О поцелуях с Сынмином

***

Первый их поцелуй выходит довольно глупым. Сынмин торчит в его студии и с важным видом что-то черкает на листочке, распиная Чанбина и высказывая, что вот тут и вон там он добавил вот это, а вот убрал бы вон то. Чанбин закипает, кружит над ним коршуном и неделикатно намекает слезть с его кресла и валить уже в кабинку звукозаписи. На очередном кругу Сынмин выдает что-то уж совсем ехидное относительно его умений в стихосложение, и Чанбин, уже тысячу раз пожалев, что пригласил эту наглую щенячью морду помогать ему с гайдом, склоняется над Сынмином, упирая руку в стол, и уже вдыхает побольше воздуха, чтобы заорать, как Сынмин, легко наклонившись вперед, чмокает его в предплечье и поднимает на него сияющие глаза. — Не кипятись ты так, хен. Я ж советую, чтобы еще красивее было. Не то чтобы ты некрасиво пишешь, но я же и правда хочу, чтобы все было идеально. Чанбин отдергивает руку и возмущенно шипит, но тут же теряет весь запал видя, как довольно щурится Сынмин, как он сладко улыбается и тихо хихикает. — Ты бессовестный, — сообщает Чанбин и наклоняется тоже, желая испугать, смутить и заставить Сынмина с воплем отъехать от него подальше. Он шутил так десятки раз. И Сынмин всегда уворачивается. Но сейчас Сынмин задирает голову и вытягивает губы в трубочку, принимая условия игры и не собираясь отступать. И Чанбин тоже не сдается, сокращает между ними расстояние и, не веря, что Сынмин не собирается сбегать, звонко чмокает его в губы. Так же, как мог поцеловать друга или сестру в щеку. Быстро, ненавязчиво, шутя. Только это вовсе не щека, и Чанбин в изумлении выпрямляется, глядя на донельзя довольного Сынмина. Тот мягко смеется, прикрывая глаза, и медленно облизывает губы. Чанбин подвисает, пытаясь осознать случившееся, пытаясь понять реакцию Сынмина, тщетно пытаясь понять, надо ли что-то делать или что-то говорить, но Сынмин вдруг ухмыляется и осторожно трогает его руку пальцами. Как вежливый щенок лапкой. — Это же ведь ничего не значит, Чанбин. Сынмин улыбается, глядя ему прямо в глаза. Он спокоен, не напуган и для него это словно и правда совсем ничего не значит. Просто рядовой случай. Подумаешь, с другом поцеловался. Между мужчинами и не такое бывает. И Чанбин смотрит на Сынмина, не в силах выдавить ни слова, а тот снова касается его руки, склоняет голову набок, совсем уж низко выдыхая и заставляя Чанбина содрогнуться. — Все ведь в порядке, хен?

***

Следующий поцелуй получается еще глупее. Если в первом был хоть какой-то нерв, какая-то предыстория, какой-то странный, но смысл, то второй выходит совершенно случайно. Чанбин вообще не знает, станет ли Сынмин это за поцелуй считать, если его об этом спросить. Да и вспомнит ли он вообще? Чанбин же помнит прекрасно и полагает, что этому определенно можно придать статус поцелуя. В конце концов, нечасто он с друзьями, коллегами и в принципе любыми другими людьми встречается губами. А с Сынмином это вот случилось дважды за месяц. Первый раз тогда в студии, а второй — когда они все вместе дурачились в перерыве между репетициями. На Чанбине помимо Сынмина висел еще и Феликс, и он активно был занят скидыванием их с себя, не забывая громко декларировать правила поведения младших с хенами. Тогда вообще ничто не предвещало. Но Феликс просто толкнул Сынмина. Или тот сам неудачно перенес вес с одной руки на другую. Или Чанбин слишком резко дернулся. В любом случае, в суматохе, в темном клубке из тел они сталкиваются с Сынмином, и тот неловко утыкается в него лицом, касается губами губ, потом подбородка, буквально прочерчивает по его лицу своими губами, и с воплем скатывается ниже, тщетно пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться и ударяя Чанбину лбом по носу напоследок. Чанбин определенно засчитывает это за поцелуй. Он не знает, что насчет Сынмина, очевидно просто пытающегося в этот момент выжить и не пропахать носом пол, не знает, что насчет Феликса с победным кличем, взятым из какой-то игры, хватающим его за бедро, да с такой силой, что Чанбин задыхается от боли. Чанбин не знает, что насчет остальных — толпы народа, которая прямо сейчас рядом болтает, танцует и тупит в телефонах в этом же зале. Видел ли случившееся хоть кто-то из них? Понял ли, что произошло? Чанбин не знает, но Сынмин наконец ловит равновесие, вылезает из-под них с Феликсом и, отфыркиваясь, громко восклицает: — Вы сильнее, и это нечестно! Вы буквально чуть не раздавили меня, а Бини-хен так вообще! Что он имеет в виду, Чанбин не спрашивает, но легкая ухмылка на чужих губах заставляет его покраснеть и отвернуться. А потом срочно найти дела в другом конце зала. Чанбин определенно считает, что это был их второй поцелуй. Совершенно точно да.

***

Следующий раз можно не считать, если вспомнить, что это был тот самый поцелуй по пьяни, но Чанбин не может его не считать. Потому что его до сих пор бросает в жар и дрожь, когда он его вспоминает. Это было лето, и они валялись у воды, ночью, рядом со снятым для съемок домиком. К тому моменту они выпили приличное количество алкоголя, и этот поход на улицу объяснили остальным тем, что просто хотят проветриться. Чанбин помнит, как они лежали прямо на теплом песке и вглядывались в искрящуюся гладь воды. Из-за светового шума звезд видно не было, зато луна, почти полная, тяжело висела над небосводом и освещала яркую дорожку прямо на воде. — Луна стареет, — со знаем дела сказал тогда Чанбин. — Как и мы, — фыркнул Сынмин в ответ, за что тут же получил по шее. — Шуточки про возраст оставь старшим. Другим старшим, — поправился Чанбин, — у нас с тобой всего год разницы. Если подумать, не так уж и много. — То есть не такой уж ты мне и хен? — хихикнул Сынмин. — Нет, формально хен, конечно, но как будто… Я не чувствую эту разницу. Я имею в виду, что я миллион раз могу называть тебя младшим, когда того требует ситуация, когда мы на съемках или еще где, но, когда я думаю о тебе просто так — я воспринимаю тебя как равного? Как ровесника? И сначала я удивляюсь, а потом вспоминаю — всего лишь один год. Это не так уж и много. Сынмин лежит рядом и поворачивает к нему голову. Он улыбается, глядя прямо в глаза — мягко с прищуром, и его темные большие глаза тоже сияют как водная гладь с лунной дорожкой. Он касается лица Чанбина ладонью, поглаживает, мягко, нежно, совершенно не так, как обычно хватает и впивается пальцами до боли, чтобы ущипнуть или потискать за бока. Чанбин сглатывает, медленно моргает, а Сынмин все так же смотрит, и Чанбин не может понять, пьян ли Сынмин до невменяемости или слишком трезв. Про себя Чанбин этого тоже совершенно понять не может. И когда кажется, что все вокруг замерло слишком надолго, когда кажется, что они даже перестали дышать, Сынмин тянется ближе и накрывает его губы своими. Он касается невесомо, осторожно, его губы горькие от соджу и сухие от теплого ночного ветра, и Чанбин едва давит в себе желание облизать их. Он не смеет шевелиться, просто тихо отвечает на поцелуй, боясь даже руку поднять, чтобы как-то коснуться Сынмина. Боясь его спугнуть. Чанбин не знает, нужно ли это Сынмину на самом деле или он просто сильно пьян, не знает, представляет ли кого Сынмин в данный момент. И сам не знает, кого бы представить на месте Сынмина. А потом понимает, что на его месте не мог быть никто другой. Что это — они, вдвоем, лежа прямо на песке, целуются после множества выпитых бутылок соджу. Чанбин задыхается, отстраняется, чтобы глотнуть воздуха и, когда видит, что Сынмин хочет отодвинуться, хватает его за шею и тянет обратно. — Ладно, ладно, я понял, — глухо хихикает Сынмин и целует его снова, все так же мягко и неспешно, все так же легко и почти целомудренно. Чанбину очень нравится этот поцелуй и ему нравится о нем вспоминать. Особенно учитывая, что ненадежная память каждый раз подкидывает все новые и новые подробности, заставляя Чанбина краснеть и нервно сжимать бедра в попытке отделить фантазию от реальности и вспомнить, что же произошло там на самом деле.

***

За следующий поцелуй Чанбину стыдно. Он не знает, в чем дело и что стрельнуло тогда ему в голову, но спустя несколько недель после пьяных посиделок на ночном песочке, в перерыве концерта, прямо за сценой, в темноте и гуле технического помещения, Чанбин схватил Сынмина, затолкнул в какой-то угол и крепко поцеловал, не думая ни о чем. Адреналин, шум многотысячной толпы, гордость за себя, осознание собственного успеха, миллион эмоций, которые возникали у него на каждом концерте, но внезапно нашли выход именно так. Он не нежничал, не спрашивал разрешения и не задумывался, есть ли вокруг камеры. Он просто толкнул Сынмина куда-то в темноту и толкнулся языком ему в рот, оплетая руками, прижимая к себе, запуская руки в чужие волосы, влажные от пота и слипшиеся от лака. Тогда Чанбину было плевать на все. Ему просто было очень хорошо, а с языком во рту Сынмина — стало еще лучше. Он жадно вылизывал его, кусал мягкие губы, склонял голову то на один, то на другой бок, заставляя их языки танцевать и сплетаться, когда на секунду их губам приходилось разъединяться. Чанбину показалось, что это было долго. Так долго, что он успел вытащить рубашку из штанов Сынмина и залезть под нее, проводя руками по влажной коже, намеренно оставляя ногтями следы. Чанбин надавил ногтями, и Сынмин высоко протяжно застонал, разрывая поцелуй и запрокидывая голову назад, и Чанбин успел. Успел коснуться его шеи языком. Длинная, изящная, с явно выступающим кадыком, она была прямо перед лицом Чанбина, и тот жадно провел языком, слизывая соленый пот и жадно рыча. А потом он понял, что делает. — Блять, — вырвалось у Чанбина, и он вздрогнул всем телом, поспешно вытаскивая руки из-под чужой рубашки. Он смотрел на Сынмина шокировано, а тот, тяжело рвано дыша, смотрел в ответ. Чанбин не мог понять по его лицу, что он думает о случившемся, ведь они даже тот пьяный поцелуй еще не обсудили, поэтому все, что он сейчас смог — это тихо вымученно выдохнуть: — Прости меня. Я… — Все хорошо, не волнуйся. Это просто адреналин. Это ведь ничего не значит, верно? — голос Сынмина в шуме звучал глухо и как будто отстраненно. И глаза были такими черными, что Чанбин начал беспокоиться еще больше. — Мне жаль, что я так на тебя набросился. Тем более посреди концерта. Это… непрофессионально, опасно и… Я не должен был этого делать. — Ага, — Сынмин нервно хихикнул и быстро отвел взгляд, начав заправлять рубашку в штаны, — я весь мокрый, тебе, наверное, было неприятно. — Нет, мне было хорошо, — вырвалось у Чанбина, и он в ужасе застыл, понимая, что только что ляпнул, и больно прикусил язык, пытаясь удержать все остальные слова в себе. Ему было страшно смотреть на Сынмина, поэтому он быстро от него отвернулся, скороговоркой бормоча, — надо вернуться. А то мало ли. Короче, надо вернуться. Вот тогда, сбегая от оставленного в темноте молчащего Сынмина, Чанбин впервые подумал, — а точно ли это ничего не значит?

***

Очередное воспоминание о поцелуях начинается с того, что Сынмин вместе с ним сидит на диванчике в студии и, повесив голову ему на плечо, тяжело вздыхает. Запись идет уже несколько часов, и Сынмин, время которого закончилось примерно час назад, остался в студии, слонялся из угла в угол, наблюдал за записью остальных, а потом примостился к усевшемуся на диван Чанбину и планомерно сверлит взглядом спину Чана. Тот сейчас сидит за пультом и то и дело поворачивается к ним, кидая косые взгляды. Чанбин старается смотреть на него как можно строже, и уши Чана розовеют, и он отворачивается, качая головой. А Сынмин снова вздыхает. Они опять поругались. И Сынмин опять остался недоволен записью, а Чан опять не пошел на уступки. И Сынмин сидит здесь, тратит свое личное время, чтобы в конце попытаться снова уговорить Чана прислушаться к его видению и записать, хотя бы попробовать, записать чуть иначе. Чанбин тоже тяжело вздыхает и поднимает руку, чтобы погладить Сынмина по волосам. Ему его жалко, он сочувствует чужому желанию быть частью творческого процесса, ему всегда нравилось, как Сынмин игрался с тонами и модуляциями, как раскрывался его голос, когда он пытался подобрать правильные интонации, перебирая их одну за другой. И спустя столько лет упрямство Чана кажется ему не совсем обоснованным. Чанбин искренне полагает, что им уже пора бы начать доверять друг другу не только в каких-то общих вопросах, но и в студии. Джисон тем временем устало трет глаза и просится на перерыв, и Чанбин лениво наблюдает, как люди один за одним покидают студию. Последним выходит Чан, бросив на них нечитаемый взгляд. — Не расстраивайся, — говорит Чанбин спустя с десяток минут в тишине. — Слышишь меня, Сынмин? Не расставайся так. — Я не знаю, что мне с этим делать. — Просто… Будут ведь еще камбэки и записи. У тебя еще будет возможность показать себя. — Неужели? Сколько времени прошло, Чанбин? Сколько лет? Да, и подумай и ответь мне честно, сколько у нас еще впереди времени? Несколько лет? Явно меньше, чем было до этого дня, и я, честно говоря, не думаю, что когда-нибудь буду услышан. Чанбин поворачивается к нему, заставив убрать голову со своего плеча, и уже хочет что-то сказать, но теряется, глядя в чужие глаза. Сынмин невероятно печален. Он совсем не улыбается и смотрит так болезненно, что любые доводы перестают быть убедительными даже в голове Чанбина. Он сам позволил бы Сынмину что угодно. Никогда бы не стал спорить, только если для виду, чтобы послушать немного чужих возмущений. Но в итоге Чанбин всегда уступал бы. Собственно, он так и делает — он всегда уступает Сынмину, чего бы это не коснулось. — Мне очень жаль, Сынмин. Мне очень-очень жаль, что я не могу тебе помочь. Сынмин смотрит на него все так же молча, совсем не моргает и вообще не шевелится. Он так близко, что мысль о том, что Чанбин мог бы его хотя бы утешить, неизбежно сводится к тому, что… Сынмин вдруг сам подается вперед и касается его губ, и Чанбин с какой-то радостной покорностью приоткрывает рот, приглашая его, намекая поцеловать глубже, а сам мечтает раствориться в ощущениях, хоть на миг забыться и не думать, что через несколько минут их будет ждать очередной серьезный разговор с Чаном. И Чанбин просто надеется почувствовать Сынмина, снова ощутить его губы на своих, но Сынмин вдруг вздрагивает и просто съезжает вниз, подарив ему всего лишь невесомое быстрое касание, а потом и вовсе укладывается ему на колени. Чанбин уже открывает рот, чтобы узнать, почему он этого не сделал, почему остановился, но открывается дверь и в студию заходит Чан, и все становится ясно. Чанбин горько усмехается и касается шеи Сынмина, судорожно сжимающего пальцами его бедро. Это не первый раз, когда ситуация, казалось бы, вышла из-под контроля, когда их могли увидеть, но сейчас Чанбин думает вовсе не об этом. — Послушай, Сынмин, ты должен понимать, что, — начинает было Чан, но Сынмин вдруг подскакивает на месте, отворачивается от них обоих и что-то бессвязно бормочет, а потом кидается к своему рюкзаку, лежащему в углу, подхватывает его и с тихим: — Я лучше поеду домой, — просто покидает студию. Чанбин сидит в прострации несколько секунд, а потом переводит тяжелый взгляд на Чана. Сейчас Чанбин очень надеется, что его взгляд ощущается именно тяжелым. — Хен, — качает головой Чанбин и тоже покидает студию. Ему удается догнать и поймать Сынмина, и он хватает его, разворачивает к себе и крепко обнимает, заставляя тихо пискнуть себе куда-то в висок. Чанбин хотел бы его поцеловать. Впервые Чанбин думает о том, что хотел бы поцеловать Сынмина, до того, как это случается, а не в моменте. Впервые желание оформляется в мысль и гремит в голове, когда он успокаивающе гладит чужие лопатки, когда прислоняется к стене, позволяя Сынмину буквально повиснуть на себе. Мимо них снуют редкие прохожие и никто не обращает на них внимания. Эти стены видели много чужого отчаяния и неудач, так что Чанбин даже не переживает, что, даже стоя в обнимку, они будут кому-то интересны. Но он все равно жалеет, что не может поцеловать Сынмина прямо сейчас. Отчего-то ему кажется, что именно сейчас его поцелуй утешил бы Сынмина намного лучше и сказал бы намного больше, чем простые объятия.

***

— Это нечестно, Со Чанбин, — возмущенно пыхтит Сынмин, заваливаясь в его комнату, — неужели тебе так неймется? Чанбину и правда неймется. Они начали смотреть эту дораму, когда были в Японии, и не досмотрели буквально пару серий. И почему-то Чанбину очень надо было срочно досмотреть все до конца, поэтому он вызвонил Сынмина и заставил того приехать к нему. Обычно они так не делали и, если что-то начинали смотреть вместе, то потом по желанию вполне могли досмотреть каждый сам. Но тогда Чанбин отчего-то во что бы то ни стало хотел досмотреть эти две серии непременно в компании Сынмина. Спустя время Чанбин с трудом помнит, почему именно. Спустя время, каждый их шаг, каждое движение навстречу друг другу кажется таким очевидным. Зато Чанбин помнит, как в тот день периодически пихал локтем зевающего Сынмина, норовящего либо уснуть, либо уткнуться в телефон. — Ты совсем не смотришь, — возмущался Чанбин, — настолько неинтересно? — Я понял, что мне не нравится эта история где-то на второй серии, — хохотнул Сынмин и растекся на кровати, случайно толкая лежащий между ними ноутбук, — но из вежливости тебе не говорил. Ты был так увлечен. — Ну, мне нравится, по-моему, достаточно мило. — Ты просто фанат сопливых любовных историй, а я нет. Мне бы интригу, детектив какой. Сынмин зевнул в очередной раз и прикрыл глаза, глубоко выдыхая и как будто проваливаясь в сон, прямо посреди разговора. Чанбин закрыл крышку ноутбука и отложил его в сторону. — Ну ладно, если все настольно плохо, то я не буду тебя мучать, сам потом досмотрю. — Ага, — Сынмин сладко причмокнул, а потом распахнул глаза и рывком сел, — черт, мне же еще в свою общагу идти. Как же не хочется! Он вздохнул, поерзал, уселся поудобнее и потер глаза. И тут, в этот самый момент, лишние мысли, не посещавшие Чанбина весь вечер, наконец до него добрались. — Если хочешь, оставайся, — осторожно сказал он и невзначай невесомо коснулся рук Сынмина. Тот тут же упал обратно на постель и с урчанием потянулся. — Даже не знаю. Остаться и спать на диване в гостиной? Так себе перспектива. А еще одного матраса у тебя нет, я правильно понимаю? Чанбин сглотнул. Они так не делали. На самом деле, никто из них. Спать в одной постели без какой-то необходимости, без горящих дедлайнов и выматывающих съемок — никто из них никогда так не поступал, предпочитая каждый найти отдельное спальное место хотя бы с минимальным удобством. Поэтому сейчас Чанбин замирает и слегка теряется, потому что он знает, что хочет предложить Сынмину, но не может понять, насколько уместно это предложение прозвучит. Может с равной степени вероятности оказаться и то, что Сынмин сам на это намекает, и то, что тот в ответ разорется и назовет Чанбина извращенцем. И все равно, спустя долгие мгновения, севшим до хрипоты голосом Чанбин спрашивает-предлагает: — Можешь остаться у меня. Я имею в виду, оставайся, если хочешь. А ты… хочешь? — Прям здесь в твоей кроватке? — сонно бормочет Сынмин, лениво улыбаясь и откидываясь назад. Он действительно милый, когда только проснулся или когда хочет спать, он разговаривает тягуче тихим голосом и много милашничает. Чанбин искренне любит такие моменты. Всегда любил. — Ну просто чтобы домой не ехать, поздно уже, и ты буквально засыпаешь, — скороговоркой оправдывается Чанбин, — и диван у нас так себе, чтобы всю ночь на нем мучиться, так что, если хочешь, конечно, то можешь остаться здесь. — И ты вот так щедро пустишь меня к себе? Сынмин щурится глазами-полумесяцами, так и не открывая их, и расплывается в самой довольной улыбке на свете. Он играется, и Чанбин с теплотой в сердце не может ему не подыграть. — Ну это не бесплатно, конечно. Придется что-то полезное для хена сделать. Обед купить, посуду за меня помыть, когда такая необходимость будет. — Вот так дешево? — Нет, ну еще… Сынмин хихикает, прикрывая рот рукой, а потом ложится ровнее и вытягивает губы трубочкой. Чанбин думает над этим ровно две секунды, а потом подползает ближе и накрывает его губы своими. Наверное, это был самый долгий и самый милый их поцелуй. Сынмин мягко вздыхал, причмокивал и нежно шевелил губами, отвечая на каждое движение. Он гладил Чанбина по руке, которой тот упирался в кровать, чтобы было удобнее, а потом, когда Чанбин положил ему вторую руку на солнечное сплетение, раздумывая, можно ли коснуться его еще как-нибудь, Сынмин переплел их пальцы и крепко сжал. Чанбин вообще не спал в ту ночь. В первую половину, потому что лениво целовался с Сынмином, а вторую, потому что смотрел, как тот мирно посапывал с открытом ртом. Чанбин разглядывал мягкость линий чужого расслабленного лица, касался мягких густых волос, несмело рисовал пальцами узоры на коже, которая обнажилась, когда свободная футболка Сынмина чуть съехала вниз. Чанбин смотрел на него и не мог уснуть. Не мог думать, не мог понять, что заставляет его изнывать в своей собственной постели рядом с парнем, которого он так давно знает. Чанбин не понимал, какого характера истома мучает его тело и сердце. Он просто смотрел на Сынмина до утра, и когда тот в уже начавшей светлеть комнате вдруг засопел и повернулся набок, Чанбин уверенно улегся сзади, обнял его, прижал к себе и, уткнувшись в чужую макушку, наконец уснул.

***

Воспоминание о следующем поцелуе вспыхивает в голове красными огнями и взрывается словно фейерверками. Чанбин вообще не понимает, чем они руководствовались в тот день и почему поступили именно так, а не иначе. Но в тот день у них была репетиция, в самый разгар которой случился скандал. На самом деле, вполне обычная история, когда хоряга придумывается буквально на ходу, и у каждого есть вопросы, претензии и пожелания. Чанбин аккуратно подкрался к Сынмину, прилепившемуся к стене и бездумно смотрящему перед собой. Он как болванчик кивал, когда к нему обращались, никак не выражая своего мнения относительно ситуации. Чанбин знал, что Сынмину было без разницы, как и что танцевать, все, что его по-настоящему волновало — это вокал. — Сегодня особенно жестко, да? — тихо спросил Чанбин, пристраиваясь рядом. — С одной стороны, вроде и ничего необычного, а с другой, хочется немного побыть в тишине. Мне не нравится участвовать в конфликтах, но наблюдать за конфликтами, участником которых я не являюсь и никак не могу помочь их решить — просто ненавижу. — Можем уйти, — говорит Чанбин, ненавязчиво касаясь пальцами тыльной стороны ладони Сынмина, — Джисон свалил в первую же секунду. И нам здесь тоже делать нечего, а когда все решится — нас позовут, и мы вернемся обратно. Сынмин смотрит на него с сомнением — он не стал бы сбегать сам и послушно бы сидел до конца, но, если ему хен разрешил уйти… Сынмин радостно улыбается и кивает. А когда они уже идут по коридорам компании, вдруг спрашивает: — Давай съездим за кофе? Я знаю одну кофейню, там появилась просто невероятная новинка. Ты обязан попробовать. Правда, она далеко отсюда, поэтому… может, отвезешь нас на машине? — Придется предупредить стафф, а мне не хотелось бы из-за такой мелочи согласовывать поездку, — с сомнением тянет Чанбин, но Сынмин стреляет в него глазами и обвивается вокруг руки как змея. — Поехали тогда на твоей? Мы же всего на полчасика, а то и меньше. Даже предупреждать никого не придется. Пожалуйста, хен! Чанбин не может ему отказать. На самом деле, нет никаких причин отказывать Сынмину в этой простой просьбе, но Чанбин, ведомый за руку к подземному паркингу думает, что, если бы Сынмин попросил, он бы для него и в соседний город поехал бы. Просто за кофе. На парковке Сынмин отцепляется от него, подходит к нужной машине и терпеливо ждет, пока Чанбин пиликнет ключом, и тогда шустро подходит к задней двери, открывает ее и залезает внутрь, кивая Чанбину: — Сядь с другой стороны. Мне кое-что нужно тебе сказать. Чанбин чутко помнит, что в тот момент думал лишь о неугомонности и шиложопости Сынмина. Больше ни о чем другом. Никакие подозрения и домыслы его голову не посетили, когда он открыл заднюю дверь с другой стороны и сел в машину. Стоило ли ожидать, что Сынмин сделает именно это? Наверное, да. Потому что Сынмин набросился на него, обвиваясь вокруг шеи и, сначала притягивая ближе, чтобы Чанбин отодвинулся от двери, а потом настойчиво толкая назад, заставляя Чанбина полулечь на сидение головой. — Мне нравится, что в твоей машине так много места, — хихикнул Сынмин, укладываясь сверху, прижимая Чанбина собой и… целуя. В этот раз он не медлил, не давал шанса подумать, не осторожничал. Просто сразу прижался губами и на удивленный вздох скользнул языком Чанбину между губ. Сынмин целовал в этот раз влажно, медленно, со вкусом и причмокиванием. — Ты же говорил, что мы за кофе поедем, за какой-то новинкой, — неловко выдохнул Чанбин, когда Сынмин оторвался от него и довольно улыбнулся, щуря глаза. — Ну, я пил утром кофе, — проговорил тот донельзя низким голосом, растягивая слова, — так что в целом — можно засчитать меня за новинку, которую обязательно нужно попробовать. — Ну, как будто это блюдо я уже пробовал, — хотел пошутить Чанбин и задохнулся, когда Сынмин склонился над ним, лизнул его губы, а потом отстранился и коснулся их пальцем, размазывая влагу. — Звучит так, как будто бы ты недоволен. Тебе не нравится? Хочешь поехать в другое место? В этот момент Чанбин определенно теряет нить происходящих событий. Потому что да, ему чертовски сильно это нравится, хоть он и совершенно не понимает, что происходит. — Нравится, — выдыхает он, — иди ко мне. Восторг, застывший на лице Сынмина в этот момент, сложно описать словами, он снова приближается, тихо смеется и целует Чанбина, оставляя много-много маленьких поцелуев на его губах, и Чанбин, не выдерживая этого, просто потерявшись от нежности и нереальности происходящего, тянет руки вперед и сжимает задницу Сынмина сквозь тонкую ткань треников. — Да, — согласно мычит Сынмин. Он говорит, что-то еще, но его слова тонут в поцелуе, потому что Чанбину мало, теперь он толкается внутрь чужого рта, изучая и сплетаясь с чужим языком. Сынмин ерзает на нем, и это ощущается так сладко, что Чанбин слегка раздвигает ноги под Сынмином, а потом и вовсе закидывает одну на сидение сгибая в колене, чтобы Сынмин мог уместиться между его ног. И в этот самый момент они слышат писк сигнализации на парковке, а потом чужой топот. Чанбин каменеет под Сынмином, и тот тоже замирает, широко распахивая глаза и беззвучно открывая рот в изумлении. — Что, если нас увидят? — в ужасе шепчет Чанбин, прижимая голову Сынмина к себе, чтобы того не было заметно, — что, если кто-то узнает, что мы… — Тише, никто же не станет заглядывать на задние сидения припаркованных автомобилей. Кто-то сейчас просто сядет в свою тачку и уедет. — А что, если нас записали камеры? — мозг видимо включается только сейчас и Чанбин дергается, и уже Сынмин прижимает его к сидению, наваливаясь всем весом и не позволяя встать. — Как думаешь, зачем я сел назад? Даже если машина попадает на камеру, то все равно не будет видно, что мы сзади делаем. — Но это будет странно выглядеть на записи — зачем мы вообще пришли парковку и просто сели назад? — Это не будет выглядеть странно, потому что никто не станет смотреть эти записи. Успокойся, Чанбин, и лежи тихо. Сейчас наш свидетель свалит, и мы… — Что мы? — спрашивает Чанбин, потому что и правда не понимает. А еще очень хочет спросить — кто мы? Кто мы друг другу? — Продолжим, — со смешком говорит Сынмин. А потом целует снова, удерживая Чанбина собой, пользуясь тем, что в ограниченном пространстве тот не может брыкаться во всю силу, что из-за страха быть увиденным человеком на парковке, Чанбин старается даже не издавать звуков. Чанбин проигрывает Сынмину, позорно сдается, сначала, потому что обстановка явно не в его пользу, а потом, потому что он, просто наплевав на все, наслаждается чужими губами и языком, просто растворяется в чужих касаниях и снова, уже не так смело, но все равно касается чужой задницы. Это какое-то помешательство, но Чанбин тихо постанывает и вскидывает бедра, а Сынмин лезет рукой ему под футболку, сначала щекоча пальцами ребра, а потом касаясь груди и легонько сжимая. Телефон в переднем кармане треников Чанбина вдруг начинает отчаянно вибрировать, и Сынмин дергается и громко стонет, распахивая глаза. — Господи боже, — шепчет он, — и Чанбин таращится на него, понимая, что Сынмин так бурно реагирует вовсе не от удивления. — Надо ответить, Сынмин, надо… — Подожди, нет, не отвечай. Сынмин дрожит, снова целует его и трется о его бедро, прямо там, где отчаянно вибрирует телефон, сообщая о чьем-то желании их найти. И Чанбин почти позволяет это Сынмину. И с этих пор перестает считать их поцелуи.

***

— Привет, сегодня день просто ужасный! Хотя, помнишь, я рассказывал тебе про ту вокальную технику? Кажется, у меня начало получаться. Сынмин заходит в его комнату как ни в чем не бывало, подходит ближе и тычется сначала носом, а когда Чанбин поднимает на него голову, мягко целует, касаясь пальцами подбородка. — Мне реально нужно расслабиться. Может, закажем курочку? Я вроде как на диете, но плевать, если честно. На моем теле эту курочку можно потом хоть с фонарями искать, все равно не найдут, — Сынмин фыркает, чмокает его в губы в последний раз и отходит в сторону. Он бросает рюкзак в углу, широко зевает и направляется к выходу. — Даже руки не помыл, решил сначала поздороваться. Ну так что? Курочка, сериал и вечерняя прогулка? Как тебе? Я был бы счастлив, надеюсь, у тебя эта ночь свободна. Сынмин уходит, а Чанбин так и остается стоять посреди собственной комнаты, не найдясь с ответом. Ночь у него и правда свободная, как и весь прошедший день, который он посвятил тому, что просто анализировал свою жизнь за последний год. То, что они творят с Сынмином. И что это значит. Для них обоих. Для каждого из них. — Хотя знаешь, что? Может, сразу в кафе пойдем? Выпьем? Или лучше сегодня не стоит? Наверное, лучше не стоит, да. Сынмин возвращается, продолжая болтать сам с собой, снова подходит к Чанбину и обнимает его, привычно кладя руки на плечи и улыбаясь, закусывая губу от удовольствия. — Что скажешь, Бини-хен? Какой у нас план? Хотя знаешь, несмотря на то, что я очень голодный, есть еще кое-что еще, что я бы с удовольствием съел. Тебя. Сынмин целует его. Снова, и снова, и снова. Обвивается вокруг его тела, прижимается ближе, довольно стонет, когда Чанбин, понимая, что просто не может дальше стоять на ногах, теснит его к кровати и роняет на нее. Сынмин оказывается снизу и весело пофыркивает. — Ого, какая страсть! Я смотрю, ты тоже голодный, да? — Сынмин? — М? Сынмин целует его шею, жадно прихватывая губами кожу, зарывает пальцами в волосы и массирует, лишая всякой воли и заставляя все доводы разума и важные слова потеряться где-то между мозгом и языком. — Что? Что ты хочешь? Скажи мне. Сынмин сейчас похож на змея-искусителя, он слишком явно заигрывает, слишком открыто себя ведет. И он даже не спросил, дома ли Хенджин, открыл дверь своим ключом, потому что у него есть ключ от квартиры Чанбина. И Чанбин позволяет ему все, идет у него на поводу, но это становится слишком серьезно, слишком откровенно, слишком близко. Особенно сейчас, когда рука Сынмина ныряет под его футболку, оглаживает спину, плечи, разминает кожу. — Сынмин, что мы делаем? Вопрос получается беспомощным, а Сынмин скалится и кусает его за нос, а потом хихикает. — Ничего. Просто пытаемся расслабиться после тяжелого рабочего дня. Курочка, фильмы, немного поцелуев — что может быть лучше? — Нет. Нет! Сынмин, правда, давай поговорим! Что мы с тобой делаем? Разве это нормально? Ты буквально подо мной, и я… мы ведь… мы целуемся! Чанбин отчаянно брыкается пытаясь привстать, а Сынмин оплетает его ногами, не позволяя этого сделать. — Эй, тише, ну что случилось? В этом нет ничего серьезно, это же просто… мы развлекаемся, отдыхаем. Это несерьезно, Чанбин. — Как это несерьезно? — в отчаянии шепчет Чанбин, глядя в чужие темные внимательные глаза, — для меня это серьезно, Сынмин. Для меня серьезно, понимаешь? И я хочу этого, очень хочу. Это больше не похоже на игру, уже давно не похоже, и я молчал, терпел, но сегодня — я просто не могу так больше. Для меня это стало чем-то большим. И лицо Сынмина вдруг меняется. Из томно-разнузданного, веселого, оно вдруг становится серьезным, и он отпускает, позволяет отстраниться и садится сам, ровно, гордо и глядя на Чанбина неотрывно и темно. Будто бы все это время он делал вид и только сейчас стал настоящим. — Что ж, раз так… Поговорим?

***