Убийца, арфист и палач

Осужденный шел, спотыкаясь на каждом шагу, подгоняемый грубыми толчками в спину от двух сопровождавших его стражников. Запястья в железных, заржавевших от времени кандалах были стёрты в кровь. Алые капли впитывались в землю по дороге на эшафот. Сигма устал. Последние крохи сил он использовал, чтобы хрипло выть всё то время, пока его вели на казнь. Выл он всего несколько слов: — За что? Не надо! Я невинен! Невинен! И слова эти тонули в осуждающем реве толпы, которая растянулась в две шеренги по обоим сторонам от него. В их городке редко что-то происходит. Их городок, казалось, отрешён от всего остального мира с его королями, войнами и балами. К ним приезжают разве что бродячие музыканты, и то ненадолго: быстро понимают, что в такой глухомани им делать нечего. Публика здесь глупая, безграмотная, старомодная. Зато очень отзывчивая — каждый приезд кого угодно сюда превращается для людей в грандиозное событие, в праздник. Ведь это новость, которая разнообразит серость их существования. Им всё интересно, даже если они ничего не понимают. И казнь путём отсечения головы за убийство им тоже интересна. Даже если этот приговор был вынесен несправедливо. Их не волнует. Если когда-то кого-то в этом захолустье и убивали, то сейчас об этом уже никто не вспомнит. Поэтому все взбудоражены, все столпились на главной улице, чтобы посмотреть, чем всё закончится. Чтобы потом месяцами болтать о том, как кровь лилась из отрубленной головы, как эту голову потом насадили на пику и вороны устроили себе пир. Чтобы разглагольствовать о правосудии — новейшем виде зрелищ. Народ бросал в него камни, куски грязи, сгнившие овощи. Со всех сторон кричали: — Убийца! — Грешник! — Поделом тебе! — Гори в аду! Сигма боязливо опустил взгляд на землю. Столько злых глаз смотрело на него одновременно, но в какой-то миг измученное сознание Сигмы отвлеклось от настоящего, и его воображение рисовало перед собой только одни глаза. Совсем другие. Озорные, тёплые. Никола — так его звали. Приехал к ним прошлой весной, без денег, семьи и планов, зато с арфой, и, разумеется, для его музыки быстро нашлись слушатели. Слушатели, но не ценители. Сигма тоже ценителем не был и не мог сказать, насколько его игра прекрасна. Зато насколько прекрасен сам Никола... Никто в городке не знал о его наклонностях, кроме матери. Ещё когда Сигма был мальчишкой, она заметила его полную незаинтересованность девочками и, наоборот, крайне заинтересованные взгляды, которые он бросал на соседских парней. Она не злилась, но боялась. Страшно боялась, что Сигма когда-нибудь лишится головы за этот грех, а он только отмахивался от её предостережений. Как иронично, что в мужеложстве его так и не изобличили, но голову всё равно отрубят. Впрочем, из-за Николы ему было бы не так страшно умереть. Сначала Сигма не подходил к музыканту, пока тот играл на улице, просто стоя в толпе и завороженно смотря на него. Сигму манили эти пухлые губы, голубые, словно озёрная гладь, глаза, руки с тонкими пальцами, ласкающими струны арфы, белоснежные волосы, заплетенные в изящную косу. Сигма держался и... Не сдержался. Когда Никола в очередной раз играл на радость народу, Сигма нашёл в себе смелость подойти к нему. Впоследствии он не понимал, то ли его намёки были не так прозрачны, как он думал, то ли Никола всё это время наблюдал за ним так же, как Сигма — за Николой, и арфист просто ждал, пока тот перейдёт от неловкого разглядывания к действиям. Тем более, что целовать музыканта было в сто крат приятнее, чем разглядывать. Их встречи были нечастыми, во многом из-за Сигмы. Он работал подмастерьем у одного ремесленника — сварливого, грубого мужика, который всегда находил, какую грязную работу на Сигму можно спихнуть. Сигма его ненавидел, но выхода не было. Его семья была бедной, и мать, умирая, разумеется, не оставила ему никакого наследства, кроме маленького старенького дома на самой грязной улице города, а грамоте он не был обучен, оттого и надежды на то, что он когда-нибудь поднимется со дна, были малы. Его влюбленность становилась всё сильнее, и Сигма, одним вечером лежа рядом с Николой и водя пальцами по его голому торсу и жилистым рукам, предложил ему уехать. Просто исчезнуть — Сигму ничего здесь не держит, да и Николу тоже. Никола тогда ничего не ответил: он, растягивая губы в так полюбившейся Сигме озорной улыбке, страстно целовал его до тех пор, пока вечер не сменился ночью и любовники не уснули в тесном переплетении тел. Сигма вернулся к этой теме утром, получив довольно странный ответ: «Может, и уедем. Я пока не знаю, но скоро всё решится, не переживай. Я думаю, всё решится уже в нашу следующую встречу». Сигма, разумеется, почувствовал недоумение от такой загадочности, но допрашивать любовника не стал. Вместо этого он нежно поцеловал Николу на прощание, сказав: «Тогда до следующей встречи». Через день ненавистного Сигме ремесленника убили. Он как обычно с утра пришёл работать и, только открыв дверь мастерской, увидел своего хозяина, неподвижно лежащего на полу с ножом, воткнутым в грудь по самую рукоять. Сигма покачнулся от изумления, схватился рукой за косяк двери, дабы не упасть, и сделал несколько глубоких дрожащих вздохов. Немного успокоившись, он медленно подошёл к телу и прижался щекой к груди мужчины. Тот не дышал. Сигма не знал, на что надеялся: рана была глубокой и обильно кровоточила — и дураку видно. Сигма понимал, что должен позвать лекаря, людей из соседних домов, кого угодно. Но он стоял словно в оцепенении и, кажется, сам перестал дышать. Только смотрел на труп широко раскрытыми глазами, не в силах заставить себя пошевелиться. В таком состоянии его, собственно, и нашли люди, пришедшие в мастерскую, наверное, заказать что-то. Увидев ремесленника и подмастерья, стоящего над его мёртвым телом, они тут же подняли шум, и вскоре Сигму арестовали по обвинению в убийстве. Суд был непродолжительным и бесполезным. Никаких свидетелей не нашлось, ровно как и хозяина ножа. Единственное, что можно было сказать точно — что отношения между Сигмой и убитым были откровенно плохи, об этом знали все, кому не лень, и за это, собственно, и зацепился суд (и бургомистр, который не горел желанием проводить серьёзное расследование, а наоборот, приказал как можно быстрее закрыть это дело, дабы народ не паниковал). Встретиться снова с Николой так и не получилось и, видимо, уже никогда не получится. Будь проклят этот убийца, кем бы он ни был. Из воспоминаний Сигму вывел какой-то скрежещущий звук. Видать, палач затачивает топор. Где, интересно, люди нашли палача? Если в городе и совершались какие-то преступления, то не столь серьёзные, чтобы лишать человека жизни, поэтому виновных сажали в тюрьму. И то даже тюрьма была маленькая и плохо охраняемая. Палачей в городе отродясь не было. Это навело Сигму на мысль, что этот палач — не опытный хладнокровный убийца, а кто-то из горожан, которому просто очень хорошо заплатили за такую, в случае их скучного городка, единичную услугу, а значит, есть ещё надежда на то, что над ним сжалятся, если он будет умолять. А он будет, ещё как. С каждым шагом его сердце всё сильнее сжимается от ужаса. Но палача всё не видно. Скрежещущий звук прекратился. Сигму привели к эшафоту и чуть ли не силком подняли по ступеням. Это наспех сделанная деревянная конструкция так тряслась или Сигма трясся? Он не знал. Он судорожно мотал головой из стороны в сторону, ища палача. Тщетно. Сигма краем глаза видел, как следом за ним кто-то ещё взошёл на помост. Раздался громкий, мигом заглушивший шум толпы, голос: — Уважаемые дамы и господа! Последние события, которые произошли в городе, безусловно, глубоко встревожили всех нас, но я рад заявить, что эти чёрные дни прошли и убийца найден. Сегодня мы с вами собрались, чтобы стать свидетелями правосудия. Дальше Сигма не слушал. Это был не палач, а бургомистр. Где же палач, во имя всего святого? Ему что, даже не позволят посмотреть в глаза тому, кто лишит его жизни? Тем временем бургомистр, видимо, закончил свою небольшую возвышенную речь, и два стражника, которые всё ещё стояли по бокам от Сигмы, опустили его на колени и положили голову на плаху. Сигма прижался щекой к холодному грубому дереву и зарыдал. Сквозь пелену слез он увидел, как кто-то подошёл к нему. Кто-то в чёрной маске, закрывающей всё лицо и оставляющей только крохотные щели для глаз. Всё внутри Сигмы замерло, и из горла вырывались один за другим истошные мольбы: — Пожалуйста, пощади! Клянусь, я никого не убивал! Я невиновен! Смилуйся! Палач остался безмолвен. Сигма уже всем телом трясся от ужаса и, наверное, потерял бы сознание, если бы не железная хватка стражников. Палач подошёл ближе к осуждённому, настолько, чтобы Сигма даже затуманенным слезами взором смог разглядеть его глаза. Голубые. Те, что он совсем недавно сравнивал с озёрной гладью. Те, что он рисовал в своей памяти всего несколько минут назад. Те, что искрились теплом и любовью, когда Сигма сказал «До следующей встречи». — Это невозможно, — прошептал Сигма и едва узнал собственный голос. Его тело словно заморозило от шока. Дрожь прекратилась. Слезы больше не текли. Хватка стражников слегка ослабла, так что Сигме удалось вывернуться так, чтобы окинуть прояснившимся взглядом всю фигуру палача. Он был высоким, стройным, но не слишком худым, одетым во всё чёрное. Кожаная майка позволяла видеть бледные жилистые руки. Руки, которые раньше держали арфу, а сейчас держат топор. — К-как?... П-почему? — Сигма вперил опустошённый взгляд в Николу. В свою любовь, в свою смерть. Арфист и палач всё ещё сохранял молчание, и Сигма почувствовал, как место страха и горя от предательства заняла безудержная ярость. — Почему?! Как ты мог так со мной поступить?! Почему ты молчишь?! Скажи же хоть что-нибудь! — Сигму схватили за плечи, но тот, как змея извиваясь в руках стражников, продолжил восклицать. — Я не умру так, нет! Только не от твоей предательской руки! Ты поплатишься за это, слышишь?! — один из стражников влепил ему пощёчину, настолько сильную, что в ушах зазвенело и из рассечённой губы потекла кровь. — Я проклинаю тебя и тот день, когда ты приехал в этот город! — выплюнул Сигма вместе с кровью, когда к двум стражникам присоединился ещё один, и втроём им наконец удалось снова прижать его голову к плахе. — Будь ты проклят, Никола! Будь. Ты. Проклят. Никола подошёл вплотную к Сигме. Голубые глаза несколько секунд спокойно смотрели в затуманенные злостью ореховые, прежде чем Никола наконец подал голос: — Мне было приятно проводить с тобой время. И мне жаль тебя, честно, — Сигма на эти слова только крепче сжал челюсти, буравя свою любовь и смерть свирепым взглядом. Но Никола должен был довести это дело до конца, поэтому он наклонился к Сигме и прошептал ему на ухо. — Я знаю, что это не ты убил ремесленника. Потому что убийца — я. И Никола взмахнул топором, отсекая голову одним точным ударом. Завтра он наконец уедет из этого пропащего города и сможет забыть всё, что здесь случилось. Всё, кроме отрубленной головы, скатывающейся по эшафоту. Всё, кроме навсегда застывшего на полюбившемся лице выражения ужасной боли.