Привет, Нэнси!

Луивилль, Кентукки. Сентябрь 1989 года Вилла «Тихая Гавань». 17:40 Воздух в Кентукки был другим. Не таким, как в Индиане — пыльным и пресным, и уж точно не таким, как в Нью-Йорке, где даже ветер пах выхлопными газами и жареным луком. Здесь воздух был густым, сладким, словно патока. Он пах перезрелыми персиками, нагретым асфальтом и приближающейся грозой, которая лениво ворочалась где-то за горизонтом. Серебристый BMW Стива — его новая гордость, купленная на первые серьезные бонусы — с шуршанием проехался шинами по гравию и замер у парадного входа. Двигатель щелкнул и затих, и в наступившей тишине оглушительно зазвенели цикады. — Господи, Харрингтон, — выдохнула Робин, выбираясь с заднего сиденья и разминая затекшие ноги. — Если ты еще раз включишь этот альбом Wham!, я выпрыгну на ходу. Клянусь, мои уши кровоточат. — Это классика, Бакли. Ты просто ничего не смыслишь в высокой культуре, — Стив вышел из машины, поправляя солнечные очки-авиаторы. Он выглядел возмутительно довольным жизнью: загар, идеальная укладка, поло с поднятым воротничком. Он сиял, как новенький медный пенни. Джонатан, сидевший спереди, молча выбрался наружу, потягиваясь. На нем была все та же потертая джинсовка, но выглядел он спокойнее, чем полгода назад. Исчезла та затравленность во взгляде, которая преследовала их всех после Хоукинса. — А мне понравилось, — тихо сказал он, подмигивая Робин. — Особенно та часть, где Стив пытался взять высокую ноту. — Предатель, — фыркнула Робин, но уголки её губ дрогнули в улыбке. Она обошла машину, чтобы забрать свой рюкзак из багажника, и замерла. Из второй машины — старенького, но бодрого седана, на котором приехали они с Джонатаном из аэропорта — выходила Нэнси. Робин почувствовала, как что-то тяжелое и горячее ухнуло в желудке. Они не виделись всего полгода, но Нэнси Уилер изменилась. Это была уже не та девочка с дробовиком наперевес, которую Робин помнила по лесам Изнанки. И не та уставшая школьница, зубрящая билеты. Нэнси повзрослела. Это читалось в резкости её движений, в том, как она захлопнула дверь машины — уверенно, без лишнего шума. На ней были широкие льняные брюки песочного цвета и белая рубашка мужского кроя, заправленная внутрь, с закатанными до локтей рукавами. Никаких рюш, никаких пастельных тонов. Нэнси сняла темные очки, и её голубые глаза, казалось, стали еще ярче на фоне легкого городского загара. Она окинула взглядом виллу, затем перевела взгляд на друзей, и на её лице расцвела улыбка — искренняя, теплая, от которой у Робин перехватило дыхание. — Мы добрались, — констатировала Нэнси, и её голос звучал чуть ниже, чем раньше. В нем появились стальные нотки, которых Робин не замечала прежде. — Нэнс! — Стив, плюнув на приличия, сгреб её в охапку, отрывая от земли. — Ты стала такой... нью-йоркской! Я боюсь к тебе подходить, вдруг ты напишешь про меня разгромную статью. — Только если ты продолжишь душить меня, Харрингтон, — рассмеялась Нэнси, хлопая его по спине. Когда он поставил её на землю, она повернулась к Джонатану. Между ними повисла секундная пауза. Робин напряглась, ожидая неловкости. Все-таки бывшие. Все-таки тяжелый разрыв на фоне расстояния. Но Джонатан просто улыбнулся и шагнул вперед, легко обнимая Нэнси за плечи. — Рад тебя видеть, — просто сказал он. — И я тебя, — ответила Нэнси, и в её глазах не было ни боли, ни обиды. Только спокойствие. Они пережили вместе ад, и это связывало их крепче, чем любая школьная любовь. А потом взгляд Нэнси нашел Робин. Робин вдруг почувствовала себя нелепой в своих обрезанных джинсовых шортах, огромной футболке с логотипом The Clash и стоптанных кедах. Она провела рукой по своим коротко остриженным волосам — еще одно изменение, на которое она решилась месяц назад, — надеясь, что они не торчат во все стороны. — Привет, — сказала Нэнси, подходя ближе. Она не бросилась обниматься, как Стив. Она остановилась в полушаге, изучая лицо Робин, словно новую карту местности. — Тебе идет стрижка. Очень. — Да? — голос Робин предательски дрогнул. Она кашлянула, пряча руки в карманы. — Решила, что хватит тратить время на расчесывание. В мире есть дела поважнее. Ну, знаешь... спасение мира, чтение книг, поедание чипсов. Нэнси тихо рассмеялась, и этот звук был похож на звон серебряного колокольчика. — Я скучала по твоей болтовне, Робин. — Иди сюда, — Робин не выдержала и, преодолев странное оцепенение, притянула Нэнси к себе. Нэнси пахла не так, как раньше. Исчез запах ванильного шампуня из супермаркета. Теперь от неё пахло чем-то сложным, дорогим — смесью типографской краски, холодного кофе и терпкого парфюма с нотами сандала. Это был запах большого города. Запах женщины, которая знает, чего хочет. Робин на секунду уткнулась носом ей в плечо, вдыхая этот аромат, позволяя себе эту маленькую слабость под видом дружеского объятия. Тело Нэнси под тонкой тканью рубашки было теплым и напряженным, как сжатая пружина. — Ладно, хватит нежностей! — скомандовал Стив, вытаскивая из багажника ящик с пивом. — Дядюшка Робин оставил нам ключи и, надеюсь, полный бар. Кто последний до кухни — тот режет лаймы! Кухня. 18:30 Вилла была шикарной в том старомодном стиле 70-х: много темного дерева, оранжевых акцентов и панорамных окон. На кухне царил организованный хаос. Джонатан расставлял на огромном дубовом столе бумажные пакеты с едой: чипсы, сальса, какие-то странные крекеры, которые любил Стив, фрукты. Стив сражался с ледогенератором холодильника, который рычал, как раненый демогоргон. Нэнси и Робин стояли рядом у столешницы, выкладывая напитки. — Итак, — начала Робин, передавая Нэнси запотевшую бутылку белого вина. — "Известия Хоукинса" уже кусают локти? Пулитцеровская премия уже освободила место на полке? Нэнси усмехнулась, ловко орудуя штопором. Её движения были четкими, профессиональными. — Скорее, я освободила место для бесконечных чашек кофе. "Геральд" — это... другой уровень, Робин. Там акулы. Я пока что — планктон. Мне дают писать о кошачьих выставках и благотворительных вечерах жен политиков. — Но ты там, — заметила Робин, глядя, как Нэнси разливает вино по бокалам. Свет из окна падал на профиль Нэнси, подсвечивая пушистые ресницы и тонкую линию носа. Она была невозможно красивой. Это было больно замечать. — Ты вырвалась. Ты в Нью-Йорке. — Да, — Нэнси замерла на секунду, глядя на золотистую жидкость. — Я в Нью-Йорке. В её голосе прозвучало что-то странное. Не гордость, а скорее усталость. Но она тут же встряхнулась. — А как Смит? Ты не пишешь мне писем, Бакли. Только открытки с дурацкими цитатами. Робин напряглась. Она взяла банку с оливками, делая вид, что очень занята изучением этикетки. — О, Смит великолепен. Куча кирпичных зданий, куча умных людей в твидовых пиджаках, куча книг, которые я должна прочитать к вчерашнему дню. Всё как всегда. Ложь. Слово повисло в воздухе, невидимое для Нэнси, но жгущее язык Робин. Она не сказала ей, что уже три недели не ходит на лекции. Что её тошнит от академической чопорности Массачусетса. Что она чувствует себя инопланетянином среди этих "правильных" девочек. — Эй! — крикнул Стив, победоносно поднимая ведерко со льдом. — Лед добыт! Джонатан, врубай музыку. Только не The Smiths, умоляю. Мы тут веселиться приехали, а не вены вскрывать. Терраса. 20:15 Солнце село, окрасив небо в глубокий фиолетовый цвет. Они расположились на террасе у бассейна. Вода в бассейне светилась мягким бирюзовым светом, отражая первые звезды. Жара немного спала, уступив место бархатному вечеру. Стив, уже слегка захмелевший от пива, размахивал руками, рассказывая о своей новой пассии. — ...и она работает фитнес-инструктором! Вы бы её видели. Энергии — как у атомной электростанции. Кристен. Она... она нормальная, понимаете? — Стив обвел друзей взглядом, и в его глазах мелькнула серьезность. — Она не знает про Изнанку. Она не знает про русских. Она волнуется только о том, чтобы у неё лосины сочетались с гетрами. И это... это так круто. Я чувствую себя с ней просто Стивом. Не "Стивом-нянькой", не "Стивом-битой". А просто парнем. Нэнси улыбнулась, поджимая ноги под себя в плетеном кресле. В её руке покачивался бокал с вином. — Я рада за тебя, Стив. Правда. Нормальность — это недооцененная роскошь. Стив плюхнулся в плетеный шезлонг с таким драматизмом, словно только что пробежал марафон, и поднял бутылку вверх, салютуя друзьям. — За нас, — провозгласил он тоном оскорбленного патриарха. — И за то, что мы — кучка лжецов. Нэнси, устраиваясь поудобнее, удивленно вскинула бровь. — Лжецов? Стив, ты уже пьян? Мы только начали. — Я трезв как стеклышко, Нэнс. Я говорю о нашем «Священном Пакте Виллы». — Он обвел их обличительным пальцем. — Помните? «Мы будем встречаться здесь каждый месяц, несмотря ни на что! Никаких монстров, никаких отмазок». И сколько времени прошло с последней встречи? Месяц? Два? — Полгода, — тихо поправил Джонатан, сидящий на бортике бассейна и болтающий ногами в воде. Он крутил в руках камеру, не снимая крышку с объектива. — Именно! Полгода! — Стив театрально вздохнул. — С марта. Я уже начал забывать, как выглядит лицо Байерса. Думал, он окончательно ушел в астрал со своим искусством. — Я не ушел в астрал, я ушел в монтажную, — усмехнулся Джонатан. — В Нью-Йоркском университете не дают поблажек. Если я хочу сдать курсовую по режиссуре, мне приходится спать по четыре часа. — Режиссура! — Стив фыркнул, но в его голосе слышалась гордость. — Спилберг доморощенный. Скажи честно, ты там снимаешь что-то депрессивное? Черно-белое, где люди полчаса смотрят на стену под грустную музыку? — Почти, — Джонатан бросил быстрый, теплый взгляд на Нэнси. — На самом деле, это нуар. Про детектива, который расследует пропажу времени. Нэнси читала черновик сценария. Робин, которая до этого момента старательно выковыривала лайм из своего стакана, замерла. — Читала? — Да, мы созваниваемся, — легко ответила Нэнси, делая глоток вина. — По вторникам и четвергам. Джонатан присылает мне наброски, а я критикую диалоги. Он пишет так, будто люди в 80-х все еще говорят на языке Шекспира. — Эй! — возмутился Джонатан, но беззлобно. — Я просто пытаюсь добавить глубины. — А я добавляю реализма, — парировала Нэнси. — Мы отличная команда. На расстоянии. Робин наблюдала за ними. Между Нэнси и Джонатаном не было напряжения бывших любовников, у которых остались обиды. Они переросли романтику, но сохранили дружбу. Это должно было успокоить Робин, но почему-то укололо легкой завистью. У них была структура. Вторники и четверги. А у Робин с Нэнси были только хаотичные открытки. — Ладно, Скорсезе, с тобой все ясно, — перебил Стив, явно не желая углубляться в темы высокого искусства. — А вот у меня новости поважнее. Я официально вывел «Тигров Хоукинса» в полуфинал штата. Нэнси чуть не поперхнулась. — Ты шутишь. Школьная команда? Те самые ребята, про которых ты говорил, что они не могут отличить мяч от собственной головы? — Эй, это жесткая тренерская любовь! — Стив гордо расправил плечи, поправляя воротник поло. — Я их муштрую. Три тренировки в неделю, никаких опозданий. Дастин, кстати, мой помощник по стратегии. Вы бы видели, какие схемы он чертит. Половина из них вдохновлена «Dungeons & Dragons», но, черт возьми, это работает! — Тренер Стив, — протянула Робин, вступая в разговор. На её губах играла привычная ухмылка. — Ты носишь свисток? Скажи мне, что ты носишь свисток на шее и короткие шорты. — Шорты регламентированной длины, Бакли! — Стив кинул в неё ломтиком лайма. Робин ловко увернулась. — И да, у меня есть свисток. И они меня слушают. Знаете, это... странно. Смотреть на этих пацанов. Они такие же, какими были мы. Думают, что самая большая проблема в жизни — это прыщ перед выпускным или проваленный тест по химии. Улыбка Стива стала чуть мягче, грустнее. — Иногда я смотрю, как они носятся по полю, орут, радуются тачдауну... и мне хочется их всех запереть в раздевалке и не выпускать. Чтобы они не узнали, что там, снаружи. Что мир на самом деле... — Зубастый? — подсказала Робин. — Да. Зубастый. На террасе повисла тишина. Не тяжелая, но вязкая. Упоминание их общего прошлого всегда действовало как переключатель света. Смех затихал, взгляды становились серьезнее. — Поэтому мы и не собирались полгода, — вдруг сказала Нэнси. Она смотрела на свое отражение в стекле бокала. — Не потому что заняты. А потому что... когда мы вместе, мы вспоминаем. А когда мы по отдельности — в Нью-Йорке, в колледже, на поле — мы можем притворяться нормальными людьми. Джонатан кивнул, соглашаясь. — Нормальность затягивает. — Но это не значит, что мы должны пропадать! — Стив ударил ладонью по подлокотнику. — Мы же договорились. Мы семья, черт возьми. Дисфункциональная, травмированная, странная, но семья. — Семья, — эхом отозвалась Робин. Она посмотрела на Нэнси. Нэнси сидела расслабленно, но её пальцы нервно теребили бокал. — Кстати, о нормальности. Нэнс, ты выглядишь... иначе. Взрослее. Нэнси подняла глаза. В сумерках они казались почти черными. — Иначе? Надеюсь, это комплимент? — Ага, — Робин почувствовала, как щеки начинают гореть, и порадовалась наступающей темноте. — Просто... этот костюм, когда ты приехала. И прическа. Ты стала такой... нью-йоркской акулой пера. Красивой акулой. Слово «красивой» вылетело прежде, чем Робин успела его остановить. Джонатан бросил на Робин быстрый, нечитаемый взгляд, но промолчал. — Спасибо, — Нэнси улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Если бы ты знала, сколько сил уходит на то, чтобы поддерживать этот образ. Иногда мне кажется, что это просто броня. Я надеваю её утром, чтобы меня не съели на планерке. — Тебя? Съели? — фыркнул Стив. — Нэнси Уилер, которая стреляла по Векне из обреза? Да они должны кланяться, когда ты входишь в комнату. — Они не знают про Векну, Стив. Для них я просто «девочка из Индианы», которая слишком много о себе воображает. — Нэнси вздохнула, и в этом звуке сквозила такая усталость, что Робин захотелось подойти и обнять её. Или ударить тех, кто заставляет Нэнси так себя чувствовать. — В "Геральде" жесткая иерархия. Я борюсь за каждое слово в своих статьях. — Ты справишься, — твердо сказал Джонатан. — Ты всегда добиваешься своего. — Синдром самозванца, — тихо сказала Робин. — Может быть, — Нэнси повернулась к ней. — А у тебя как, Робин? Ты нашла свое призвание? Ты всегда говорила, что хочешь чего-то большего, чем Хоукинс. Робин почувствовала, как горло сжалось. Вопрос был прямым и болезненным. Все ждали ответа. Умная Робин, полиглот Робин, та, которая взломала русский код. У неё должно быть блестящее будущее. — Я... — Робин нервно хихикнула, делая вид, что ей попала мошка в рот. — Я пока в поиске. Колледж — это интересно, но... иногда мне кажется, что мы все просто бежим. Бежим от того, что случилось. Стив спрятался в "нормальности". Джонатан — в искусстве. Ты — в карьере. — А ты? — тихо спросил Джонатан. — А я просто бегу, — ответила Робин, и в её голосе прозвучала такая тоска, что Стив перестал жевать чипс. — Я не знаю, куда. Просто подальше от тишины. Потому что когда становится тихо, я начинаю думать. А думать мне сейчас не нравится. Она залпом допила коктейль и с грохотом поставила стакан на столик. — Слишком серьезно! — воскликнула она, вскакивая на ноги. Напускная бодрость вернулась, как защитная маска. — Мы же в отпуске! Где та текила, которую дядюшка прятал в буфете? Стив, если ты не сделаешь мне "Маргариту" прямо сейчас, я расскажу всем, как ты плакал над финалом "Инопланетянина". Стив тут же вскочил, возмущенно протестуя. — Это были мужские слезы сопереживания! Разговор снова свернул на безопасные рельсы шуток, но осадок остался. Робин видела: за фасадом успешного тренера, начинающего режиссера и амбициозной журналистки скрывались все те же напуганные дети, которые просто научились лучше прятаться. И Нэнси... Нэнси была самой закрытой из всех. Робин чувствовала эту стену, которую Нэнси возвела вокруг себя, и ей до безумия хотелось найти в ней дверь. — Я сейчас вернусь, — сказала Нэнси, вставая. — Нужно принести лед. — Я помогу, — Робин вскочила, может быть, слишком поспешно. — Сиди, Бакли, — махнула рукой Нэнси. — Я знаю, где кухня. А ты пока расскажи Стиву, почему его тактика «напролом» не работает в футболе. Она ушла, оставив Робин с ощущением недосказанности и легким запахом своих духов, который все еще витал в воздухе.

***

Ночь. 01:20 Ночь сгустилась, став чернильной и вязкой. Жара не отступила, она лишь сменила характер: если днем солнце жалило, то теперь воздух обнимал душным, влажным одеялом. На низком столике у шезлонгов царило кладбище бутылок. Текила была уничтожена наполовину, лаймы выжаты до сухой корки, а соль рассыпана по стеклянной поверхности, словно звездная пыль. — ...и я ему говорю: «Приятель, если ты думаешь, что эта прическа делает тебя похожим на Боуи, то у меня для тебя плохие новости. Ты похож на пуделя, которого ударило током», — Стив театрально взмахнул рукой, чуть не опрокинув пустую бутылку пива. — И знаете что? Он меня не уволил. Он дал мне скидку на прокат кассет. Это, дамы и господа, называется «эффект Харрингтона». Джонатан, сидевший в кресле с ногами, усмехнулся, крутя в руках зажигалку. — Или эффект жалости, Стив. — Зависть — плохое чувство, Байерс, — парировал Стив, но без злобы. Он потянулся, и его спина хрустнула. — Слушайте, тут душно, как в преисподней. Я пойду на крышу. Там ветер и, кажется, я видел лестницу. Джонатан? Идешь? Подымим, обсудим, как спасти мир от плохой музыки. Джонатан перевел взгляд на Нэнси. Она сидела на краю бассейна, опустив ноги в воду. Её взгляд был расфокусированным, направленным куда-то в темноту сада. — Иди, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Я еще посижу. — Робин? — окликнул Стив. Робин сидела на шезлонге, подтянув колени к груди. Она чувствовала себя странно трезвой, несмотря на три шота текилы. Внутри неё натянулась какая-то струна, которая вибрировала от каждого движения Нэнси. — Нет, я... я пас. Высота и моя координация — плохая комбинация сегодня. — Как знаете. Не скучайте, — Стив хлопнул Джонатана по плечу, и они скрылись в доме, оставив за собой шлейф шума, который тут же поглотила ночь. Стало тихо. Это была не та комфортная тишина, которая бывает между старыми друзьями. Это была тишина, полная электричества. Единственным звуком был тихий плеск воды, которую Нэнси мутила ногами, и неумолимый треск цикад, звучавший как коллективный крик. Робин наблюдала. Она не могла не наблюдать. Нэнси отставила бокал с недопитым вином. Медленно, словно во сне, она стянула с себя льняную рубашку. Под ней оказалась простая белая майка на тонких бретельках, которая плотно облегала грудь. Кожа Нэнси в лунном свете казалась мраморной, почти светящейся. — Ты не будешь купаться? — голос Нэнси прозвучал низко, с легкой хрипотцой. Алкоголь сделал его мягче, убрал привычные командные нотки. — У меня нет купальника, — ляпнула Робин первое, что пришло в голову. Глупое оправдание. Нэнси повернула голову. Её глаза были темными, почти черными в полумраке, но в них плясали блики от подсветки бассейна. Уголок её губ пополз вверх — медленно, провокационно. — А кого это волнует, Робин? Здесь только мы. С этими словами она стянула брюки и соскользнула в воду. Без всплеска. Просто растворилась в бирюзовом сиянии. Вода приняла её, как родную. Майка тут же намокла, став полупрозрачной, прилипла к телу, очерчивая каждый изгиб, ребра, остроту лопаток, полушария груди. Нэнси откинула мокрые волосы назад, и капли воды сбежали по её шее к ключицам. Робин сглотнула. Во рту пересохло. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. «Не смотри. Просто не смотри. Это Нэнси. Твоя подруга Нэнси. Бывшая Стива. Бывшая Джонатана. Гетеросексуальная, амбициозная, идеальная Нэнси Уилер». Но отвести взгляд было физически невозможно. Нэнси медленно дрейфовала на спине в центре бассейна. Вода держала её, обволакивая прохладой, смывая липкую жару кентуккийской ночи и тяжесть трех коктейлей. Она смотрела в черное небо, где сквозь дымку пробивались редкие звезды, и чувствовала странную, пугающую легкость. Алкоголь размыл границы её вечного самоконтроля. Броня «Нэнси Уилер, серьезной журналистки» осталась там, на бортике, вместе с льняными брюками и рубашкой. Здесь, в воде, в полупрозрачной мокрой майке и белье, она чувствовала себя обнаженной. И не только физически. Робин пересела на край, опустив ноги в воду. Она не смотрела на Нэнси. Она гипнотизировала кусок лайма, плавающий в её пустом стакане, и нервно крутила кольцо на пальце. Нэнси проплыла пару метров под водой, грациозная, как сирена, и вынырнула у бортика. Она остановилась между разведенных коленей Робин, не касаясь её, но находясь в опасной близости. Вода доходила Нэнси до плеч. Она подняла голову, стряхивая мокрые волосы с лица. Капли воды блестели на её ресницах, на губах, стекали по шее в ложбинку груди. — Вода идеальная, — прошептала Нэнси. — Отрезвляет. Пойдем плавать. — Я... я лучше тут посижу. Поохраняю твою одежду. — Ты ведешь себя странно, Бакли, — тихо сказала Нэнси. Её голос был низким, влажным. Робин вздрогнула, но не подняла глаз. — Я? Странно? Брось. Я душа компании. Я только что шутила про пуделя. — Ты строишь стены, — Нэнси положила руки на бортик, по обе стороны от бедер Робин. — Весь вечер. Ты здесь, но тебя нет. Ты смотришь на меня, как будто я... экспонат в музее. Руками не трогать, близко не подходить. Робин наконец посмотрела на неё. В темноте её глаза казались огромными, полными паники и чего-то еще — темного, тягучего. — Ты просто... другая, Нэнс. Нью-Йорк, карьера. Ты такая собранная. Идеальная. А я... я просто Робин. Я боюсь, что если подойду слишком близко, то испачкаю твою идеальную картинку своим хаосом. Нэнси рассмеялась. Это был странный смех — короткий, нервный, пьянящий. — Идеальная? — Она подалась вперед, приподнимаясь на руках. Вода с шумом стекла с её тела. — Ты правда так думаешь? Что это всё — настоящее? Она освободила одну руку и, мокрую и холодную, положила её на колено Робин. Холодные пальцы на горячей коже. Контраст был таким резким, что Робин вздрогнула. — Ты дрожишь, — заметила Нэнси. Её пальцы двинулись чуть выше, по джинсовой ткани шорт, оставляя влажные следы. — Тебе холодно? Или страшно? — Нэнси, ты пьяна, — голос Робин сорвался на шепот. — Может быть, — согласилась Нэнси. — Я завидую тебе, Робин, — прошептала Нэнси, глядя ей прямо в глаза. — Ты в колледже. Ты свободна. Ты читаешь, думаешь, живешь. А я? Я просто притворяюсь, что знаю, что делаю. Я так устала быть «правильной Нэнси». Я хочу, чтобы хоть кто-то видел меня настоящую. Не картинку. А меня. Рука Нэнси скользнула выше, по бедру. Это было на грани. Это было провокацией. Нэнси сама не понимала, что творит, но ей хотелось реакции. Хотелось разбить это стекло между ними. — Почему ты боишься меня, Робин? — выдохнула она, приблизив лицо так, что Робин могла почувствовать запах вина и хлорки на её коже. — Я ведь вижу, как ты смотришь. Когда думаешь, что я не замечаю. — И как я смотрю? — голос Робин сел, превратившись в хриплый шепот. — Как будто хочешь что-то сказать, но не смеешь. — Нэнси чуть наклонила голову, её влажные губы приоткрылись в вызове. Взгляд стал дерзким, затуманенным. — Так скажи. Или сделай. Перестань думать, Бакли. Хоть на секунду. Взгляд Нэнси упал на губы Робин. И задержался там. Время остановилось. Мир сузился до размеров этого бассейна. Звуки исчезли. Остался только стук сердца Робин, который, казалось, сотрясал весь Кентукки. Это был вызов. В глазах Нэнси читалось не только опьянение, но и дерзость. Вопрос. «А что, если?..» Робин смотрела на губы Нэнси. Влажные, чуть припухшие, цвета бледной розы. Они были так близко. Всего одно движение. В голове Робин что-то щелкнуло. Предохранитель сгорел. «Перестать думать. Она сама попросила». Робин медленно, словно во сне, наклонилась вперед. Нэнси не отстранилась. Она замерла, её глаза расширились, но в них не было страха — только удивление и ожидание. Робин коснулась губ Нэнси своими — невесомо, едва ощутимо. Словно задавая вопрос. Словно проверяя, не рассыпется ли реальность от этого прикосновения. Губы Нэнси были холодными от воды и на вкус как соль и лайм. Губы Робин были горячими, сухими и дрожащими. Этот первый, робкий контакт длился секунду, но растянулся на вечность. Робин замерла, давая Нэнси шанс оттолкнуть её, ударить, засмеяться. Но Нэнси не шелохнулась. Она перестала дышать. Её пальцы на бедре Робин сжались сильнее, впиваясь в плоть. И тогда Робин, осмелев от этой тишины, чуть усилила нажим. Она слегка повернула голову, позволяя губам соприкоснуться плотнее, мягко поглаживая верхнюю губу Нэнси своей. Это было исследование. Нежное, осторожное, невероятно интимное. У Нэнси вырвался тихий, дрожащий выдох — прямо в рот Робин. Этот звук подействовал как катализатор. Нэнси вдруг подалась навстречу. Её рука метнулась от бедра вверх, к шее Робин, влажные пальцы запутались в коротких волосах на затылке, притягивая, не давая отстраниться. Поцелуй изменился. Он перестал быть вопросом. Он стал ответом. Нэнси приоткрыла рот, приглашая. Робин, задохнувшись от этой откровенности, скользнула языком по нижней губе Нэнси, пробуя её на вкус, дразня. Жар вспыхнул мгновенно, пробежал током от губ к животу, скручиваясь в тугой узел. Темп нарастал. Нэнси, которая всегда вела, всегда контролировала, сейчас плавилась, отдавая инициативу. Она податливо раскрылась, позволяя Робин углубить поцелуй, сделать его влажным, глубоким, настоящим. Языки сплелись — сначала робко, потом жадно, словно они пытались выпить дыхание друг друга. Робин положила ладони на мокрые плечи Нэнси, оглаживая скользкую кожу, чувствуя хрупкость ключиц и бешеный стук сердца под ними. Или это стучало её собственное сердце? Границы стерлись. Была только вода, ночь и вкус Нэнси Уилер, который оказался слаще и опаснее любого алкоголя. Нэнси застонала — низко, гортанно — и прижалась к Робин всем телом, мокрая майка не скрывала твердости сосков, которые уперлись в колени Робин. Этот контакт был электрическим разрядом. — Эй, народ! Вы не поверите, что мы нашли на чердаке! Старый телескоп! Голос Стива прозвучал как выстрел. Они отпрянули друг от друга так резко, словно между ними ударила молния. Робин отшатнулась, чуть не завалившись на спину на плитку. Её грудь вздымалась, губы горели огнем, в глазах стоял туман. Нэнси мгновенно оттолкнулась от бортика, отплывая на середину бассейна. Она повернулась спиной к дому, погружаясь в воду по самые плечи, пряча лицо. Дверь террасы распахнулась, и на пороге возникли Стив и Джонатан. Стив держал в руках какую-то пыльную трубу, сияя, как ребенок. — Серьезно, настоящий телескоп! Джонатан говорит, линза треснула, но я уверен, что мы сможем увидеть Марс, если прищуримся! Стив осекся, глядя на девушек. — Эм... я помешал? Почему тут так тихо? Вы что, устроили соревнование по молчанке? Робин с трудом поднялась на ноги. Её колени дрожали. Она не могла смотреть на Нэнси. Она не могла смотреть на Стива. Ей казалось, что на лбу у неё горит неоновая вывеска: "Я ТОЛЬКО ЧТО ПОЦЕЛОВАЛА ТВОЮ БЫВШУЮ". — Нет, — голос Робин был чужим, хриплым и ломким. — Нет, Стив. Просто... просто Нэнси учила меня плавать. Теоретически. — Теоретически? — переспросил Джонатан, щурясь. Он перевел взгляд с красного лица Робин на спину Нэнси в бассейне. — Я пойду спать, — выпалила Робин. Она схватила свой недопитый коктейль, просто чтобы занять чем-то руки. — Голова разболелась. От жары. Всем спокойной ночи. Она практически сбежала в дом, не дожидаясь ответа. Проходя мимо стеклянных дверей, она на секунду увидела отражение Нэнси в воде. Нэнси так и не обернулась. Она просто висела в воде, глядя в темноту, и её плечи едва заметно вздрагивали. Утро. 09:00 Утро в Луивилле было беспощадным. Солнце било в глаза сквозь неплотно задернутые шторы, высвечивая каждую пылинку. Голова Робин раскалывалась, но не от похмелья, а от тяжести воспоминаний. Каждый раз, закрывая глаза, она чувствовала вкус губ Нэнси. Сбор вещей проходил в гнетущей, липкой атмосфере. Стив, кажется, ничего не заметил — он страдал от последствий смеси текилы и пива и стонал, ища аспирин. Джонатан был молчалив, но он всегда был молчалив. А Нэнси... Нэнси была идеальной ледяной королевой. Она уже была одета, собрана, вещи упакованы. На лице — ни следа вчерашней ночи, кроме, может быть, чуть более бледной кожи и темных очков, которые она не снимала даже в доме. Они столкнулись в коридоре. Неизбежно. Робин несла сумку к машине. Нэнси выходила из ванной. Они замерли. Коридор был узким. Чтобы пройти, нужно было соприкоснуться плечами. — Робин, — начала Нэнси. Её голос был ровным, сухим. Деловой тон. Тон, которым она, вероятно, берет интервью у неприятных чиновников. — Нэнси, слушай, — Робин перебила её, чувствуя, как паника подступает к горлу. — Насчет вчерашнего... Мы перебрали. Текила, жара, ностальгия. Я всё понимаю. Это просто... сбой в системе. Ладно? Забудем. Ничего не было. Она тараторила, пытаясь построить стену из слов, чтобы защититься от того, что Нэнси могла сказать. Если Нэнси скажет, что это была ошибка, что ей противно, что они больше не могут быть подругами — Робин этого не выдержит. Губы Нэнси сжались в тонкую линию. За темными очками невозможно было прочесть её взгляд. — Сбой в системе, — повторила она эхом. В голосе скользнуло что-то горькое. — Да. Наверное, ты права. Мы просто перебрали. — Вот и отлично! — Робин нервно улыбнулась, чувствуя, как внутри что-то умирает. — Друзья? Нэнси помедлила секунду. Она смотрела на протянутую руку Робин, но не пожала её. Вместо этого она просто кивнула. — Береги себя в колледже, Робин. Пиши иногда. Не только цитаты. Она обошла Робин и вышла на улицу, в слепящее солнце. Робин осталась стоять в полумраке коридора, прижимая сумку к груди, как щит. Запах сандала и холодного кофе всё еще висел в воздухе, дразня и напоминая о том, что только что произошло, и о том, что она только что потеряла, даже не успев обрести.