Высшая степень доверия

      — Йоу, Тсугино! Рад снова тебя видеть! — улыбкой озарилось молодое лицо доктора Маэно. — Кажется, с прошлых наших сессий тебе стало получше, а? Какая это уже, третья? — он поднял голову, и его нелепая красная косичка забавно подпрыгнула.       Тсугино коротко кивнул в ответ и сел напротив; окинул взглядом кабинет. Шахматной расцветки пол и бежевые стены давили на глаза. Лампы громко гудели и трещали. А запах стоял такой навязчивый и лекарственно-горький, что тошнота волнами начинала накатывать. За окном, думалось, делалась жизнь, а тут… одни скука да мучение.       После появления болезни ZENO рассудок восемнадцатилетнего Тсугино Хару исказился: счёт жертв давно перестал быть для него чем-то значимым. Теперь же он находится под чутким наблюдением доктора Маэно Аки.       Лицо Тсугино привычно не искажалось эмоциями: лишь иногда черные брови напряженно сводились к переносице, а уголки губ мелко подрагивали. Однако сегодня какая-то чуждая мягкость заиграла в угольных глазах. Намедни доктор Маэно обмолвился о своем прошлом: об убийстве, которое совершил; о тяжелой ноше, которую носит в связи с этим. Ах, как это случайное раскаяние грело душу несчастного Хару! Он впервые, пока что кончиками пальцев, но коснулся понимания и принятия; был к ним настолько близко, насколько никогда не был. Осознание это обрушивалось на него диким биением крови в висках, головокружением, граничащим с экстазом и своеобразным возбуждением. Оно растягивало, опьяняло, умаляло все, что осталось от здравого ума.       Тсугино, будучи убежденным, что высшие проявления любви требуют особой жестокости, от одной лишь мысль о том, что «докторишка» может дать ему то, что он хочет, крупно потел. Но в понимании Хару, у «докторишки» никогда и не было выбора — он априори хотел того же. Иначе зачем же ему так неосторожно раскрывать ту поганую сторону, о которой многие предпочли бы умолчать?       — Ты выглядишь сегодня более живым, — констатировал доктор. Слово «живой» искренне пугало Тсугино — то было сродни фазмафобии.       — А-а… — тупо отозвался Хару, сглатывая ни то переживания, ни то восторг перед предстоящим разговором, — возможно. Я слушаю вас, док.       Маэно почувствовал странное волнение. Он замолчал, подбирая нужные слова. Но затем спокойно начал:       — Знаешь, с нашей прошлой встречи я задумался о том, как мы, сами того не замечая, нарушаем хрупкость жизни… болезнь искажает восприятие, заставляет нас чувствовать себя богами: мы рушим, насилуем, проверяем человеческий порог прочности. Потом жалеем о содеянном, но изменить уже ничего не можем. В этом и суть нашей с тобой, хрупкости, Тсугино, — доктор сделал небольшую паузу между словами, — в необратимости. Это то, о чем нам стоит помнить, понимаешь?       Тсугино со скептицизмом выслушивал поток речи доктора. Слова его сливались в какофонию: то тянулись, то бежали. Единственное, что понял Хару — его кредо пытаются противостоять.       — А как же любовь? Разве не вся суть разрушений в ней? — чуть заметно улыбнулся вдруг Хару и заерзал на стуле. Он произнес вслух одно из тех слов, которые уничижают своим величием и, как следствие, присутствием.       — Конечно нет, Тсугино, — как-то неловко произнес Маэно и насупил брови. — Никакое разрушение не может быть оправдано любовью. Любовь не требует доказательств через боль.       Слова Маэно встретили сопротивление в теле Хару, но виду он не подал.       — А если человек сам вверяет мне свою смерть во имя любви? — задал каверзный вопрос Тсугино, однако Аки не растерялся:       — Вероятно, он сам не до конца понимает, что делает. Для этого и существуют люди, подобные мне, — чтобы не допускать такого, — пояснил доктор, разведя руки.       — Но… если кто-то такой действительно есть… и позволит мне, — приятное волнение пробежало по телу Хару, — я же могу…       — Нет, Тсугино, — отрезал Маэно. — Хрупкость жизни — то, что мы не можем нарушать ни при каких условиях.       — Я понял вас, док, — неожиданно резво отозвался Хару. Его губы дрогнули в подобии улыбки.

***

      Хару лежал на кровати, сложив руки замком на животе. В помещении было по-мерзкому тихо. Настолько, что ему казалось, что череп его вот-вот лопнет, раскроит больную голову и распластает ее по кровати. Он все размышлял: думал о стене с очаровательной трещиной на ней, о запахе сырости (коий странным образом дурманил его), о словах Маэно в конце-концов.       Каждый тезис выворачивался, обнажая самые неожиданные значения, принимался то режущим разочарованием, то чувством едкого предательства. Доктор солгал ему? В момент, когда Тсугино почти что открылся ему — отверг? Ах, как больно! Как трагично и жестоко! Единственная надежда, единственный шанс, которые у него когда-либо были — отняты!       — Хрупкость жизни — необратима, — повторил Хару, фиксируя это у себя в голове, — хрупкость жизни нельзя нарушить даже любовью, — продолжал он.       Пережитое показывало совсем иную картину. Он вспоминал, с каким безумием убивал ради любви. И как до безумия любил. Невольно в голове заиграло шекспировское:

«Что есть любовь? Безумье от угара,

Игра огнём, ведущая к пожару.

Воспламенившееся море слёз,

Раздумье-необдуманности ради,

Смешенье яда и противоядья.»

      Видел Тсугино что-то знакомое своим мыслям в этих строках. Любовь делала его ничтожным и податливым. Она наказывала — изощренно и строго, как может наказать только мать. Она же и успокаивала — так, как может только мать, от которой он сего не получал.       Родители не то что не баловали мальца, а откровенно презирали одно его присутствие и необходимость делиться кислородом. Он отчаянно барахтался в родительской ненависти, сопротивлялся, бился, но тем не менее сдался животным порывам. Порывам рвать, резать, впиваться зубами в мягкую плоть и губить ее.       В том, что скрыто кожей, Хару находил свою, особенную прелесть. Иногда он смотрел на вздувшуюся на морде отца венку, содержащую в себе всю злость на отпрыска. Думал: как интересно стало бы, сковырни он эту венку ножом и вытащи, будто червя из песка. Смотрел на худые пальцы матери, обдумывал, как мог бы их сжать и разломать, словно хаси. Иногда, когда лежал, как сейчас, ощупывал свою ключицу, осознавал, что во все три измерения она всего-то ничего — обхвати да располовинь к чертям.       Единственное, в чем был прав доктор Маэно — человеческая жизнь действительно хрупка.       Любовь была несвойственна окружавшим его людям. Лишь он один, казалось, жаждал ее больше остальных. Конечно, он наблюдал разные парочки — в книгах, в фильмах, на улицах. Но не было в них никакой чистоты чувств, никакого откровения, никакой жертвенности. Все они ценили свою жизнь превыше той любви, наполняющей сердце Тсугино. Все, что он до этого видел — пошло, грязно, липово. И Хару понимал, что он — бесконечно безумен и одинок. Он видел в уничтожении другого особое значение. Смерть — единственное доказательство любви, единственная значимая ценность и единственное, в чем он видел истинное стремление жить. Он жил ради чужой смерти, а тот, кто отдал ему свою жизнь существовал лишь и только ради ее пожертвования. Жил ради момента священного слияния.       — Док… а вы знаете что вы не правы? знаете, а? Знаете, что я вам это докажу, чего бы мне того не стоило? Я вам докажу, что все иначе. Докажу… дока-жу-у… до-ка-а-а-жу-у-у — с придыханием бормотал себе под нос Хару, крепко впиваясь ногтями между костяшек рук. Его тело пробило легкой дрожью, а разум ослаб: он докажет, что все иначе… докажет…

***

      Пресловутый кабинет в котором вновь оказался Хару, разил запахом лекарств с большей силой, чем обычно. Он снова сидел напротив Маэно и внимательно изучал его — сегодня доктор выглядел не лучшим образом. Его косичка была растрепана, а взгляд казался более рассеянным, но на лице по-прежнему играла улыбка.       — Йоу, Тсугино, — Маэно Аки вновь нарушил всякую субординацию раздражающим панибратством. — Как прошла ночь? Как себя чувствуешь? — задавал он шаблонные вопросы.       — Хорошо, — осклабился вдруг Хару. Сидел он на удивление расслабленно: полностью откинулся на спинку стула, а руки были сложены одна на другой. Ещё что сразу приметил Аки — взгляд пациента. Он был неживым, словно нарисованным, ненаправленным. Он равнодушно пялился куда-то сквозь доктора.       — Здорово! Насчет нашего того диалога… — замялся психиатр. — Что думаешь? Есть ли у тебя какие-то мысли?       — Ваши слова противоречивы, док… — спокойно начал Тсугино, накренил на бок голову и отвел взгляд в сторону. — Вы постоянно твердите о каком-то выборе… но разве отдать свою жизнь — не выбор? Разве удостоиться чести лишить жизни того, кого любишь — не высшая степень доверия? А, доктор, разве вы не знакомы с этим так же близко? — голос его звучал вкрадчиво и жутко. Спину Маэно пронзили мурашки.       Брови доктора опустились, образуя густую тень над красными глазами. Нижняя губа поджалась. Он продолжал молчать, сидя в напряжении.       Милое личико предстало перед ним. Прелестные розовые губы, фарфоровая кожа и огромные рубиновые глаза — каждый раз Аки вздрагивал, вспоминая о Натсу Ушироно. Глаза Маэно увлажнились, но он сдержал слезы. Натсу доверила ему свою жизнь, и Маэно погубил ее. Было ли это проявление любви? Точно нет, — лишь животные порывы. Вина и боль заныли где-то в грудине, спустились в желудок, а засим поднялись тошнотой в горло. Он помнил. как болезнь овладела им, подчинила себе каждую клетку и каждый нейрон. Помнил резкие вспышки потери рассудка. Маэно знал: сколько бы времени ни прошло, он навсегда заключен в кандалы вины и отвращения.       Резко Маэно ослаб, но поспешил собраться. Прошлое действительно непоправимо, но на кону стоит жизнь того, кого еще можно было спасти. И тут ему надумалось: значится, если есть вещи неизменные, то их следовало бы принять такими, какими они имеются. Или, по крайней мере, показать их принятие.       — Допустим, — лицо доктора расслабилось. — Действительно, я тоже стал жертвой ZENO. Вот так ирония, да? — пытался пошутиться Маэно. — Поэтому я здесь, Тсугино. Потому что знаю каково это, понимаешь? Я излечился, а значит и у тебя есть все шансы! Я здесь, чтобы нести свой опыт, чтобы преумножать его и обращать в пользу для таких, как ты! Моя цель — быть тебе другом. А каким другом я могу тебе быть, если я тебя не понимаю? — с деланным, но тем не менее крепким чувством говорил он. Будь ещё театральнее, забил бы кулаком в грудь и вспрыгнул на стол.       Хару замялся. Концепция дружбы была знакома ему лишь издалека. Его познания начинались на книгах и заканчивались там же. Он строил догадки, но, вероятно, никогда не был и близко к правде.       — Предполагаю, плохим, док. Но вы и так плохой друг, раз так нелепо пытаетесь увиливать от моих вопросов, — бесстрастно проговорил Хару, нахмурившись.       — Ах, Тсугино. Я ведь тоже думал о нашем с тобой разговоре! И вот, что надумал, — ты прав! Я совсем не оставил тебе воли! А в твоем положении она важна, как ничто другое.. Знаешь что я тебе скажу? Мне необязательно противостоять тебе, чтобы вылечить. Я принимаю тебя таким, каков ты сейчас есть. Лечение — путь тернистый, здесь никак без падений. Поэтому с моей стороны было бы несправедливо принимать тебя только в каком-то одном состоянии. Сущность нашей психики в многообразии.       Маэно говорил мягко, почти ласково. От его слов хотелось склонить голову, почувствовать его руку на своей голове и наслаждаться этим прикосновением. Но Хару не искал ни утешения, ни словесных подтверждений. Он жаждал утолить свою неукротимую жажду любви.       — И еще, — Маэно на мгновение замолчал. Это был первый раз, когда он предложил что-то подобное, — приходи завтра не сюда… а ко мне в комнату.       — Так можно? — вскинул темные брови Хару. — Интересно…       — Можно. Здесь бывает слишком шумно, не думаешь? Индивидуальные сессии требуют хорошего сосредоточения. Кроме того, я бы в действительности хотел продемонстрировать тебе свое доверие.

***

      Хару шел по белому коридору. Он с трудом мог разделять свои мысли. В голове только и звучало: «Я принимаю тебя таким, каков ты есть», а перед глазами плыл кровавый калейдоскоп прошедших лет. Ему виднелись искореженные в ужасе мертвые лица родителей, их висцера и слышались отчаянные крики. Тсугино не пришлось ничего доказывать. Теперь он мог требовать доказательств. Он заулыбался: как интересно, оказывается, все может сделаться.       Хару дернул за ручку двери. Открыто.       — Хэй, док… — комната Маэно оказалась куда меньше, чем Хару думал, внутри было чисто и светло. Маэно уже ожидал его, сидя за столом.       — Йоу, Тсугино! — радостно заулыбался он и приветливо замахал. Лицо Хару вот-вот норовило сморщиться. — Можешь расположиться на кровати… или за столом. Где тебе удобно.       — Спасибо, — Хару сел на кровать. Матрац, казалось, был не мягче бетонного шлакоблока.       — Как себя чувствуешь, а, Хару? — впервые бесцеремонно назвал он своего пациента по имени. — Здесь ты можешь быть самим собой, — спокойно сказал Маэно. — Я здесь. Я тебе доверяю.       Хару тупо уставился на доктора.       — Правда? — с придыханием спросил Тсугино. Взгляд его снова был пуст, приметил Аки.       — Конечно! — звонко отозвался Маэно.       Он спросил еще раз:       — Правда? — его глаза блеснули уже дикостью, а на лице появилась улыбка, напоминающая оскал. — Вы мне сильно доверяете?       — Сильно, — уже с меньшей уверенностью и на полтона тише ответил Маэно.       — Вы помните, о чем мы говорили, док?.. Высшая форма доверия… — лицо доктора скривилось и побледнело, — отдать жизнь во имя любви.