О поцелуях с Чанбином

***

Впервые это случается так забавно. Сынмин помнит, как приходит в студию к Чанбину со стойким желанием портить ему жизнь. Он не обижен и не зол, но буквально за день до этого Чанбин вместе с ним и Чонином ходил на обед, и они вдвоем шутили так заковыристо, а Сынмин только закипал и молча ел свое кимчичиге. Переспав ночь, он успокаивается и Чонина прощает, но вот на просьбу Чанбина помочь записать ему гайд, он расплывается в самой зловещей улыбке. — Ах, хен, — мурлычет он в трубку, — конечно же, я приеду, конечно же, помогу. Я так люблю с тобой работать, когда мы только наедине. Думаю, мы потрясающе проведем время. И тогда, вычитывая очередную строчку песни и делая уже двадцатое по счету замечание, Сынмин исподтишка стреляет в Чанбина глазами и наслаждается тем, как уже тот закипает и начинает огрызаться в ответ. Чанбин возмущен до глубины души и не понимает, чего это Сынмин так на него взъелся, а Сынмин лишь тихо усмехается и сладко выговаривает: — Ах, хен, ты совершенно не умеешь принимать критику. Чанбин натурально на него рычит, и Сынмин хохочет, а потом замирает в восхищенном и мнимом испуге, когда Чанбин подлетает к нему, упирается рукой в стол и грозно зависает, будто обещает все самые страшные кары. Сынмин даже подумать не успевает, прежде чем слегка склоняет голову и чмокает его в руку чуть выше локтя. Его губы встречаются с упругостью и теплотой чужой руки, и Сынмин буквально искрится от самодовольства, когда сообщает обалдевшему Чанбину: — Не кипятись, хен. Я ж советую, чтобы еще красивее было. Чанбин отскакивает от него, и он явно поражен. Сынмин открыто смеется, забавляясь его реакцией. Он не знал, что Чанбина можно смутить таким способом. Обычно он все же более открытый к прикосновениям и пошлым шуточкам. С другой стороны, Сынмин никогда и не пытался сделать чего-то подобного, не просто потрогать или пожамкать, а натурально поцеловать. Пока Сынмин наслаждается своей маленькой местью-победой и мыслью, что ему удалось довести Чанбина до белого каления, Чанбин вдруг наступает на него снова, встает в ту же позу, но наклоняется над ним еще ниже. — Ты бессовестный, — выдыхает Чанбин низко, томно, с присвистом. Он склоняет голову все ниже и ниже, а Сынмин фыркает и прикрывает глаза, вытягивая губы трубочкой. Он ожидает, что сейчас привычно получит по шее, или оглохнет от чужого возмущенного ора, и буквально замирает, ощущая, как все его существо словно насквозь продирает неизвестным чувством — Чанбин оказывается совсем близко от его лица, опаляя горячим дыханием, и чмокает прямо в губы, влажно, чувственно, достаточно медленно, чтобы Сынмин мог прочувствовать каждую деталь этого поцелуя. Сынмин распахивает глаза и обнаруживает уже выпрямившегося и отошедшего на пару шагов назад Чанбина. Тот смотрит на него с открытым ртом и быстро-быстро моргает, будто и сам не верит в случившееся. Сынмин же неосознанно облизывается, отмечая, как Чанбин вздрагивает в ту же секунду, и слегка наклоняется вперед, вытягивая руку и пытаясь его коснуться. Успокоить. — Это же ведь ничего не значит. Все ведь в порядке, хен? Сынмин улыбается ему, стараясь звучать ободряюще, а Чанбин вдруг разом краснеет, закрывает лицо руками и задушено шепчет: — Прости, пожалуйста. Слышишь, Сынмин? Прости меня. Я… не знаю, что на меня нашло. Он сбегает из студии, и Сынмин удивленно смотрит ему вслед. Такого между ними точно еще не было. Но было многое другое, эмоциональная близость, касания, которые можно было бы назвать откровенными, но их они не смущали, а еще разговоры о самом сокровенном. Сынмину кажется, что Чанбин знает его как облупленного, и с таким человеком глупый шутливый поцелуй точно должен восприниматься иначе. Легко, безболезненно. Чанбин, которого Сынмин знает, точно влепил бы ему по шее и еще сообщил бы, что даже за поцелуи не выпустит его из студии, пока все строчки не запишет. Вот это была бы обычная реакция Чанбина. Но… что тогда с ним произошло, что он сбежал?

***

Сынмину стоит особых усилий, чтобы не хихикать, вспоминая второй раз. На самом деле, он не думал, что это случится еще хоть раз, но в тот день они с Феликсом достали Чанбина, а потом, не сговариваясь, навалились на него сверху, щекоча и пытаясь ущипнуть посильнее. Сынмин морщился и хихикал, потому Чанбин громко орал прямо ему в лицо о том, что вообще-то он хен для них, мелких засранцев, а у них ни стыда, ни совести нет. Сынмин был полностью согласен с частью про отсутствие совести. Откуда бы ей взяться? И он уже набрал в рот воздуха, чтобы прочитать Чанбину ответную лекцию о правильной заботе о младшеньких, как Феликс промахнулся и случайно толкнул его, а не извивающегося Чанбина, и Сынмин неловко уперся рукой в кого-то из них, соскользнул и начал падать вниз. Он видел, как в ужасе округлились глаза Чанбина, как он замер в панике, забыв и про слова, и про попытки их с себя скинуть. Сынмину реально кажется, что тогда время остановилось, потому что у него была возможность обдумать все хорошенько и принять решение. И вместо того, чтобы увернуться, отвернуть от Чанбина голову и врезаться в него ухом, Сынмин специально прочертил губами полосу от его губ до подбородка, а потом, поняв, что коснуться шеи так же беспалевно не получится, дернулся, окончательно потерял равновесие, и, больно стукнувшись о Чанбина лбом, завалился набок. Феликс победно заорал и врезал ему по заднице, а потом, судя по стону Чанбина — ущипнул того особенно болюче. Когда Сынмин все же смог вылезти из-под них обоих и, возмущенно сопя и выговаривая, уселся на пол, он заметил, как заалели уши Чанбина и как он стал прятать взгляд. Сынмин не смог сдержать ухмылку, потому что понял — Чанбин все почувствовал и списать на неосторожность это не получится. Он наблюдал, как Чанбин косится на остальных, медленно оборачивается, разглядывая реакцию танцоров и мемберов — видел ли кто из них? Собирается ли что-то сказать? И Сынмин хотел уже сам к нему подползти, успокоить, извиниться, но Чанбин вдруг резко поднялся на ноги и унесся в другой конец зала. Зыркал он оттуда очень красноречиво, но близко больше не подходил. Ни к нему, ни, на всякий случай, к Феликсу.

***

Следующий поцелуй вызывает дрожь во всем теле и желание глупо хихикать, прикрывая лицо руками. Сынмин иногда так и делает, вызывая у окружающих недоумение. Но ему нравится это воспоминание и этот поцелуй. Он был пьяным, и это, конечно же, минус, но Сынмин честно признается себе, что иначе бы просто до такого не додумался бы. И не решился. Но тогда они напились знатно, и Сынмину было слишком весело и слишком хорошо, но слишком тесно в кругу других мемберов и стаффа. Поэтому он обвился вокруг Чанбина и жарко шептал ему на ухо, призывая пойти прогуляться к воде, проветриться, развеяться, побыть только вдвоем. Последнее Сынмин, конечно, вслух вроде бы не говорил, но очень красноречиво Чанбину намекал, глядя на него преданно и умильно, улыбаясь, надувая губы и трогая его раз за разом. Чанбин сдался минут через двадцать, и они, отвязавшись от остальных и прихватив еще пару бутылок с собой, вышли в ночь и неспеша побрели к морю. Сынмин переживал, что ночью станет прохладно, но им прямо в лицо дул теплый ветерок, и Сынмин, уже начавший было кутаться в прихваченную с собой олимпийку, быстро стянул ее, а потом удачно постелил на песок, чтобы они оба могли на нее сесть. Рядом, как можно ближе. Сынмин почти не помнит, о чем они говорили. Знает лишь, что наверняка отвечал что-то остроумное и забавное, раз Чанбин то и дело подкатывал глаза и ласково шлепал его по шее. Сынмину кажется, что тогда он признался Чанбину, что обожает эту его привычку. Что это не больно и не обидно, что ему нравятся эти шлепки, что его пробирает мурашками от затылка до копчика каждый чертов раз. Было ли это слишком откровенно или неуместно? Было ли глупо и смущающе для них обоих? Сынмин не знает на это ответа, зато помнит, как любовался Чанбином, когда тот хохотал, морща нос, а потом задирая голову вверх, трогательно обнажая шею. В свете луны и далекого рассеянного освещения улиц Чанбин был особо прекрасен. И тогда Сынмин, не стесняясь, любовался его лицом, изгибами его тела, мышцами, прекрасно видными сквозь излюбленную Чанбином обтягивающую черную майку. Его хотелось касаться. А того больше — целовать. Тогда Сынмин подумал, что случай подходящий, что они пьяны, раскрепощены, что они совсем одни, и рядом точно нет ни людей, ни камер, что свидетелем им будет только море, да стареющая, как Чанбин определил, луна. Сынмину показалось, что столько заигрываний между ними было, столько взглядов, шуток, касаний. А еще два странных непонятных поцелуя, которые висели над ними словно занесенный меч. Наверняка они оба слишком много думали, что это все значит. По Чанбину было заметно — он точно думает. И именно поэтому, лежа на песке возле моря, ночью, после нескольких бутылок соджу, Сынмин решил его поцеловать — прямо, не скрываясь, по-настоящему, чувственно и долго, чтобы, если это все между ними и закончилось, то хотя бы один не сомнительный поцелуй у них точно остался бы. И Сынмин целует его вдоволь, так, как сам хочет, нежно касаясь языком языка и прихватывая полные губы. Он причмокивает и ловит ртом чужие тяжелые вздохи, он гладит Чанбина по щеке, невесомо, ласково, будто пытаясь успокоить и дать понять — это не случайность, не трюк и не шутка. Они сейчас вместе в этом самом моменте, возможно, в первый и в последний раз. Но этот раз останется с ними навсегда. Сынмин думает, что они не настолько пьяны, чтобы вообще ничего не запомнить. Потому что Сынмин вот помнит, и это воспоминание такое яркое, обжигающее — как он отстраняется, как облизывается и улыбается Чанбину, как хочет что-то сказать, наверняка глупое и неуместное, но Чанбин, глядя на него глазами-омутами, молча тянет его к себе, не дав выговорить ни слова. Он хватает за шею, сжимает пальцы, заставляя Сынмина прикрыть глаза и рвано выдохнуть от удовольствия, и тянет к себе, впиваясь более крепким, властным и жадным поцелуем. Чанбин обнимает его за талию, тянет на себя, и Сынмин, сойдя с ума от чужой близости, высоко постанывая и плохо соображая, оказывается на нем сверху, хватает за плечи, целует и ерзает, а потом обхватывает его ноги бедрами, сжимая. — Попался, — шепчет Сынмин в его приоткрытые губы, — попался, Бини-хен. — Ты же говорил, что меня можно хеном и не считать вовсе, — хрипло отвечает Чанбин, так низко что тело прошивает дрожь, и Сынмин утыкается Чанбину в ключицу, борясь с болезненным нахлынувшим возбуждением. Чанбин пахнет собой, так знакомо, так невыносимо приятно. Раньше Сынмин часами лежал в его постели, утыкаясь носом в подушку и вдыхая его запах. Он и правда ему нравится — в самом начале, пожалуй, больше, чем весь остальной Чанбин. Но со временем они так сблизились, столь многое друг в друге нашли. И сейчас Сынмин изнывает от привязанности к нему, а еще от желания, которое возникло то ли от выпивки, то ли от жарких поцелуев. То ли от чего-то еще, о чем он боится задумываться всерьез. А Чанбин и не думает тормозить, кладет горячие ладони на его плечи, разминает, оглаживает, ведет вниз, сжимает талию, заставляя Сынмина задыхаться, касается ягодиц, несмело, трепетно, оглаживает бедра, а потом возвращается чуть выше, сжимает и разводит в стороны и сквозь шорты и белье это ощущается так ярко и восхитительно, что Сынмин скулит высоко и потерянно и отстраняется, распахивая глаза. Взгляд Чанбина с поволокой, все еще темный и жаждущий, и он ухмыляется, дерзко, развязно, так, как Сынмин больше всего любит. — Ну и кто из нас попался? Поскули для меня, щеночек, мне так нравится тебя слушать, — низко напряженно мурчит Чанбин, от чего Сынмин действительно не может сдержать высокого стона. Эта ночь остается в памяти ворохом стыдных касаний, неловких движений и очень-очень нелепой попытки вернуться домой незамеченными. Сынмин, к сожалению, лишь догадывается, что было дальше, ведь его мозг, восторженный, перегруженный и явно влюбленный, сбоит и коротит, когда он пытается понять, что из последующих картинок правда, а что плод его разгоряченной фантазии. Единственное, что Сынмин знает — так это то, что на следующее утро находит в их с Чанбином комнате пару грязных шорт и белье, сброшенное в кучу в углу комнаты. Сынмин не помнит, как оно там оказалось, но ничего не говорит Чанбину, ничего не спрашивает и просто несет все к стиральной машинке, по счастью имеющейся в этом гостевом домике.

***

Про следующий поцелуй Сынмин думает, что никогда между ними не случится. Они и словом не обмолвись о произошедшем на берегу моря. И с каждым днем Сынмину казалось, что то, что он помнил, вряд ли случилось на самом деле. Это было слишком. Все, кроме первых секунд поцелуя, было слишком, хотя, положа руку на сердце, слишком был и весь поцелуй. К концу третьей недели Сынмину стало казаться, что он и его выдумал, и все последующие жаркие и жадные касания тоже. Это не было для него характерно, да и Чанбин то и дело подвисал прямо в середине разговора, молча пялясь то на его губы, то на шею, то на руки. Будто бы тоже что-то вспоминал. Но это чувство, когда ничего не обсудили в самые первые дни, а потом уже и говорить как-то бессмысленно, терзало Сынмина, не давая спокойно дышать. Ведь, если бы Чанбин хотел, он бы пришел с разговором? Раньше он всегда приходил. Тот факт, что раньше и Сынмин кинулся бы обсуждать случившееся прямо на следующее утро, не успев выпить антипохмельной водички, неприятно царапает ему внутренности. Он и хотел обсудить, но просто не смог. Несколько раз порывался открыть рот и поговорить, но каждый раз спотыкался о мысль — а что они будут обсуждать? Поцелуй? Валяние на песке? Грязные шорты и белье? Может, они как раз и из-за песка и грязные? Да и поцелуй, если был только он, вроде не такая уж и редкость между ними? Три раза — это много. И начать разговоры только после третьего как будто уже и бесполезно? Поздно? Или нет? Сынмин мучается этими мыслями, попутно пытаясь решить, что он чувствует. Потому что в конечном счете понимает — дело не в том, что разговор затянулся, и вовсе не в том, что он не помнит, что именно было, а чего не было, — все дело в том, что он боится, что Чанбин испытывает по поводу случившегося отличные от него эмоции. Он боится узнать, что на самом деле Чанбин от этого всего не в восторге. И при этом Сынмин даже собственным эмоциям названия дать не может. Поэтому, когда в очередном перерыве концерта, Чанбин хватает его за руку и яростно куда-то тащит, Сынмин думает, что сейчас будет скандал. Что Чанбин обругает его последними словами, назовет извращенцем и приставучим идиотом. Сынмин ведь и правда приставал к нему. Лишенный этой возможности в последнее время в повседневной жизни, он усиленно лезет к Чанбину на сцене. Но не потому, что хочет испытать его нервы на прочность или разозлить, нет, просто Сынмин скучает, а эти объятия и шепот на ухо — то немногое, что ему осталось, пока они приходили в себя после случившегося. И сейчас Чанбин наверняка его за это убьет. Но вместо этого Чанбин впечатывает его в стену, вжимается собой, всем телом, и жадно целует, не позволяя и слова сказать. Он похож на голодного зверя, напористый и возбужденный, хватает за волосы, фиксируя голову и не позволяя отстраниться, и когда Сынмин ему отвечает, Чанбин словно принимает это за разрешение — лезет руками под сценический костюм, оглаживает и даже царапает, рыча и толкаясь языком все глубже. Они целуются так долго, что у Сынмина в ушах начинает шуметь. Ему плохо и хорошо одновременно, потому что вопросов становится все больше, но прямо сейчас ему так хочется растечься под Чанбином, позволить, с удовольствием наблюдать, что еще Чанбин сделает, на что еще хватит его решимости. Сынмин отстранятся на секунду глотнуть воздуха и стонет, задирая голову вверх, не в силах справиться с собой, и тогда чувствует — влажный язык на его взмокшей шее и возбужденное голодное урчание Чанбина, который, не стесняясь и вообще ничего не боясь, просто вылизывает его, продолжая шарить руками под его одеждой. — Бин, — едва слышно выдыхает Сынмин. Ему вдруг хочется, чтобы Чанбин его укусил, сжал пальцами горло, посмотрел в глаза, а потом… Чанбин отодвигается, резко, дергано, выпутывается из его одежды и смотрит так… Сынмин, тяжело дыша, разглядывает его лицо, судорожно пытаясь там хоть что-то найти, но ничего не находит. Кроме страха. — Прости меня. Я… — в отчаянии зашептал Чанбин, хватая его руки и, видимо, неосознанно до боли сжимая в своих. — Не волнуйся, ничего страшного не случилось, это просто адреналин. Это ведь ничего не значит, верно? Сынмин смотрит ему в глаза, чувствует тупую боль во всем теле, холодном, оставленном без чужих горячих властных рук, а еще больше — чувствуя боль и пустоту в сердце, понимая, что Чанбин сейчас наверняка очень жалеет о случившемся. И он дает Чанбину эту подсказку, чтобы посмотреть на его реакцию. — Мне так жаль, так жаль. Я не должен был этого делать, — шепчет Чанбин, словно заведенный, но Сынмин прекрасно видит — он снова смотрит только на губы и тяжело дышит. Снова подходит ближе и уже не сжимает руки, а нежно поглаживает большими пальцами костяшки. Сынмин клянется, что Чанбин сделал бы это снова, снова поцеловал бы, сжал в своих объятиях, навалился, пригвождая спиной к стене, если бы они были не прямо за сценой, совсем одни, где угодно, но не посреди концерта. Сынмин почти уверен, что сейчас Чанбин набросился бы на него, стоило бы только его попросить. И тогда Сынмин понимает, что им и правда нельзя этого делать — не здесь, не за сценой, напичканной камерами и снующим стаффом. Не сейчас. Именно поэтому Сынмин неловко смеется и выдирает собственные руки из захвата Чанбина и начинает наспех заправлять рубашку в брюки. — Черт, я же мокрый весь. Наверное, неприятно, да? Извини. Сынмин тараторит и улыбается, говорит буквально миллион слов в секунду, перескакивая с одного предложения на другое, и видит, как Чанбин мрачнеет, опускает голову все ниже и ниже, а потом вдруг и вовсе разворачивается и уходит, оставляя его одного. Потому что как бы там ни было, Сынмину все еще нужно время, чтобы собрать всю свою решимость и наконец начать тот самый разговор. И очевидное разочарование Чанбина его ранит и беспокоит, но оно же и дает надежду. Им есть что обсуждать и есть что сказать друг другу. Но сейчас и правда не время. Им надо прийти в себя и найти нужные слова друг для друга.

***

В висках пульсирует тупой болью, и Сынмин трется виском о плечо Чанбина, надеясь, что так хоть немного станет легче. Тот пахнет собой — парфюмом и просто собой, и это немного успокаивает, но Сынмин, пытаясь раствориться в нем, все равно неизбежно возвращается к мысли, почему именно он тут сидит. Иногда Сынмину так хочется, чтобы за его партии и записи отвечал только Чанбин. Он знает, что это невозможно, что так никогда не будет, но он буквально тонет в мысли, что если бы это был другой человек, не Чан, то ему было намного проще, он был бы услышан и понят. Что любой другой, даже Джисон, хоть иногда позволяли бы ему вольности, а уж Чанбин… с ним бы он наверняка был счастлив, и каждая запись превращалась бы в смесь веселья, флирта и легко дающихся нот, потому что Сынмин уверен — с Чанбином его настроение всегда было бы на высоте. И Сынмин вздыхает раз за разом, трется о Чанбина в надежде хоть немного успокоиться, и при этом так хочет завернуться во всего Чанбина, чтобы тот обнимал, гладил по волосам и жалел, говоря, что он самый лучший на свете. Когда Джисон говорит, что хочет уйти на перерыв, Сынмин выдыхает с радостью. Он знает, что вслед за Джисоном уйдут все, и это даст возможность ему самому хоть на миг отвлечься от происходящего. Когда за последним ушедшими закрывается дверь, Сынмин поднимает голову и заглядывает Чанбину в глаза. Тот говорит, что ему жаль, и что все еще образуется, что будут и новые камбеки, и новые возможности. Сынмин отвечает ему грустно и недоверчиво, но, на самом деле, жадно следит за чужим лицом и чужим сочувствием. Чанбину тоже больно, и его слова о том, что он бы слушал Сынмина, он был бы мягок, он позволил бы ему сиять — буквально льются бальзамом Сынмину на сердце. Да, ничего из этого не будет, но Сынмину так нравится мечтать, что однажды, когда они будут уже солидными артистами, Чанбин станет его продюсером и сам будет записывать его песни, сидя перед ним на крутящимся стуле, тыча карандашом и зачесывая кудрявые волосы назад. Чанбин непременно будет от него уставать и будет ворчать, а еще будет врываться в кабинку звукозаписи и шлепать его по шее. Сколько бы лет им ни было. Сынмин обожает эти свои мечты. От них буквально легче дышать. — Мне очень-очень жаль, Сынмин-а. Сынмину кажется, что что-то внутри него с хрустом ломается. Чанбин смотрит прямо ему в глаза, и в них боль, печаль и нежность. Так много нежности, невысказанных слов, неподаренных объятий. Сынмин чувствует это между ними, не стена, но некоторая прочерченная граница — они оба запутались в том, кто они друг другу, а еще ничего так и не обсудили, поэтому теперь просто стараются держаться официально и думают над каждым своим движением или словом. И Сынмин устал, устал анализировать, контролировать и пытаться держать себя в руках. Прямо сейчас ему нужен Чанбин, и он его получит себе, даже если за это этот же самый Чанбин свернет ему шею. И Сынмин качается вперед и, прежде чем коснуться чужих губ, видит, как на лице Чанбина вспыхивает яркая улыбка-предвкушение. И Чанбин приоткрывает рот, закрывает глаза и уже касается его плеч, чтобы обнять, а Сынмин уже касается его губ, думая, что сейчас вцепится в него и будет целовать, пока не задохнется, когда слышит — высокий вопль Джисона где-то за дверью. И Сынмин скатывается вниз, к Чанбину на колени, под тяжелый недовольный вздох. Сынмин едва дышит, чувствуя, как сердце колотится в груди, а Чанбин едва слышно еще успевает выдохнуть: — Ну почему ты остановился? — когда в студию заходит Чан, несколько человек из стаффа и в самом конце — Джисон. Сынмин чувствует ужас и подступающую панику. Это было неразумно, глупо, дико и так безрассудно! А еще этот возмущенный шепот Чанбина, который хотел, он хотел происходящего! Сынмин понимает, что Чан что-то ему говорит, но просто не может разобрать слов. Он быстро поднимается с места, хватает рюкзак и, кажется, забыв попрощаться, быстро покидает студию. Он успевает дойти до конца коридора, чтобы свернуть к лестнице и спуститься пешком, пытаясь привести мысли в порядок, как его ловит Чанбин. Он впечатывает его в себя, оплетает собой, толкает к ближайшей стене, держит и замирает так. Он сочувствует, сожалеет, сопереживает, и он наверняка думает, что все дело в Чане и не так записанных партиях. И прямо сейчас Сынмину очень стыдно оттого, что такая реакция вызвана вовсе не недопониманиями в студии, а нечто иным — простым и невозможным одновременно. Сынмин просто не смог справиться с мыслью, что он так сильно хочет поцеловать Чанбина, что буквально просто не смог усидеть на месте.

***

После этого между ними все налаживается. Будто то, что они делали, все еще остается чем-то запретным, но уже перестает их пугать. Они больше, намного больше, чем непонятные поцелуи раз в пару месяцев. Сынмин понимает это, когда в очередной раз оказывается в постели Чанбина с совершенно неинтересной ему дорамой и тяжело вздыхает, зевает и старается всеми силами не уснуть, а Чанбин пихает его и еще и покрикивает, пытаясь пристыдить. Они начали смотреть это безобразие вместе, и Сынмин честно просто старался быть рядом с Чанбином и не выделываться. Чтобы не упустить шанс находиться с ним рядом и получить немного обнимашек. Но, когда он понял, что они не собираются ругаться и отдаляться друг от друга, желание смотреть скучную дораму исчезло совершенно. — Ты хоть бы сделал вид, что тебе интересно. Ну знаешь — из вежливости, — ворчит на него Чанбин, совершенно очаровательно надуваясь и складывая руки на груди. Сынмин сладко зевает, разглядывая его, и мурчит своим самым милым голосом: — Из вежливости — я начал ее смотреть. Серьезно. Столько бесполезного нытья и сопливых переживаний. Вот бы кто убил кого. — Это романтическая комедия, а не сериал про маньяков! — Ну одно другому не мешает. Вот бы ты обалдел, да, если бы эта милая девчонка с белым бантиком в волосах оказалась хладнокровной убийцей, зарезавшей двадцать человек. Вот это поворот сюжета был бы! — Это слишком. — А так слишком предсказуемо. Они все равно будут вместе в конце, Со Чанбин, чего ты переживаешь? — Но путь тоже важен. — Путь важен, да, — соглашается вдруг Сынмин, теряя всякое желание спорить. — Ладно, если не хочешь, я досмотрю сам, — в голосе и лице Чанбина проскакивает обида, и Сынмин уже хочет навалиться на него с объятиями, как вспоминает, что ему по-хорошему надо вернуться в свою общагу, и, ухмыльнувшись, пока Чанбина не видит, решает немного поиграть. — Черт, мне же еще в свою общагу идти. Как же не хочется. Чанбин тут же встрепенулся и уставился на него круглыми глазами. Сынмин готов был поклясться, что у того сейчас шестеренки в голове с бешеной скоростью закрутились. — Если хочешь, оставайся, — Чанбин потянулся к его рукам, видимо, совершенно неосознанно, а Сынмин картинно откинулся на подушку и заныл: — Ну не знаю. Не хочу спать на диване. Да и матраса другого у тебя нет, верно? И к ребятам в комнату не пойдешь. Неужели, место есть только тут? Сынмин изогнул бровь, а Чанбин склонил голову, пряча лицо и краснея ушами. В этот момент Сынмин думал, что он лучше любого актера дорамы. Вон как Чанбина пробрало. — Я же не могу остаться тут у тебя, верно? Мы же не можем такого допустить. Чанбин ломается, трещит по швам и смотрит на него с отчаянием. Сынмин понимает его смятение и сомнение, ведь в любой другой ситуации это было бы слишком. Да и в конце концов, любому другому на его месте Чанбин давно вызвал бы такси. Но сейчас Чанбин явно не хочет, чтобы он уходил, и поэтому пытается договориться со своей совестью, чтобы оставить Сынмина здесь. В его постели. — Оставайся, — сдавленно шепчет Чанбин, — оставайся здесь. Если сам хочешь, конечно. — Прямо в твоей кроватке? — гримасничает Сынмин, понимая, что победил. Он изворачивается и издает милашные звуки и потягивается, обнажая живот и будто предлагая себя почесать за пузико. Как щенка. Чанбин улыбается, глядя на его игру одного актера, и в нем сквозит нежность, и он и правда тянет руку, скорее неосознанно, и касается полоски голой кожи между резинкой шорт и задравшейся футболкой. — Ты разрешаешь мне, да? И что, неужели за просто так? — Сынмин продолжает играть в эту игру и видит, как Чанбин ухмыляется, морщит нос и закусывая губу. Он, наверное, за собой не замечает, но Сынмин выучил его мимику наизусть и всегда может сказать, когда он раздражен, когда умиротворен, а когда еще немного — и запищит от восторга. — Ну не просто так, конечно. Не бесплатно, — гудит Чанбин. Он еще успевает что-то там про грязную посуду рассказать, но Сынмин демонстративно вытягивает губы трубочкой, будто приглашая Чанбина забрать свою плату. Сынмин прикрывает глаза и решает считать до пяти и, если Чанбин ничего не сделает, тогда попытаться обернуть все в шутку, но уже на трех чувствует мягкое касание. Чанбин целует его, в который раз, со счета которых Сынмин сбился, и Сынмин обнимает его как может, почти невесомо, просто обозначает объятия и мягко поглаживает, пока Чанбин нежно скользит по его губам. Это поцелуй такой медленный и чувственный. Самый спокойный и, наверное, самый честный, что у них был. Им ничто не мешает, ничто не отвлекает, никто за ними не подглядывает, и никто не может поймать их с поличным. И ни на какие обстоятельства это больше списать нельзя. Но они целуются, долго, самозабвенно, потеряв счет времени, забывшись друг в друге, совершенно ничего не говоря и не пытаясь сделать ничего кроме. Просто поцелуи. Много-много. Сынмин засыпает наверняка прямо посреди одного из них, а когда утром его подбрасывает на постели, он судорожно пытается прийти в себя и пошевелиться, Чанбин сонно сжимает его руками, обхватив поперек живота, и тихо бормочет прямо в шею: — Спи, Сынмин-а, еще рано.

***

Чужая ругань словно молотком бьет по голове, и Сынмин морщится, вздыхает и переминается с ноги на ногу. Джисон сбежал сразу же, а Сынмин замешкался, решая, уместно это будет или нет, и теперь понимает, что надо было последовать за ним сразу. Теперь точно неуместно. Шум и крики нарастают, обвинения начинают переходить личные границы, и Сынмин просто утыкается взглядом в стену и старается дышать, считать до десяти, представлять мягкие ушки щеночков. — Эй, — Чанбин касается его плеча своим, возникая рядом, — сегодня совсем жестко, да? Сынмин мычит в ответ, признавая очевидное. На самом деле, это не худший и не лучший вариант. Просто их обыденность, и это надо переждать. Но Сынмин очень хотел бы пережидать это не здесь. Мысль обнять Чанбина и уткнуться ему в шею, проносится в голове и отметается как еще более неуместная, чем запоздалый побег. Он точно не хочет стать новой звездой разборок. — Можем уйти, — предлагает вдруг Чанбин, и Сынмин поворачивает на него голову так резко, что шее становится больно. Уходить одному поздно, но вот с Чанбином… Совершенно точно никто не попытается им выговаривать или в чем-то обвинять. Никто не посмеет просто так попытаться поругаться еще и с Чанбином. Сынмин чувствует, как губы сами собой расползаются в довольной улыбке, и вприпрыжку идет за Чанбином, с радостью покидая эту обитель воплей. В коридоре он прилепляется к Чанбину и сладко довольно мурчит: — Хочу кофе. Давай съездим? Чанбин утвердительно кивает и улыбается, и вдруг Сынмину в голову приходит совершенно невозможная мысль. Если бы его спросили, он бы мог поклясться, что секунду назад ни о чем подобном не думал, но сейчас… Он идет, обвившись вокруг руки Чанбина, и всерьез размышляет, как бы загнать его в какое-нибудь безлюдное место. Желательно, чтобы до поры до времени Чанбин тоже не понимал, что происходит. — Только поехали на твоей машине, — невинно моргая, выпрашивает Сынмин. — Придется стафф предупреждать, — Чанбин хмурится, явно собираясь отказать, но Сынмин виснет на нем и совсем уж капризно тянет: — Ну, хен! Я одну кофейню знаю, там такой кофе вкусный! И там новинка сезона, ты точно не пожалеешь! Сынмин не сомневается, что Чанбин сдастся. В конце концов, он всегда сдается и уступает, особенно если Сынмин ведет себя мило. Сынмин знает эту его слабость, и прямо сейчас ему совсем не стыдно специально щурить глаза и смотреть на Чанбина просительно и ласково. — Ладно, поехали. Ты как щенок! Тебе нельзя отказывать. — Мне нельзя отказывать! Это правильно! Монг! Сынмин ведет себя игриво и, не обращая внимание на чужое ворчание, подскакивает к машине и оборачивается, ожидая, когда Чанбин снимет сигнализацию и откроет двери. Как только это случается, Сынмин отходит от передней пассажирской двери и быстро ныряет на заднее сидение, успевая обронить: — Сядь тоже назад. С другой стороны. Мне кое-что нужно тебе сказать. Он не сомневается, что Чанбин сделает так, как его просили, и ждет ровно пять секунд, прежде чем противоположная дверь открывается, и в салон кряхтя залезает Чанбин. Стоит ему только закрыть дверь — Сынмин набрасывается на него, толкает, заставляя поменять позу и растечься на сидении, а сам падает сверху и, совершенно ничего не стесняясь и не сомневаясь, целует его. Сынмин просто хочет узнать, как отреагирует Чанбин — станет ли орать и прогонять, попросит ли прийти в себя и одуматься, или утонет вместе и с ним в этой страсти, совершенно наплевав на камеры и других людей на парковке. И Чанбин отвечает на его поцелуй, несмело, но все же кладя ему руки на спину и медленно поглаживая. Тому, что они делают, уже давно не было никакого оправдания, но то, что происходило тогда, выходило за все рамки. Они целовались на парковке компании, в машине Чанбина, в перерыве между репетицией. Так могла бы поступить только влюбленная парочка, скрывающая свои отношения, и Сынмин, влажно чмокая Чанбина в губы и на секунду отрываясь от него, решил, что с этого дня так их отношения и будет воспринимать. Даже если они это не проговорили вслух. — Ты же что-то про новинку кофе говорил, — прохрипел под ним Чанбин. Сказать что-то смущающее, откровенно флиртовать, наслаждаться чужой слишком яркой реакцией — Сынмин обожал быть рядом с Чанбином и вести себя с ним так. Ему это всегда нравилось, но сейчас он мог зайти намного дальше. — Я пил с утра кофе, — сообщает он, медленно облизывая губы, позволяя Чанбину увидеть, как язык оставляет мокрый блестящий след, — так что сейчас, можно ли сказать, что ты пробуешь вкусняшку с определенно кофейным вкусом? — Ну эту вкусняшку я уже пробовал, так что… — Ага, — Сынмин не дает ему договорить и наклоняется, влажно проводя языком по чужим губам. Они поблескивают в полумраке от слюны, и Сынмин не сдерживается, касается их пальцами, поглаживает и размазывает влагу. Чанбин смотрит на него во все глаза, с ужасом, с восхищением, и Сынмин знает — с вожделением. — Ну если тебе не нравится, — тянет Сынмин своим самым издевательским тоном, — то конечно, что тут поделаешь, можем пойти и попытаться найти что-то повкуснее. — Мне все нравится. Иди ко мне, — тут же выдыхает Чанбин и тянет его обратно. И в этот момент Сынмин чувствует себя победителем, получившим самый главный приз его жизни. Ему казалось, что если они хотя бы попытаются говорить в такой момент, хотя бы в шутку обронят пару фраз, то момент навсегда будет испорчен, и они разбегутся друг от друга, будто обжегшись об огонь. Потому что раньше они молчали. Теряли контроль, были не в себе или просто молчали, не позволяя хоть что-то прояснять. Сегодня же, прямо сейчас, Чанбин, трезвый, не уставший, вполне веселый и радостный тянет его к себе, прося поцеловать снова, и Сынмин не может сдержать восторженной улыбки. — Мне тоже это чертовски нравится, — шепчет он, оставляя десятки поцелуев на губах и лице Чанбина, а потом несдержанно стонет, когда чувствует, что тот от несмелых объятий перешел в наступление и сейчас бесстыже сжимает его задницу, играя ягодицами. Сынмин стонет в ответ, одобрительно кивает, и причмокивает, влажно касаясь полной нижней губы Чанбина и легко засасывая ее в свой рот. Ему хочется так многого, но сердце бьется в горле и мозг, кроме непереводимого восторженного визга, ничего путного выдать не может, поэтому Сынмин, забыв обо всем, просто целует и целует Чанбина, наслаждаясь тем, как тот продолжает лапать его задницу. А потом Чанбин замирает и в ужасе на него таращится, и Сынмину требуется время, чтобы понять, что на парковке есть кто-то еще. — Нас могут увидеть, — в панике шепчет Чанбин, — боже мой, что будет, если нас увидят? — Никто не станет подходить к твоей машине и заглядывать на задние сидения, — пытается адекватно оценить обстановку Сынмин, но Чанбин с силой вжимает его голову в себя и кладет руки сверху, будто стараясь спрятать, — Чанбин, успокойся, нас никто не увидит. — Но камеры… — На них будет видно только то, что мы сели назад. — Да, но зачем мы сели назад? Разве это не странно? — Для кого странно? Если сегодня отсюда не угонят тачку Пак Джинена, то никто эти записи никогда не посмотрит. Успокойся, ну чего ты? Сейчас наш нарушитель уедет, и мы… — А что мы? — задает вопрос Чанбин и наконец отпускает его, позволяя выпрямиться на руках. Сынмин смотрит на него с улыбкой и слегка склоняет голову, замечая, как Чанбин за ним следит, как скашивает взгляд на губы, как тяжело сглатывает и ерзает. — Мы продолжим в том же духе, — томно выдыхает Сынмин и, не дав Чанбину времени передумать, снова впечатывается в него губами. Он чувствует, как Чанбин каменеет под ним, а потом слабо брыкается — они оба не слышали, чтобы человек с парковки ее покинул, поэтому сейчас Чанбин наверняка хотел бы воззвать к его разуму и совести. Но у Сынмина никакой совести нет — только желание, только жадная необходимость, и он лезет руками Чанбину под футболку, касается влажной взмокшей кожи, несмотря на попытки Чанбина зажаться, все равно добирается до груди и кладет на нее ладонь, сжимая между пальцев сосок. Чанбин выгибается под ним, бьется головой о боковую панель, шипит и мстительно кусает его за губу. — Если бы не ограниченное пространство, в которое ты меня затащил, — рычит он, а Сынмин счастливо смеется и трется о его подставленное бедро. — В следующий раз место можешь выбрать сам. Я не буду возмущаться. Чанбин подвисает с открытым ртом, а Сынмин утыкается лицом в его шею и продолжает со всхлипом потираться о него всем телом, а потом громко стонет, когда телефон в переднем кармане треников Чанбина заходится вибрацией. — Надо ответить, это, наверное, стафф звонит, чтобы мы вернулись на репетицию, — сдавленно шепчет Чанбин, а Сынмин трясет головой и вжимает его собой в сидение только сильнее. — Нет, пожалуйста, еще немного… прошу… — едва шепчет он, касаясь возбужденной плотью о вибрирующий телефон. Пара слоев ткани, что их разделяет, смягчает стимуляцию, делает ее рассеянной, почти незаметной и оттого невыносимо приятной, и Сынмин, потеряв себя, забыв о какой-либо осторожности, мычит и постанывает, толкается Чанбину в бедро и едва различает его отчаянный шепот. — Нет, Сынмин, нет! Успокойся, нам надо будет вернуться назад, просто представь, что ты… Сынмин очень ярко себе все представляет. Как Чанбин престает возмущаться и спорить, как касается его, ныряя под ткань треников. Сынмин даже не может определиться, что бы он предпочел, чтобы Чанбин просунул руку между их тел и коснулся его члена, или чтобы пробрался назад, касаясь его ягодиц, оглаживая, а потом ныряя между ними. Эта мысль заставляет Сынмина видеть цветные вспышки перед глазами, а еще выгнуться и застонать, громко гортанно, совсем бесстыдно, и… Чанбин все же сталкивает его с себя — Сынмин думал, что тот не сможет этого сделать, поэтому позволял себя так откровенно касаться, но оказывается, Чанбин действительно именно что позволял. Потому что сейчас он хватает его за шиворот, отцепляет от себя, толкает второй рукой назад, и Сынмин скулит потерянно и недовольно, но уже через секунду просто сидит и тяжело дышит, глядя слезящимися глазами на Чанбина. Это почти больно. И обидно. Сынмин поверить не может, что Чанбин не сдался ему. — Это слишком, Сынмин-а. Нам надо вернуться в репетиционный зал. Прямо сейчас. — Но ведь… — Не здесь. И точно не сейчас. Мне очень жаль, но… мы потеряли контроль, мы не должны были так себя вести. Это было слишком. Поэтому давай приведем себя в порядок и просто вернемся назад. Это воспоминание помимо прочего отзывается в голове неудовлетворенностью, обидой и легким стыдом, но оно значительно отличается от всех других, не только степенью их развязности и количеством сказанных в процессе слов. После этого раза они начинают целоваться очень и очень часто.

***

Это становится похоже на игру. Без обязательств, без объяснений, без перехода каких-либо границ, после которых потребуются и объяснения, и обязательства. Они оба играют в эту игру с одинаковой страстью, но Сынмин то и дело видит потерянность во взгляде Чанбина. Видит то вспыхивающую, то угасающую решимость. Будто он хочет что-то сказать, остановить, прекратить. Сынмин наблюдает за ним и видит — Чанбин тянется к нему с тем же желанием и страстью, он отвечает на поцелуи, он тоже часто откатывается в сторону, если они лежат в постели, например, и отворачивается, сжимая себя и пытаясь справиться с возбуждением. И Сынмин, решивший было сначала, что Чанбин все это хочет прекратить, вдруг понимает, что Чанбина тревожит совершенно иное. Сынмин не знает, что именно, но начинает подозревать, что тот проникается чувствами. Со стороны выглядит именно так, но Сынмин не рискует спрашивать. Они все еще ходят по очень тонкому льду. И Сынмин, пораздумав над этим долгое время, решает не пытаться подтолкнуть Чанбина к разговору. Наверняка тот однажды найдет нужные слова сам. И либо признается в чувствах, либо оттолкнет, приказав Сынмину забыть дорогу к его дому и его губам. Сынмин чувствует сожаление, но при этом понимает, что признаться первым у него просто нет сил. Возможно, потому что он видит, что Чанбин еще не в полной мере осознал свои собственные. Сынмин боится спугнуть, боится огорошить и испугать, боится, что Чанбин замкнется в себе и не примет такой серьезности. Потому что Чанбин не разрешает им переходить черту. Чанбин страстный, отзывчивый, и он сам лезет за поцелуями, но кроме них ничего более не позволяет, и отстраняется всегда первым, если ситуация начинает выходить из-под контроля. Поэтому Сынмин молчит и на любые подозрения и тревоги Чанбина легко отвечает, что переживать не стоит и что они просто играют. И со временем Чанбин все чаще печалится, а Сынмин так привыкает к нему, так наслаждается его близостью и своей почти вседозволенностью, что напрочь забывает, что все их отношения — это всего лишь одна большая недосказанность.

***

— Привет, Бин, я сегодня реально устал, — заявляет Сынмин с порога, а потом улыбается, разглядывая взъерошенного домашнего Чанбина и подходит к нему ближе, не удержавшись и оставляя сладкий поцелуй на его губах. Он касается Чанбина, лица, подбородка, потом лохматит волосы и со вздохом отходит назад. — Урок вокала был очень трудным, и я сейчас ужасно голоден. Может, закажем курочку? Сынмин предвкушает долгий вечер вдвоем, скидывает рюкзак в угол и идет мыть руки. Зря он, конечно, Чанбина вот так потрогал, но он обязательно перед ним извинится. Очень долго. Сынмин улыбается сам себе и, закончив с рутиной, возвращается в комнату Чанбина, с порога начиная перечислять свои идеи. — Можем что-то посмотреть, а можем прогуляться. Курочка обязательна в любом случае. Если хочешь, можем немного выпить, но я и правда устал, и голова немного болит, так что я бы предпочел сегодня устроить праздник живота, а не больной печени. Что думаешь, м? Как ты хочешь вечер провести? Сынмин видит задумчивость Чанбина и подходит к нему ближе, обвиваясь руками вокруг шеи. — Почему ты такой печальный, Бини-хен? Что у тебя случилось? Расскажи мне, — тихо выдыхает Сынмин и в который раз уже так привычно целует Чанбина. Они делали это десятки, а может уже и сотни раз. А Сынмин все так же изнемогает от истомы, разливающейся по всему телу, стоит ему лишь немного коснуться Чанбина. Каждый чертов раз. — Я такой голодный, — шепчет он в чужие губы, —и знаешь, что бы я сейчас съел? Тебя. Чанбин вздрагивает под его руками, а потом разворачивает его и теснит к кровати, роняя на нее и наваливаясь сверху. Сынмин восхищенно выдыхает и тихо смеется. — Оу, смотрю, ты тоже голодный. Что ж, хорошо, сегодня в нашем меню два самых вкусных десерта на свете. Изысканные блюда! Для меня — Со Чанбин, а для тебя — Ким Сынмин. Как тебе? Звучит достаточно аппетитно? — Сынмин, — тихо прерывает его разглагольствования Чанбин. — Что? Слишком много флирта, связанного с едой? Прости, пожалуйста, я и правда кушать хочу, у меня, скорее всего, сейчас еще и живот начнет урчать. Но ты не обращай внимания! Я прерываться не собираюсь. Просто хочу получить свой десерт, — Сынмин картинно облизывается и приподнимается, чтобы поймать губами губы Чанбина, но тот дергается и отстраняется. — Сынмин. — Что? Сынмин улыбается, глядя в его темные глаза. Пока Чанбин, подвиснув, о чем-то размышляет, Сынмин не отказывает себе в удовольствии нырнуть руками ему под его футболку. К сожалению, они никогда не раздеваются друг перед другом и такие вот вольности тоже позволяют себе нечасто, но сейчас Сынмин с наслаждением оглаживает чужую спину и талию, оставляет следы на коже, разминает. — Что мы делаем, Сынмин? — вдруг беспомощно спрашивает Чанбин, и Сынмин замирает с руками под его футболкой. Он делает над собой усилие, чтобы беспечно улыбнуться, а потом кусает Чанбина за нос. — Ничего такого. Просто расслабляемся после тяжелого дня. Курочка, фильмы и немного поцелуев — что может быть лучше? — Но… мы целуемся, Сынмин. Мы целуемся. Я имею в виду… кто так делает? Разве это нормально? Сынмин едва успевает понять, что наконец они дошли до той самой точки их неназванных взаимоотношений, когда Чанбин начинает активно брыкаться, явно собираясь встать. И Сынмин пугается, обхватывает его ногами, с силой тянет вниз, не позволяя отстраниться. Ему кажется, что, если отпустить Чанбина и позволить ему отойти — обратно он не подойдет уже никогда. — Эй, все в порядке, тише! Это ничего не значит. Мы ведь просто развлекаемся, да? Просто развлекаемся. В этом нет ничего такого. Это несерьезно. — Как это несерьезно? — в голосе Чанбина паника и отчаяние, — как это несерьезно, Сынмин? Мы целуемся, мы касаемся друг друга! Мы ведь… пару раз чуть было не… да и там, на пляже, я ж вообще не помню, как мы домой попали! Что мы там делали на ночном песочке? — Чанбин… — Для меня это серьезно! Слышишь меня? Для меня это серьезно! Я не отношусь к этому как к игре, я по-настоящему этого хочу. Ни с кем-нибудь, а с тобой, понимаешь? Сынмин, я… так долго молчал, а того дольше пытался понять собственные чувства, и я до сих пор в замешательстве, но единственное, что я могу сказать точно — для меня все серьезно. С самого начала и по сей день. И если для тебя вдруг нет, то… Сынмин отпускает его, выпрямляется и перестает улыбаться. Смотрит на Чанбина внимательно, изучает каждую его эмоцию, любуется его лицом, а потом тихо говорит: — Что ж, раз так, то… нам надо наконец это все обсудить, верно?

***

— Когда ты впервые подумал, что все серьезно? — тихо спрашивает Сынмин, сидя на кровати напротив Чанбина. — Наверное, после того, как на концерте я… ты ведь помнишь да? Сынмин фыркает. Конечно, он помнит. Он помнит каждый их поцелуй, он хранит их в себе, перебирает как драгоценности и про каждый из них написал в своем дневнике. — Просто тогда я понял — это не случайность и не пьяная прихоть мозга. Первый раз оно как было? Шутя. Я хотел тебя напугать, ошеломить, поэтому и поцеловал. Я вообще не думал, что ты останешься на месте, до этого ты ведь всегда с визгом уклонялся! Потом, я даже не знаю, помнишь ты или нет, но ты буквально упал мне на губы, и это, наверное, была чистая случайность. Сынмин качает головой и вздыхает, видя, как взлетают брови Чанбина вверх. Тот трет лицо руками, кусает губы и вздыхает. — В любом случае, я-то думал, что случайность. Когда мы напились — тут я даже не знаю, что сказать. Мы были пьяные, какой с нас спрос? Я даже особо не помню, что мы там… — Ты не считал это за поцелуй? — с любопытством спрашивает Сынмин. — Считал, конечно, но он неосознанный. Все, что было в тот день, было неосознанно, я даже не пытался это анализировать. А вот в следующий раз — за сценой, посреди концерта, не в шутку, не случайно, совершенно трезвым — я схватил тебя и поцеловал. Когда я размышлял об этом позже, я понял, что именно тогда наметилась тенденция — мы слишком часто попадали в такие ситуации, и если первые разы можно было списать на все что угодно, то посреди концерта я поцеловал тебя сам. Я хотел этого, и я это сделал. Именно тогда я подумал, что все не просто так. — А потом я поругался с Чаном. — Да. И тогда я тоже этого хотел — в студии, чтобы ты поцеловал меня, а в коридоре — я хотел сам сделать это для тебя и очень жалел, что не мог. Понимаешь, в какой-то момент поцелуи стали способом общения — мы делали это друг с другом, когда нам было хорошо, плохо, весело, грустно, когда хотели подбодрить или поделиться своим хорошим настроением. Это стало привычкой и происходило все чаще. — А потом то, что произошло в машине, — кивает Сынмин, точно зная, что и для Чанбина именно в тот день что-то поменялось. — Да. Мы очень рисковали. И мы зашли слишком далеко. И не продолжили только потому, что на нас влияли внешние обстоятельства — если бы нам никуда не надо было идти, если бы никто нас не ждал и не искал, до чего бы мы дошли? — Ну, я точно кончил бы в штаны, — фыркает Сынмин, ероша волосы. — И я до сих пор поверить не могу, что мне пришлось уговаривать тебя этого не делать, — вдруг весело усмехается Чанбин, — это было просто немыслимо! Я дышать спокойно не мог, вспоминая это все. А потом мы были вроде как более сдержаны, но воспоминание о том случае в машине… я думал об этом, и я так сожалел, что тогда мы не были дома! И я не знал, как намекнуть, как предложить тебе это повторить. — Мог бы просто меня раздеть. Думаю, мы бы очень быстро поняли, что надо делать, — веселится Сынмин. — Но я не мог! Каждый раз я просто… останавливался, а потом жалел об этом. И где-то примерно на сотой фантазии о том, как это могло бы закончиться в другой ситуации, я понял, что так больше нельзя. А ты сегодня пришел ко мне и как ни в чем ни бывало снова полез целоваться и… Сынмин не стал дослушиваться чужую тираду, потому что и так понял, что услышал все, что хотел. Именно поэтому он встал на четвереньки и пополз к Чанбину, усмехаясь от его обалделого взгляда, а потом опрокинул его на спину и улегся сверху, нежно касаясь губами губ. — Ты мне так нравишься, — прошептал он, касаясь Чанбина снова и снова, — так нравишься. Я понял это давно. Где-то между третьим и пятым поцелуем. Мне понадобилось время, чтобы осознать все, перестать дрожать и пугаться собственных чувств. И я ждал тебя, просто смиренно ждал, потому что понимал — в таком вопросе давление и попытки подогнать будут губительны. Я ждал, когда ты поймешь, что это за чувства, и сможешь их признать. И я так рад, что наконец это случилось! — Сынмин, подожди, но ведь, — Чанбин хочет его от себя отцепить, но Сынмин сжимает его ноги бедрами, садится на нем и демонстративно стаскивает с себя толстовку вместе с футболкой. — Поздно, хен. Ты ведь сам сказал — мы целуемся, и это серьезно. И честно говоря, разве тебе не хочется, чтобы стало еще серьезнее? Сынмин замирает, предлагая Чанбину обдумать эту мысль, а тот упирается взглядом в его обнаженную грудь и смотрит. Долгие мучительные секунды смотрит, прежде чем поднимает руку и, невесомо касаясь пальцами, проводит от ключиц до живота, царапает резинку треников и замирает, распахивая глаза и поднимая на Сынмина виноватый взгляд. — Ну давай же, я хочу этого. Готов поспорить, ты тоже. — Если об этом узнают — с меня три шкуры спустят. С меня, не с тебя. — Значит, будем вести себя осторожно и больше никаких поцелуев в машине, — смеется Сынмин. Он чувствует легкость, потому Чанбин сдается, его адекватность проигрывает его желаниям, и Сынмин чертовски рад, что чувственности в нем сейчас больше, чем разума. — Я уступаю тебе каждый чертов раз, — ворчит Чанбин и вдруг касается своей собственной футболки, неуклюже пытаясь ее стянуть с себя в положении лежа. — Конечно, ведь ты меня любишь, не так ли? — смеется Сынмин и помогает ему, а потом чуть отодвигается и настойчиво тянет с Чанбина штаны. — Ну что? Сколько мы уже по углам прячемся да только целуемся. Я хочу большего, Чанбин. Много-много большего. За это время я знаешь сколько себе понапридумывал? — Знаю, — улыбается ему Чанбин и тянет обратно, позволяя касаться себя, — знаю, потому что я тоже. Слишком много желаний для одного меня. Но я не позволял себе поверить, что это возможно, а сейчас… — Давай разделим эти фантазии, — шепчет Сынмин в чужие губы, касается так привычно, но в этот раз ощущает себя совсем иначе — окрыленно, радостно и отчего-то свободно. Теперь ему не придется сбегать или смотреть вслед удаляющейся спине Чанбина и чувствовать болезненную неудовлетворенность. Теперь между ними нет преград, нет молчания, и границы стираются с каждой новой снятой вещью. Сынмин изгибается и стонет в чужих руках, утопает в хриплом дыхании и несдержанном рыке Чанбина, улыбается, оставляя слишком яркие поцелуи-укусы, и растворяется в чужом: — Я и правда люблю тебя. Миллион раз тебе говорил, но теперь ты знаешь, что я имел в виду, Сынмин-а. Я и правда тебя люблю так сильно, что одних поцелуев мало. Чертовски мало. Но я обещаю, что у нас будет намного-намного больше.

***