иногда раздавалось почти мурчание от забытых ласк, и Майкла вновь и вновь ранило такое состояние Уильяма. — эй, ты знаешь, как сильно я люблю тебя? — сонно и почти невнятно пробубнил шатен, утыкаясь носом куда-то в ключицу старшего. — знаю, милый, я тоже очень, очень люблю тебя, — еще несколько раз до окончательного провала в долгожданное сонное царство он чмокнул Байерса в макушку, вдыхая приятный запах чего-то приторно-карамельного и впервые за долгие месяцы спокойно уснул. Да, безусловно им нужно было обсудить еще уйму всего, но это подождет столько, сколько потребуется, и пусть они будут выяснять отношения до конца жизни, пусть будет еще миллион ссор и споров, главным друг для друга в их жизни останутся они сами, и оба парня были готовы сделать что угодно, чтобы подобное больше никогда не повторилось вновь.