Я Читаю По Губам (Ты Говоришь На Моём Языке)

Декабрь, 2008 г. Реджайна, Саскачеван — Здесь нельзя курить. Илья Розанов обернулся как раз в тот момент, когда пламя с кончика его зажигалки вспыхнуло, поджигая сигарету между его губами. — А? Шейн сглотнул. — Прости, я просто имел в виду… там, вон там, отведено место для курения, — он удержался от того, чтобы тыкнуть пальцем. — Неважно, — вместо этого он протянул руку. — Я Шейн. Шейн Холландер. Я хотел представиться, и я просто должен сказать, что ты невероятно потрясающий игрок, понимаешь. За тобой невероятно интересно наблюдать. Я смотрел твою тренировку сегодня. Илья медленно взял его руку и пожал её, почти вяло, с полным безразличием. — Да. Я знаю. Я видел. — А, ну да, — Шейн подумал, стоит ли признаваться, что он тоже видел, как Розанов сидел на тренировке канадцев, но, в отличие от русского вундеркинда, он не вёл себя как мудак. — Ну. Ты пока что очень хорошо играл в турнире. — Да. Шейн огляделся. Вокруг них не было ничего, не на что можно было посмотреть или о чём-то поговорить. На другой стороне парковки он увидел нескольких других игроков сборной России, околачивающихся у забора, и ему стало интересно, почему Розанов не с ними. Он сомневался, что их волнует, курит ли их звёздный игрок. — Твои родители здесь с тобой? — Нет. — О, это отстой, извини. Наверное, далеко ехать. Моя семья из Оттавы, так что… это на самом деле довольно далеко от Реджайны, но они успели на рейс. Илья ничего на это не ответил, просто пожал плечами. Шейн сунул руки в карманы. — Холодно, да? — наверное, ему просто стоит уже уйти. — Розанов, этот мелкий пидор тебе надоедает? Шейн вздрогнул. Он поднял взгляд. Трое подростков, которых он видел у забора, важно подошли, все одетые по погоде в шапки и спортивные костюмы. Тот, кто сказал это, был самым крупным из них, но Шейн видел его на льду, и тот был едва ли компетентен даже как боец. Русское оскорбление слетело с его губ легко, будто он говорил его много раз раньше, и Шейн понял, что ему действительно, очень нужно уйти. — Нет, но я уверен, он как раз собирался уходить, — ответил Розанов, глядя Шейну в глаза и улыбаясь, хотя говорил по-русски. — А если нет, я планировал заставить его заплакать прямо здесь, прежде чем заставлю плакать на льду завтра. Думаешь, он побежит плакаться своей мамочке? Шейн почувствовал, как его внезапно охватила яростная вспышка гнева, и покраснел. Он вспомнил своего деда, который никогда не кричал, кроме как на хоккейные матчи по телевизору, и ту желчь, что лилась тогда и только тогда из его уст, и слова сами пришли ему. — Эй, пошёл на хуй! Катись к чёрту, козёл, — ему захотелось плюнуть, чтобы подчеркнуть свою мысль, но он удержался. И всё равно это была необычная вспышка для Шейна Холландера, крайне нехарактерная для него, и даже среди молодёжных команд чемпионата мира большинство игроков уже знали его репутацию чистого игрока и мягкого характера. Славянские игроки смотрели на него разинув рты, и Шейн знал почему. То, что он только что сказал, было не очень вежливо, в конце концов. Розанов склонил голову набок. — Ты говоришь по-русски? Или только ругаешься? — Я говорю по-русски, — резко ответил он, обороняясь и злясь, и повернулся, чтобы бросить злой взгляд на русского игрока, который назвал его… назвал его… Шейн отвёл взгляд. Он понимал, что был на взводе, и теперь осознал, что пытаться быть дружелюбным с Розановым было ошибкой. (Он также чётко понял, что он один, а Розанов — нет). — А что? Я не выгляжу, по-твоему, русским? — фыркнул он. — Нет, не особо, — ответил Илья. Некоторые из его товарищей по команде засмеялись, хотя в основном они, казалось, были удивлены, что Шейн вообще с ними говорит. Сам Розанов, однако, не смеялся. Он выглядел… заинтересованным. — Ты русский? — он поднёс сигарету ко рту и выпустил дым в холодное серое небо. — Пошёл нахуй, — повторил Шейн, чувствуя, как жар от ярости и унижения лицо заливает жар. — Почему ты говоришь по-русски? — настаивал Розанов. — Я просто спрашиваю. Хочу знать. Почти все здесь, кажется, считают, что мы все обязаны говорить по-английски, — его товарищи по команде приблизились, и Шейну стало очень тревожно. Он никогда раньше не дрался, ни на льду, и уж тем более за его пределами, но сейчас Розанов и трое из стартового состава русской команды окружили его, наблюдая за Шейном. А он только что оскорбил и послал их капитана. — Мои дедушка с бабушкой познакомились в университете, в Москве, — сказал Шейн, надеясь, что это прозвучало небрежно, но знал, что он плохой актёр. Он не мог ничего поделать с тем, как его пятки отступали назад, вероятно, явно показывая, что хочет бежать. Но именно про это Розанов и сказал своим товарищам по команде, а это означало, что Шейну нужно было оставаться на месте. — Мой дедушка был монголом. Моя бабушка была японкой, но она любила русскую литературу. Они научили меня говорить, — он не хотел вдаваться в историю своей семьи с Розановым, но у него и не было другого объяснения наготове. Русский был редким вторым языком в США, и он сомневался, что Розанов купится на версию об обязательных школьных требованиях к языку. Розанов нахмурился. — Монголы разве говорят по-русски? Ещё одна особенность русской команды: как и большинство европейских команд, она состояла полностью из белых. — В основном они говорят на монгольском, — сухо заметил он, — но некоторые да, говорят. Это, эм, из-за советской эпохи, наверное. Большинство студентов и деловых людей в Монголии учились или работали в Советском Союзе. Мой дед вырос, говоря на нём в школе, а потом научил меня. Шейн ненавидел этот маленький урок истории, но он давал его миллион раз. Ему хотелось, чтобы, когда люди спрашивали его, почему он умеет говорить по-русски, он мог сказать: «Мой дед был монголом», — и на этом закончить, но у людей всегда было больше вопросов. Иногда он заканчивал объяснение словами «Мои бабушка и дедушка учились в университете в Москве» или позволял людям думать, что он говорит о родителях своего отца или что-то в этом роде. Но это казалось нечестным. Это был лёгкий путь. Розанов снова затянулся сигаретой. — Хм, — сказал он. — Это объясняет, почему ты говоришь как дедушка. Шейн насупился. — Ладно, ну, неважно, — сказал он по-английски, будучи на пределе. Если Розанов с ним закончил, то и он с Розановым покончил. — Просто хотел пожелать удачи, вот и всё, — но он не стал притягивать руку во второй раз. — Нет, постой, — сказал Розанов, — ты только начал становиться интересным! Почему ты снова говоришь по-английски? — его товарищи по команде захихикали. — Что, я интереснее, когда говорю по-русски? — Да, — ответил он, и смех стал громче. Шейну хотелось усмехнуться парням вокруг, следующих за каждым движением, наклоном и шёпотом Розанова, но он знал, что и в канадской сборке есть несколько таких же парней. Он надеялся, что не наслаждается этим так явно, как очевидно наслаждался Розанов. — Я мгновенно испытываю больше уважения к любому человеку, который может говорить по-русски, чем к любому, кто не может. В конце концов, именно так все в этой стране думают об английском. — Это скорее про Америку, — сказал Шейн. — Канада — двуязычная страна. — Не то чтобы это распространено в Саскачеване, поскольку большинство франкоговорящих живут в Квебеке, но Шейн не собирался поднимать эту тему, если уж Розанов этого не знает. — Я не говорил о двуязычии, — сказал Розанов. — Я сказал про говорить по-русски. Меня не ебёт, если кто-то двуязычнен, но я считаю, что все обязаны говорить по-русски. — Очень по-мировому-господски с твоей стороны, — сказал Шейн, надеясь, что сарказм не будет звучать слишком уж глупо. Он свободно говорил по-русски, и благодаря детству, которое он провёл с бабушкой и дедушкой в качестве главных нянечек, и позже, когда он и его мама брали уроки вместе после их смерти, но у него не было особой практики общения на нём с незнакомцами. Особенно с молодыми незнакомцами. Розанов усмехнулся. — Какого хрена ты пытался говорить со мной по-английски? Тебе бы следовало быть умнее, Холландер — говорят, ты самый сообразительный хоккеист на чемпионате сейчас. Тебе бы следовало быть умнее. Это спровоцировало новую волну гнева, и Шейн громко и резко фыркнул, сделав шаг назад. Розанов даже не понимал, что он говорит, не понимал, насколько он микроагрессивен, потому что ему даже не нужно было это знать. Его команда состояла полностью из белых игроков, и никто в ней не собирался его критиковать. Хоккей в целом был очень «белым» видом спорта. Чемпионат мира среди молодёжных команд — тем более. Япония была единственной страной вне Европы, помимо Канады и Америки, которая когда-либо попадала в высший дивизион, и то в начале девяностых. Шейну, честно говоря, уже осточертело слышать, какой он, сука, сообразительный. — Мне не нравится, когда люди думают, что я не умею говорить по-английски, — коротко и сердито сказал Шейн, хотя настоящий ответ заключался в том, что он слышал, как Розанов говорил с местными репортёрами по-английски ранее, и решил, что тот свободно говорит или хочет попрактиковаться. — Я попытался проявить к тебе такое же уважение. Ошибочка вышла. Увидимся на льду, Розанов. Шейн развернулся и ушёл под смех других русских. Он был так напряжён, что шёл, чуть ли не втянув голову в плечи.

***

— Холландер! Алё, Холландер! Шейн поднял взгляд и тут же пожалел об этом. Он, конечно, знал, кто его зовёт. Его товарищи по команде, собравшиеся в холле отеля, где они остановились, согнувшись над журнальным столиком, чтобы съесть свой скудный ужин, поворачивали головы туда-сюда, глядя то на Розанова, то на Шейна. Его тренерша, сидевшая в стороне, откашлялась. — Холландер! Он заметил Илью Розанова, как только тот вальяжно вошёл внутрь, потому что его было трудно не заметить. Даже в коренастой русской команде он был одним из самых высоких игроков, а их тяжёлые зимние куртки делали всех больше. Они привлекли внимание других команд, рассредоточенных по общей зоне вестибюля, как только ввалились внутрь, в основном потому, что все уже знали, что русские остановились в другом отеле. Было уже поздно, почти 9 вечера, но вся русская команда ввалилась с тренерами, таща чемоданы и сумки с экипировкой, перекинутые через плечи. Шейн пытался их игнорировать. Он особенно пытался игнорировать громкую, напористую, несвязную английскую речь тренера, которому было очень трудно объясниться с администраторкой. Из угла комнаты Шейну было трудно разобрать, что именно тот говорит, но он был этому рад. Он надеялся, что расстояние не позволит Розанову его заметить. Не повезло. Он по ошибке взглянул вверх, пытаясь оценить, сколько его товарищей по команде на него смотрят, и встретился глазами с Розановым через всю комнату. — Да, ты, Холландер, я с тобой говорю, — сказал Розанов, на его уставшем лице явно читалось раздражение. Он размашисто взмахнул рукой, подзывая Шейна. — Я знаю, что ты меня понимаешь, айда сюда. Шейн окинул взглядом всю команду Розанова. Они сидели, сгорбившись, у стойки администратора, и взрослые, и спортсмены, и большинство из них смотрели на Шейна и Розанова в замешательстве, спор с администраторкой, очевидно, приостановился из-за вмешательства Розанова. Но их тренеры и менеджеры, казалось, были так же очарованы своим звёздным игроком, как и его товарищи по команде, и они не сказали Розанову заткнуться, хотя администратка попросила его говорить потише. — Шейн? — спросила его тренерша. — Простите, — сказал Шейн ей. — Кажется, он хочет поговорить. Вы не против.? Она моргнула. — Эм. Нет. Если ты не против, то хорошо. — Отлично, — Шейн встал. — Вернусь через минутку. Все на него смотрели. Практически весь вестибюль подняли головы, когда Розанов начал кричать, и теперь они наблюдали, как Шейн пересекает широкую комнату в сторону уныло выглядящей сборной России. — Чего тебе нужно, Розанов? — спросил он, когда подошёл достаточно близко, чтобы не нужно было кричать. Розанов отмахнулся рукой. — По-русски, Холландер, по-русски, — сказал он и внезапно рванул вперёд, схватив Шейна за бицепсы. Шейн упёрся пятками, но сила хватки Розанова была безумной, и Шейн пошатнулся, остановившись перед стойкой. — Холландер свободно говорит по-русски. Он сможет переводить для нас. — Переводить? — Шейн опешил. — Нет, нет, я не могу! Я вообще не могу переводить для, э-э… — он собирался сказать «для взрослых», но это звучало по-детски, поэтому сказал: — Я не думаю, что когда-нибудь в жизни переводил для кого-то. По крайней мере, с русского. Розанов склонил голову набок. — Ты говоришь и на других языках? — На французском. — Идеально! - Розанов хлопнул ладонями по стойке и указал на Шейна, наклоняясь над ней и вторгаясь в пространство администраторки. — Он говорит и по-французски, — громко сказал он. — Он поможет. — Погоди, — возразил Шейн, но сказал это по-русски, так что, вероятно, было не очень эффективно. — Что происходит? Почему вы, эм… — он взглянул на огромного, страшного вида тренера Розанова. — Я думал, что вы, ребята, в другом отеле. — Да, так и было, — начал Розанов, но его тренер наконец перебил его. — Отключили электричество, — сказал мужчина. У него был низкий голос и хриплый акцент, который Шейн не мог определить, но всё же понимал его. — Мы, может, и русские, парень, но мы совсем не сможем проспать канадскую зиму без отопления. Ни один из наших переводчиков с нами не останавливался, и я не получил, блять, ответа ни от одного из них. Я знаю, что Розанов тут настоящий обаяшка, позвал тебя вот так, но как думаешь, сможешь нам помочь? — О, да. Конечно, — Шейн сдался, как только на него посмотрели взрослые, и увидел, как Илья ухмыльнулся. Разобраться в ситуации оказалось не уж и сложно, как только Шейн рассказал всю историю. Русский тренер связался с организаторами чемпионата мира, которым удалось найти им номера в отеле Шейна, но организаторы забронировали их на неправильное имя тренера и ошиблись с количеством свободных номеров. Администраторка, казалось, обрадовалась возможности поговорить с Шейном, хотя он изо всех сил старался повторять слова тренера, и всего через несколько минут она протянула ему новую стопку визиток отеля. Только вот она протянула их Шейну. За исключением того, что она протянула их Шейну. Шейн поднял руки. — Я просто переводчик, — сказал он, кивнув на тренера. Тренер положил свою большую, мясистую руку на плечо Шейна и потянулся за ключами. — Спасибо, парень, ты нас просто спас, — Шейн вздрогнул, когда тот внезапно рявкнул громко прям рядом с его ухом: — Все быстро, блять, в строй! И по порядку! Ни слова, сука, Розанов! Розанов подмигнул Шейну. — Эй, Шейн, — позвала его собственная тренерша, подходя небрежно. — Всё в порядке? — Да, тренерша. Русский тренер шлёпнул своей тяжёлой рукой по плечу Шейна. — Хороший парень, — громко сказал он, будто все в вестибюле уже не наблюдали за ним с любопытством. — Хороший русский. Тренерша Шейна кивнула спокойно, но ничего не ответила. — Мы скоро закругляемся, Шейн, — сказала она. — Впереди важный день. Пойдём, ладно? Шейн был рад улизнуть от огромного русского. — Да, спасибо, ладно, — он взглянул на русскую команду. — Рад, что я, эм, рад, что смог помочь. — Спасибо, Холландер, — пропел Илья слащавым тоном. Его тренер рявкнул на него, чтобы заткнулся. Шейн один раз, неловко, кивнул и последовал за своей тренершей обратно к их столу в холле, где большинство команды уже стояло с собранными сумками. — Боже, Холландер, — пробормотала его тренерша, когда они уходили. — Если они победят нас завтра после того, как ты нашёл им место для ночлега, это будет не очень приятно.

***

Так и вышло. Но во время рукопожатия он всё же посмотрел Розанову в глаза и сказал по-русски: — Поздравляю. Розанов схватил его за руку, остановив скольжение Шейна на коньках. Он положил руку на его плечо, и Шейн заставил себя улыбнуться. Вспышки камер сверкали, и кто-то, вероятно, снимал их, когда Розанов сказал: — Ты очень хороший спортсмен, Шейн Холландер. И неплохой игрок, кстати, — он усмехнулся. — И я всегда люблю людей, которые говорят по-русски. — Розанов! — крикнул его тренер, подзывая его. Розанов подмигнул. — Увидимся на драфте. — Увидимся, — механически ответил Шейн, а затем почувствовал, как его лицо слегка оцепенело. Он быстро откатился, позволил надеть ему серебряную медаль на шею и постарался больше не встречаться с Розановым взглядом.

***

Июнь, 2009 г. Лос-Анджелес, Калифорния — Шейн блядский Холландер. Я пиздец как рад тебя видеть! Шейн отвернулся от тренеров и спонсоров, его тело отреагировало на знакомую манеру речи. — Правда? — удивился он, когда Илья Розанов подошёл к нему вразвалку и крепко пожал его руку, лукаво улыбаясь. В последнее время его лицо и лицо Розанова были повсюду. Вместе. Это была та самая проклятая фотография на льду, рукопожатие после игры, близость друг к другу несмотря на цвета противоположных команд. История о том, как Шейн переводил для русской команды, распространилась как лесной пожар, и в какой-то момент превратилась в утверждение, что он и Розанов стали быстрыми друзьями за короткий период, когда они оба играли в качестве восходящих звёзд своих стран. Люди называли это хорошим примером спортивного духа. Говорили, что Розанов и Холландер будут достойно представлять лигу. Обсуждали, какое странное совпадение, что Холландер уже знает русский, строили догадки, почему, и хвалили его за то, какой он, сука, сообразительный. Они едва провели три разговора, но несколько человек в тот вечер уже спрашивали Шейна, где Розанов. Будто он его нянька. Шейн оглянулся на кучку важных белых мужчин, с которыми его оставила мама, и жестом пригласил Розанова в круг. Драфт вот-вот должен был начаться, многие люди наблюдали за ними двоими, некоторые с понимающими усмешками, некоторые с нахмуренными бровями. — Я уверен, вы все знаете Илью Розанова, — представил его Шейн. — Мой английский ужасен, — объявил Розанов, вызывая смех у них с лёгкостью, которой Шейн завидовал. Он снова хлопнул Шейна по плечу. — На молодёжном чемпионате мира, Холландер, э-э, помогал. Очень помогал, верно? Шейн бросил на Розанова косой взгляд. Он был почти уверен, что слышал, как тот говорил на лучшем английском в интервью до этого вечера, около шести месяцев назад. Розанов приятно улыбался в ответ, поэтому Шейн заставил свои губы растянуться, подражая ему. — Я уверен, Шейн не будет против переводить для тебя, Илья, — ответил один из владельцев «Адмиралс». Он смотрел на Розанова с почти слюнявым блеском в глазах. — Что он сказал? — насмешливо спросил Розанов. Шейн впервые пожалел, что у него в руках нет бокала, но они были в Америке, и он должен был оставаться трезвым. — Я, блять, знаю, что ты понял, что он сказал, — ответил Шейн, сохраняя ровный тон. — О, это очень мило с его стороны! — ответил Розанов и Шейн чуть не рассмеялся, удивившись самому себе. — Хороший парень, Холландер, правда? — он глупо ухмыльнулся, изображая какую-то карикатуру, которую Шейн не совсем понимал. — Скажи мистеру Большому-и-Могучему, что у него расстёгнута ширинка и развязаны шнурки. Я хочу увидеть лысину на макушке, когда он посмотрит вниз — мне нужно зеркало, чтобы проверить, хорошо ли лежат мои волосы. Шейн чуть не подавился. — Розанов — огромный фанат «Адмиралс». Он был в Нью-Йорке, чтобы посмотреть их последнюю игру плей-офф. Скотт Хантер, конечно, был в ударе в этом сезоне, да? — Откуда ты знаешь, что я был в Нью-Йорке? И не приписывай мне чужие слова — я никогда бы не стал хвалить Скотта Хантера. — Он действительно думал, что у них есть шанс на Кубок, но если Хантер продолжит играть на таком уровне, в этом году может получиться. Владелец «Адмиралс» просиял, открывая рот, чтобы ответить, но Розанов перебил его громким взрывом смеха. Шейн тоже рассмеялся, затем быстро попытался прикрыть рот. — Подозреваю, что над нами издеваются, Джо, — сказал один из других мужчин, спортивный обозреватель одной из крупных сетей, но его улыбка была ироничной и забавной. — Мне так жаль, мистер Рихтер… — Нет, нет, всё в порядке, — он отмахнулся. Розанов всё ещё хихикал, но Шейн был немного шокирован самим собой. Эти мужчины были важными людьми, а он не из тех, кто смеётся над важными людьми. — Приятно видеть такое товарищество между вами — в прошлом мы обычно ожидали много вражды между самыми вероятными молодыми кандидатами драфта. Слишком много агрессии в игре выходит за пределы льда. Иногда слишком много. Это, — он жестом показал между ними, — действительно приятно видеть. — Что ж, спасибо. — Всё это просто весело, — сказал Розанов. — Шейн хороший друг, — Шейн взглянул на него. Розанов широко и сильно улыбался. — Это не помешает мне размазать его, но всё равно, хороший друг. — Вот что мне нравится слышать! — сказал Рихтер, смеясь. — Итак, Шейн, — спросил владелец «Адмиралс», — как ты так хорошо говоришь по-русски? Шейн стиснул зубы. Розанов схватил его за запястье. — Мы начинаем, кажется. И меня выберут первым, так что я не могу опоздать. И, ебучий случий, он был прав. Шейна выбрали вторым, и после серебряной медали прошлой зимой даже этот небольшой провал казался болезненным. Они держали свои новые футболки, Илья ухмылялся как придурок рядом с Шейном. Шейн хотел его ненавидеть. Но, когда он взглянул краем глаза и увидел, что Розанов уже смотрит на него в ответ, он заметил искренность в его улыбке, которой не было раньше. Гордость, да, но кто бы не гордился тем, что его выбрали первым в лиге? Это было не то же самое, что обычная самоуверенность Розанова. Он выглядел так, будто только что доказал кому-то свою правоту, и знал это. Когда камеры опустились, Шейн протянул Розанову руку. — Поздравляю, — сказал он. — Поздравляю. Серьёзно, чувак. Ты чертовски отличный игрок. В глазах Розанова было что-то особенное. Что-то, чего Шейн раньше не видел, и это было не просто отражение миллиона вспышек камер, когда все фотографы снова поднялись, чтобы запечатлеть этот момент. У Шейна возникло ощущение, что Розанову нужно было это услышать. Он взял его руку под горячими лучами софитов. — Это то, чем я могу гордиться, — медленно сказал он, — что ты идёшь вторым после меня, — Шейн подумал, что понимает, что он имеет в виду, и почувствовал, как его улыбка смягчается. Совсем немного. Затем Розанов дёрнул головой. — Однако, тебе должно быть стыдно. Корогий почти обошёл тебя — это позор. Шейн рассмеялся, по-настоящему и искренне, и каждая камера в комнате запечатлела момент, когда Розанов тоже начал смеяться. (К сожалению, позже их слова были переведены и транслированы по всем крупным телеканалам, и Корогий с тех пор в основном игнорировал Шейна, но в тот момент, после такого разрушительного разочарования, смеяться всё равно было приятно).

***

Позже той же ночью они случайно столкнулись друг с другом в спортзале. Очевидно, ни один из них не мог уснуть. Так что они бежали рядом друг с другом, увеличивая скорость и наклон беговых дорожек, пока не начали спотыкаться, задыхаясь от упражнений и смеха, руки пытались нажать кнопки на тренажёрах друг друга, пока Шейн наконец не сдался, и Илья не споткнулся вслед за ним, сталкиваясь друг с другом, потные руки на потных плечах, ноги прижаты друг к другу, когда они рухнули на пол и поделились бутылкой воды. — Неплохо, — прохрипел Илья. Шейн уставился на пот, стекающий по его горлу, сползающий на золотой крест, лежащий так тепло на его коже. Он поднял бутылку Ильи и приложил носик к своим губам.

***

Декабрь, 2009 г. Оттава, Онтарио — Хорошо, мальчики, улыбайтесь, мы сделаем несколько кадров только с вами — да, вот так — не могли бы Вы, вообще-то, мистер Розанов, не могли бы Вы… Шейн, не мог бы ты сказать Илье.? — Ты пиздецки бесишь, — сказал Шейн, и Розанов тут же кивнул и показал большой палец оператору, который их направлял, вставая в ту позу, которую у него просили. — Почему ты всегда притворяешься, что не знаешь английский? Я имею в виду, они всё равно догадаются. Ты прекрасно справляешься с интервью, в конце концов кто-то поймёт, что ты играешь дурачка только со мной. И почему Илья Розанов играл дурачка с Шейном Холландером? Просто чтобы его позлить? Чтобы поиздеваться над людьми, чья работа посвящена тому, чтобы они хорошо выглядели? — Отлично, отлично! Да, теперь держите руки друг друга чуть выше… Шейн, можешь немного наклониться к нам? Хорошо, выглядите прекрасно, джентльмены! Их попросили сделать большую часть промоматериалов для молодёжного чемпионата мира этого года. Это была лишь одна из многих фотосессий, но, как он надеялся, последняя. Это имело смысл, учитывая, что они уже были выбраны на драфте и как №1 и №2 в НХЛ, и Шейн был не против, потому что им платили за дополнительную работу, но он знал настоящую причину, по которой их пригласили. Они оба знали. После драфта НХЛ ведущий ESPN Картер Рихтер посвятил им двоим целую рубрику. Не только их выступлениям на молодёжном чемпионате мира, их карьере до этого момента, но и конкретно им. Розанову и Холландеру. Он назвал их «невероятными друзьями», и в одночасье все стали одержимы. Вирусное видео их обмена репликами после драфта, где они смеялись над Корогием и хихикали как дети, было показано особенно широко. Иногда НХЛ так делала. Было легко и увлекательно раскручивать историю об отношениях двух игроков, будь они дружескими или враждебными. Большинство хоккейных болельщиков наслаждались конкуренцией в игре, а также и насилием, поэтому соперничество обычно раздувалось больше, чем трогательные истории о лучших игроках лиги, которые ладят или посещают бат-мицвы или крестины детей друг друга или что-то в этом роде, но, по-видимому, когда дело касалось Шейна и Розанова, людям никогда не надоедало. — Ты думаешь, что я притворяюсь дурачком? - спросил Розанов. На них были костюмы, и они не были на льду. Шейн чувствовал себя немного жарко, и он чувствовал себя ниже обычного без коньков, и был уверен, что галстук сидит слишком высоко на шее. — Значит, ты думаешь, что я втайне умный. — Я думаю, ты говоришь по-английски лучше, чем притворяешься. Ты знаешь, что это всё переведут, да? — Ага. Так что перестань выдавать мои секретики, Холландер. — Хорошо, мальчики, просто улыбнитесь на секунду? Не хочу вас прерывать, но нам нужны неподвижные фотографии. Отлично, спасибо! Розанов хихикнул. Шейн прикусил щёку, чтобы его улыбка не стала слишком широкой, слишком искренней. Он всё ещё держал руку Розанова, и она была тёплой и сухой. У них были одни и те же мозоли, понял он. — Хорошо, замечательно. Это всё, что нам нужно от вас сегодня, ребята. Удачи завтра! Финалы. Канада была непобеждённой, как и Россия. Шейна и Розанова называли одними из лучших несовершеннолетних игроков, которых когда-либо видел турнир. И, по-видимому, они ещё и лучшие друзья. — Увидимся завтра, подружка, — сказал Розанов, как всегда играя на публику. Он отпустил руку Шейна, и Шейн задержал её в воздухе, прежде чем вспомнил, что нужно опустить. — Я принесу салфетки, чтобы вытирать твои слёзы, когда ты займёшь второе место, — он наклонил голову. — Снова. — Этого никогда не случится, Розанов, — ответил Шейн. И он сдержал своё слово. Он получил сраное золото, а Илья всё равно сумел улыбнуться ему, когда тому вручили серебро.

***

Июль, 2010 г. Торонто, Онтарио — Холландер! Привет, хороший друг-товарищ! Добро пожаловать в Торонто, мы снимаем рекламу, она обладает огромной художественной ценностью и демонстрирует высокий уровень профессиональной честности, юху! Шейн уже смеялся. Розанов ахуеть как раздражал, но было ужасным то, как сильно он заставлял Шейна смеяться. — Боже, ты такой идиот, — сказал он, отстраняясь от своего агента, когда подошёл к Розанову, который приехал первым и был частично одет в экипировку CCM. Внезапно, не особо задумываясь, он обхватил Розанова за плечи и обнял. Он почувствовал, как Розанов напрягся. Шейн чуть не отшатнулся. Краем глаза он увидел заднюю панель телефона, камеру, уже наведённую на них. Рука Розанова поднялась вокруг его плеч, и он крепко хлопнул Шейна по спине. Шейн воспользовался лёгким выходом и ответил тем же, небрежно, по-мужски, и быстро отстранился. Их груди разошлись, хотя они оставили руки там, где были, держась за плечи и бицепсы друг друга. — Мне очень жаль, — пробормотал он, извиняясь и надеясь, что камера не сможет прочесть его по губам. — Я не подумал… — Знаю, я совершенно неотразим, — сказал Розанов, прерывая его добродушной, беззаботной ухмылкой. — Некоторые говорят, что это мой акцент, но ты доказываешь обратное. Моё лицо вдохновляет тебя, да? Изо рта Шейна вырвался смех от облегчения. — Твоё лицо бесит меня, вот что оно делает, — сказал он. Он всё ещё держал Розанова. Он опустил руки и отступил. — Хорошо, Шейн, твоя гримёрка вон там, это Мелисса, она тебе всё покажет. Илья, вернёмся на лёд, сделаем несколько кадров только с тобой — Шейн, твои будем снимать позже, в конце съёмки, ладно? — Понял, — сказал он. Он не обернулся через плечо на Розанова, когда его вели по тёмным коридорам пустого катка. Не обернулся.

***

Юна Холландер годами ставила Шейна перед съёмочными группами. Хоккей был дорогим видом спорта, и модельный бизнес был способом, которым Шейн мог внести вклад в свою собственную мечту. Он был достаточно счастлив это делать, и знал, что такие подработки составляют большую часть дохода любого спортсмена, но это не было весело. Обычно это не было так весело. — И мы въезжаем на коньках, и смотрим, как мы останавливаемся на месте, так талантливо, так сосредоточенно, вау, мы так энергичны, и мы выглядим горячо, блядский Боже, Холландер, мы выглядим так горячо, а потом мы смотрим вверх, и мы, блять, встречаемся взглядами, да, именно так, и теперь, улыбайся, Холландер, улыбайся на камеру… Шейн разразился смехом, выпрямившись и поскользнувшись назад на коньках. — Простите, простите! — крикнул он съёмочной группе. Он помахал перчаткой в сторону Розанова. — Он ведёт себя как мудак, смешит меня! — Всё в порядке, — крикнул режиссёр. — Это должно быть весело, мы хотим, чтобы вы, ребята, выглядели так, будто вам весело — но давайте попробуем сделать кадр, ладно? Илья, мы видим, как ты шевелишь губами на мониторе. Давайте ещё раз. — Простите! — крикнул Илья, но он ухмылялся. Он подмигнул Шейну, его визор отражал направленные на них прожекторы. — Но мы правда выглядим горячо. Шейн покраснел. Его улыбка исчезла, и он сглотнул. Он откатился на коньках на другую сторону катка. — Тема — дружеское соперничество, — крикнул режиссёр. — Нам нужна конкуренция, нам нужна агрессия, но в конце концов нам нужно наслаждаться хорошей игрой! Это хороший спортивный дух. — Что? — громко спросил Илья, широко открывая рот на этом словосочетании. — На русский нет хорошего перевода, — крикнул ему Шейн через лёд. Они оба были теперь в тени, но пустой каток отзывался эхом его голоса. — Не думаю, что ты сможешь понять эту концепцию. — Он издевается надо мной! — воскликнул Илья по-английски. — Вы не можете понять, но надо мной издеваются! — Хорошо, ребята, — сказал режиссёр, и Шейн сосредоточился, потому что услышал смех в его голосе, но там была и нотка раздражения. — Я знаю, знаю, но давайте попробуем сделать кадр, ладно? Они въехали. Резко остановились, стружкой льда засыпая шнурки друг друга. Их клюшки ударились о лёд синхронным стуком. Они подняли глаза, нахмурившись, а затем их рты расплылись в улыбках, и они наклонились вперёд, опираясь на клюшки, разражаясь хихиканьем. — Как это выглядит? — услышал Шейн, как спросил режиссёр, когда Розанов подъехал вперёд, коленями задевая локоть Шейна. — Мне вроде нравится. Можем ли мы это обыграть? Эти два клоуна не станут более серьёзными, чем сейчас. — Как он нас назвал? — спросил Розанов, глядя вверх. Их шлемы столкнулись, и Шейн отодвинулся, совсем немного. Он открыл рот. Закрыл его и нахмурился. — Знаешь… я не знаю этого слова. Clown? Типа как в circus? Цирк? Боже, как описать слово clown? Они носят, типа, грим — косметику, и заставляют людей смеяться? В палатке? С животными и… акробатами? Как это, сука, называются? — Ух ты, — сказал Розанов, всё ещё ухмыляясь. — Я ещё никогда не слышал, чтобы ты так мучился. — У меня никогда раньше не было причины обсуждать это с тобой! Это просто случайность. — Забавно, — сказал Розанов, — потому что я понял, что это. Кстати, на русском это будет »kloun«, звучит очень похоже? Они выступают в »tsirke«. Шейн застонал сквозь смех. — Может, мы и правда klouny, — он не мог сдержать улыбку и не смог бы стереть её с лица, даже если бы попытался. Илья ухмыльнулся в ответ. Кто-то сделал снимок, щёлкнув затвором, хотя камеры никогда не прекращали снимать. Кататься на коньках с Розановым было весело. Шейн уже знал, что игра против Розанова в матче ощущается более энергично, чем что-либо ещё. Он был уверен, что как только начнёт играть в НХЛ, встретит других игроков, которые также смогут сравниться с его мастерством, но в молодёжных лигах и даже на чемпионате мира не было особо много игроков их уровня. А Шейну нравился хоккей не потому, что это было легко. Ему нравились вызовы, и до Розанова их было немного. Но гоняться с ним по катку было весело. Забивать шайбы с ним было весело. Тренировать трюки и пытаться балансировать шайбы на концах клюшек между дублями было весело. Самое большое веселье, которое Шейн испытывал за долгое время, возможно. Со стороны они дразнили и переругивались друг с другом по-русски во время всех кадров, которые их просили снять по отдельности, и толкали друг друга, когда их наконец отправляли на лёд вместе. Шейн не привык вести себя так беззаботно, особенно когда, формально, он работал, но никто из творческой команды, казалось, не злился на это. Розанов задержался, чтобы поиздеваться над Шейном с трибун, пока тот заканчивал свою последнюю часть съёмки, что означало, что они вместе пошли в душ. Шейн знал, что он часто напряжён. Он знал, что он невротик. Он знал, что он чувствительный, и тревожный, и неловкий, и ни одна из этих черт никогда не мешала его выступлению на катке, но иногда они мешали ему сближаться с товарищами по команде. Или с кем бы то ни было. Но не с Ильей. По какой-то причине он был исключением. И он был красивым. Шейн не хотел об этом думать, так же как не хотел думать о том, что расстался со своей девушкой через месяц после окончания своего первого молодёжного чемпионата мира. Он не хотел думать вообще, что было трудно для него, потому что чрезмерные размышления были его естественным состоянием. Но Розанов иногда был настолько красив, что просто… выключал его мозг. Иногда, рядом с ним, неожиданный смех вырывался из его рта прежде, чем Шейн дал себе разрешение выпустить его. Иногда, рядом с ним, у него вставал. Когда Розанов заметил это, Шейн подумал про себя: «Хорошо, что ж, было приятно с ним общаться. Дружбе конец. И наш последний сраный день заснят на камеру, к слову». Он сглотнул, надеясь, что вода из душа скроет его влажные глаза. Илья повернулся к Шейну лицом и схватил свой собственный член, проводя рукой от основания к кончику, хотя он ещё не был возбуждён. Шейн не мог ничего поделать с тем, как его глаза следили за движением. — Не здесь, — сказал он, слова сорвавшись с его губ по-русски. Илья медленно улыбнулся.

***

Месяцами позже Шейн увидел финальную версию рекламы. Он и Розанов, лица узнаваемые через модифицированные шлемы, даже если бы номеров и имён на их футболках было недостаточно, подъезжают друг к другу. Это перемешалось кадрами, где они мчатся по льду, их клюшки сталкиваются, шайбы скользят, смесь отснятого материала и обычной архивной съёмки. Туго зашнурованные коньки, покрытые свежеструганым льдом. Истрёпанная шайба и новая, падающая на неё, покачиваясь, затем приземляясь. Шейн, раздевающийся на льду, роняя вокруг куски экипировки, пытаясь сделать отстёгивание липучек эротичным. Розанов, чья футболка свободно болтается на фигуре, явно не носит щитки, делает акробатические повороты в центре катка, рубашка взлетает достаточно высоко, чтобы показать живот. И снова, Шейн и Розанов, подъезжающие друг к другу, сконцентрированные хмурые рты, будто это настоящая вбрасывание, будто это имеет значение. И тот момент, когда их взгляды встречаются, и внезапно они улыбаются друг другу, будто не могут сделать ничего иного, откидываясь от смеха, и это превращается в суперсборник всех испорченных дублей, каждой непреодолимой улыбки или добродушного толчка, переходя в общий план, явно освещённый не так, как остальная реклама, просто он и Розанов, стоящие бок о бок у бортиков, болтающие и смеющиеся и толкающие друг друга между дублями. Слоган кампании возникает на экране блочными белыми буквами, когда Розанов перебрасывает руку через плечи Шейна и притягивает его к себе. Соревноваться лучше с другом. CCM. Шейн сглотнул.