Последняя сцена

Снег лежал как саван, укрывая всё — даже дыхание. Фиса сидела у окна детского сада, разглядывая медленно падающие хлопья, будто и не слышала, как воспитательница зовёт детей на полдник. За окном Москва казалась тише обычного. Будто сам город затаил дыхание. Казалось, что всё это сон. Вдруг в группу забежала няня - Лидия Васильевна. Вся белая как мел, рестеренная. — Анфисочка, иди сюда, — мягко, но с тревогой сказала няня. — Мы пойдём домой. Сейчас же. Фиса непонимающе моргнула. Обычно её забирала мама, иногда папа, но никогда — няня, и никогда так рано. Она только её заводила туда. Что-то в голосе Лидии Васильевна вызывало ощущение холода — не того, что снаружи, а другого, более страшного. Они шли быстро, мимо трамваев, заснеженных сугробов, мимо безмолвных витрин. Улица казалась вымершей. Няня держала Анфису за руку крепко, почти болезненно. Девочка не задавала вопросов. Она чувствовала: что-то не так. Мир будто сместился. Цвета стали тусклее. Звуки — приглушённые. Когда они подошли к дому, сердце забилось чаще. Дверь — приоткрыта. Лидия Васильевна поспешно повернулась к маленькому телу. — Девочка моя, подожди тут, хорошо? В дом не заходи, - голос женщины дрожал. Она отвернулась от Фисы и монотонно направилась к дверному проёму. Буквально через десять секунд после захода няни, послышался её крик. Фиса дёрнулась и быстро, ковыляя своими короткими ножками по снегу, направилась в дом. На полу в коридоре сидела на коленях Лидия Васильевна около женского тела. Это была мама. Лицо у неё было странное, мраморное, как у фарфоровой куклы. Глаза открыты, рот чуть приоткрыт. Возле виска запёкшаяся кровь. Папа — дальше, в зале. В кресле. Его голова была запрокинута, на белой рубашке тёмное пятно. Телевизор был включён, показывал снег. Белый шум. Анфиса закричала: — Мама! Папа! Она заплакала. Солёные слёзы обжигали яркие щёчки от мороза. От страха её маленькие ручки тряслись как у зверька, загнанного в угол. Лидия Васильевна подхватила её на руки. Губы няни дрожали, глаза были полны слёз, но она старалась не плакать — ради девочки. — Закрой глаза, зайка. Закрой, не смотри, — шептала она, прижимая Фису к себе. Она смотрела, всё равно. Словно навсегда запечатлела эти кадры. Как в фильме. Только этот фильм не заканчивался. — Мамочка… - уткнувшись носом в плечо няни, прошептала, задыхающимся шёпотом от слёз, Анфиса. Они сидели на скамейке рядом с моргом. Няня, вся красная от слёз, крепко держала девочку за руку. Анфиса молчала. Только иногда дрожала. Внутри неё что-то сломалось. Или замёрзло. Время казалось липким. Всё вокруг — как в тумане. Люди в белом. Кто-то открыл дверь — из-за неё пахнуло чем-то металлическим, страшным. Словно мясо и боль. «Мама спит. Папа тоже спит. Почему они не просыпаются?» Она больше не плакала. Слёзы закончились, как будто тело решило больше не тратить силы. Только сердце стучало — громко. Пусто. Безнадежно. – Милая, твой дядя скоро за тобой приедет. Приедет и заберёт, - по щеке няни потекла слеза, которую она вытерла своим носовым платком, пропитанный горечью и страхом. К моргу подъехал чёрный "BMW". Из машины вышел высокий мужчина с тёмными волосами, щетиной и в чёрном пальто. Это был Виктор Ларин – старший брат отца Анфисы. Они были похожи и внешне, но никак не внутренне. Зато работали они в одной сфере. Такой сфере, что их весь город боится, как слон мышь. Она его не помнит. Последний раз он приезжал только на её крестины. А если и приезжал, то только не в её присутствие. Он был жёстче чем её отец. Виктор наверное даже и не знает, что такое любовь к детям. Ведь у него самого не было детей. У него мог быть ребёнок, если бы его покойная жена была рядом с ним. Бог дал ей тяжесть на хрупкие плечи — Онкология. Около четырёх лет она мучилась. Она так и не смогла выбраться, из своего кошмара. Туда, куда она попала, выхода нету. Крупное тело подошло к няне и Анфисе. Лицо было серьёзное. В его глазах осталась зелень весны, но погасшая, мёртвая. Виктор поворачивает голову к девочке. Его взгляд — ледяной, он будто изучает её, как если бы она была не живым человеком, а неким объектом для оценки. Тон голоса сухой, невыразительный. — Я забираю тебя. Ты теперь со мной. Он наклоняется, чтобы взять её за руку, но делает это так осторожно, словно она — стеклянная кукла. Но в его жестах нет ни мягкости, ни тепла. Фиса хотела отстраниться, но она всё таки дала ему свою руку. Сердце стучало так сильно, что казалось она сейчас упадёт в обморок. — Всё будет хорошо, — сказал он, будто стараясь её успокоить. Но в его голосе не было ни нежности, ни любви. Он берёт её за плечо, его хватка сильна, но не жестока. Он не прижимает, не успокаивает. Просто держит, как нежеланный груз, который нужно перевезти. Она почувствовала холод его рук. Ей стало резко не комфортно, папа не был таким. Даже к чужим детям, он относился теплее. Няня вздыхает, пытаясь выдавить из себя слова. Но с трудом, она заговорила. — Виктор Александрови. Не хотите хотя бы немного отдохнуть, перед тем как… — Никаких остановок. У нас мало времени. Машина мягко едет по заснеженной дороге. На улице тихо. Идёт мелкий снег — липкий, вязкий. С неба будто сыплется молчание. Анфиса сидит на заднем сидении, закутавшись в пуховик. Её глаза — стеклянные. Она плачет тихо, бесшумно. Фиса так хотела домой, обратно. Где тепло, мамин кофе и папины бумаги, у которых есть кисловатый запах. В её памяти вдруг всплыли моменты, будто их нарисовали акварелью. Она вспомнила папу. Как они бегала по дому, играя в догонялки; когда она притворялась спящей, чтобы он её носил на руках в кровать, как принцессу (правда после того как он её положил на кровать, начинал щекотать); Как он брал её на руки и крутил, будто она летает как самолёт. Вспомнила маму. Мама любила играть на фортепиано, которое было в гостинной, а маленькая Анфиса сидела на полу и слушала; как мама учила её играть в домино; как она ей готовила вкусное какао перед тем как одевать в детский сад. И она понимает, что больше такого не будет. Из-за этих мыслей слёзы текли сильнее. В машине играла песня «Крылья». Начало скрипучего синтезатора, а после мелодичная скрипка, давали ещё сильнейшую тоску на душе маленькой девочки. «Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене…» Фиса не могла это слушать. Она закрыла уши своими маленьким ладошками, чтобы никогда больше не слышать эту мелодию. Эта песня напоминала ей маму. Это была её любимая песня. И вообще, она очень любила эту музыкальную группу. Анфиса всё не могла никак запомнить их название. Слишком оно уже исковеркано было. Да и она не знала такого моллюска - Наутилус. Резко машина остановилась около Московского вокзала. Виктор вышел из машины и открыл дверь, где сидела Анфиса. Он помог ей выйти с машины. Фиса даже не задавала вопросов из-за сильной усталости. — Пошли. Холодно, — сказал он сухим голосом. Он хотел уже пойти, как тут же остановился, будто вспомнив, и присел на корточки перед Фисой. Они оба встретились взглядами. Его красные, видимо от слёз, глаза, смотрели с неким беспокойством и страхом. — Так похожа на Сашу. С ума сойти, - сказал Виктор. — Глаза такие же — зелёные. Как болото, — он сам горько усмехнулся от своих слов. Виктор аккуратно провёл пальцами по её щеке, где оставалась мокрая дорожка от слезы. “Может, он всё таки добрый?“ — пробежала мысль у Анфисы. Но как только мысль успела появиться, тут же физиономия его лица резко стала сново таким же сухим и серьёзным, как и при встрече. — Ладно, пошли. Нас ждут. Виктор взял её за руку и повёл за собой, как маленького пёсика на поводке в сторону вокзала. Когда они дошли до перрона, их встретила женщина — не старше тридцати лет. В коротком тёмном пальто, без макияжа, с усталым, слишком собранным лицом. Тёмные волосы были растрёпаны из-за ветра. — Господи, почему так долго? Тебе ребёнка не жалко? — Проговорила женщина, говоря будто с мурчащим акцентом. — Рената, закрой лучше рот и идите вместе в вагон. К утру я приеду, — он быстро кинул взгляд по сторонам, словно опасаясь прихода кого-то, а потом сново повернул голову к женщине. — Чтобы была цела и невредима. Виктор посмотрел последний раз на Анфису и отвернулся, быстро идя в сторону выхода. Анфисе так хотелось закричать «папа». Но ведь он не её папа. И она заплакала. Опять её бросают. Опять тоска. Рената взяла её на руки, и мягким голосом прошептала: — Тише, девочка моя, тише. Всё будет хорошо, ты поняла меня? Фиса обняла её. Это осталась единственная опора, которая предоставлялась ей на данный момент. И был слышен только звук динамика вокзала: «Поезд Москва — Санкт-Петербург отправляется через пять минут». И тут было понятно. Москва больше не её дом. Спустя время Анфиса успокоилась и они направились к своему вагону. Они сели на свои места, и Анфиса моментально заснула. Она очень устала от этого всего кошмара, который произошёл в один день. Ей снился сон. Фиса бегала в заснеженном лесу по тропинке в одном лишь белом платьице, да босиком. Сзади неё бежал папа, догоняя её. На нём была обычная белая рубашка. Кажется, они играли в догонялки. Анфиса смеялась своим звонким смехом, будто колокольчик вылез из под снега. Она холод не чувствовала, наоборот, ей было настолько тепло, что она на снег не обращала никакого внимания. — Не догонишь, не догонишь! Ха-ха-ха! — Всё кричала девочка, поглядывая назад. Она бежала всё дальше и дальше, будто что-то случилось. Или случится. И тут, когда она обернулась назад, папа сидел на коленях на снегу. Голова его была тяжело опущена. — Папа?.. Он поднял голову смотря на неё. Из его глаз текли сгустки крови, стекающие по щекам, губам, подбородку. Капли падали прямо на снег. На груди был кровавый след выстрела, пропитавший белоснежную рубашку. — Анфисочка… — Прохрипел он. Он упал лицом в снег без сознания. Анфиса закричала животным, рвущим горло воплем. Крик был не слышен даже самой Фисе. Мгновенно голубое небо покрылось чёрной мантией, закрывая всё возможное светло. Из этой темноты вышла женская фигура. На лице была чёрная маска, из-под которой были видны красные глаза. Чёрные короткие волосы были собраны в маленький хвостик, а униформа, которая выглядывала из чёрного пальто, была будто больше самого тела. Она присела на корточки перед Анфисой. На костяшках её трёх пальцев были маленькие татуировки в виде искр, набитые белыми чернилами. Девушка взяла её лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. — Бедная, — сказала она глухим и холодным голосом. — Мы с тобой не заслуживаем это. Она погладила подушечками пальцев щёку Фисы. — Берегись. Дальше будет намного хуже, mon chéri. Не жди, пока тебя начнут есть. Начни сама кусаться. И вдруг, быстро и незаметно, девушка толкает Анфису прямо в грудь и маленькое тело падает во тьму. Девочка резко вздрогнула и открыла глаза. Она уже была не в поезде, а в доме. В чужом доме. На большой, слишком мягкой кровати. Видимо, они уже приехали и её занесли спящую на руках. Может, это был сон? Не убивали ни папу, ни маму. Вдруг они просто в гостях ночуют, а Анфиса ничего не помнит. Вдруг это папа её сюда занёс? Фиса резко вскочила с кровати, подбежала к двери и распахнула. Когда она вышла из комнаты, дом встретил её тишиной. В другой комнате горел тёплый свет. Анфиса медленно и аккуратно повернула ручку двери и посмотрела, кто там. Нет. Это не сон. И это не папа. За дубовым столом, стоявшим у большого панорамного окна, сидел Виктор Ларин. На столе стояли бутылка виски, пачка сигарет и россыпь бумаг. Между губ у него поднималась тонкая струйка дыма. Он сидел спиной к ней, словно не замечая её. Фисе стало страшно. Она не понимает как к нему обращаться? «Дядя Виктор», «Виктор», «Виктор Александрович» или… «Папа». Даже представить трудно, как он отреагирует на последний вариант. Она ничего о нём не знает. Виктор почувствовал, что кто-то стоит в дверном проёме. Он не спеша повернулся к ней. Анфиса увидела его красные, опухшие, залитые горем глаза. Виктор выпустил дым и заговорил: — Не спиться? Анфиса не сказала ни слова. По его щеке потекла единственная слеза. Он медленно встал со стола и двинулся к ней. Фиса стояла, оцепенев, не зная, что делать. Виктор опустился перед ней на колени и взял её ладони. — Фиса, — старался твёрдо говорить он. — Ты должна быть сильной. Я буду стараться изо всех сил тебя защищать. Вряд-ли я буду таким, как твой отец, но всё же. Анфиса отпустила голову. В груди защемило так сильно, что стало трудно дышать. Она тихо заплакала. Нет, всхлипов не было. Слёзы падали на его рукава. Виктору резко стало больно от этого в сердце. Он хотел притянуть её в объятия, но Фиса его опередила. Крепко, отчаянно. Она уткнулась в его плеч и плакала. Виктор замер. Его редко кто обнимал, особенно дети. Он положил руку ей на спину. — Я буду рядом. Обещаю. Анфиса сильнее расплакалась и сильнее прижалась к нему. Она очень хотела верить его словам. Но сейчас она хотела именно такой поддержки. Фиса поняла, что он не жестокий. Точнее, это его обязанность. В голове так и остался голос динамика: «Поезд Москва — Санкт-Петербург отправляется через пять минут». И тут ясно. Её новый дом — Санкт-Петербург.