Пальцы на шрамах

Она смотрит на меня, как долбаный брошенный котёнок. Эти её бровки, складывающиеся домиком, поджимающиеся губы. Моргает. Моргает. Моргает. Переминается с ноги на ногу. Она точно собирается нагадить где-то у меня на ковре. А я просто стою как вкопанная и хочу её увидеть на полу, чтобы колени стирались о мой ковралин. Чтобы с этим же блаженным выражением на лице, она расстегнула виртуозно мой ремень на брюках, как гребаная шлюха, которая готовится заглотить хер очередного клиента во всю длину. Боже! Как же это всё не правильно. Я осуждаю и презираю мистера дайтемнепрезидентскийсамолет Диабате, за его позицию и поведение, за то что он пользует в своих целях оболочки этих людей, зная и понимая, ну не идиот же он в конце концов, что там внутри человек заперт. Это насилие, даже если таковым не кажется на первый взгляд. И вот, Я, стою в гостиной, воздух тяжелый, пропитанный запахом дождя за окном и той искусственной сладкой свежестью, которую «мы» всегда приносят с собой — как будто они пытаются стереть все следы человеческого беспорядка. Зося смотрит на меня своими большими глазами, цвета осенних листьев, по которым «они», наверное, выбрали именно её, чтобы напомнить мне о Хелен — о тех прогулках в парке, когда листья шуршали под ногами, а она смеялась, запрокидывая голову. Черт, почему всё в ней так идеально подогнано под мою боль? Это не случайность. «Они» знают. «Они» всегда знают. Мои руки дрожат и я сжимаю кулаки, чтобы не сорваться. Влечение жжет, как кислота, разъедающая изнутри. Я ненавижу это тело, эту оболочку, но в то же время… Боже, как я хочу к ней прикоснуться. Хочу почувствовать тепло её кожи, услышать, как она обессилено вздыхает — не от имени миллиардов, а от себя. Но это иллюзия. Зося — уже не человек. Она — инструмент, посланный на мою эгоистичную голову, чтобы сломать меня, сделать частью их идеального, тошнотворного счастья. А я? Я, похоже, последняя, кто сопротивляется. Последняя, кто помнит, каково это — быть одинокой и злой по-настоящему. Тогда, она делает шаг ближе, её платье шелестит, облегая тело, делая его таким соблазнительным: мягкие изгибы бедер, грудь, поднимающаяся с каждым дыханием, губы, слегка приоткрытые, как приглашение. — Кэрол, — шепчет она, мягким как бархат голосом и с тем легким акцентом, который делает каждое слово интимным. — Что ты хочешь? Мы хотим сделать тебя счастливой. Слова эхом отдаются в моей голове. Счастливой. Как будто это так просто. Как будто Хелен не ушла, не растворилась в их коллективном блаженстве, оставив меня в руинах. Как будто мир не катится к своему финалу. Как будто я не на грани покончить со своим упрямством и стать как все. Я чувствую, как жар поднимается по телу, сосредотачиваясь между ног, предательская влага, которая не подчиняется разуму. Нет, нет, нет. Это неправильно! Но тело не слушает, оно устало, истосковалось по чему-то настоящему. Я отступаю к дивану, сажусь, раздвигаю ноги медленно, вызывающе, глядя ей в глаза. Мои брюки всё еще на мне, но я чувствую себя обнаженной под её взглядом. — Ты же хочешь сделать меня счастливой? — говорю я томно, голос хриплый от желания и злости. — Опускайся на колени, Зося. Она не колеблется. «Они» не колеблются. Зося грациозно опускается, колени касаются ковралина, и я вижу, как ткань платья натягивается на бедрах. Её руки тянутся к моему ремню, пальцы ловкие и уверенные — слишком уверенные для кого-то, кто якобы подчиняется. Она расстегивает его одним движением, стягивает брюки вниз, вместе с бельем, обнажая меня. Воздух холодит кожу, но её дыхание теплое и близкое греет меня. Я сжимаю подлокотник дивана, борясь с собой. Не надо. Остановись! Но когда её губы касаются внутренней стороны бедра, легкий поцелуй, словно делает пробу — я вздрагиваю. Зося смотрит на меня снизу вверх, глаза полны той фальшивой преданности, и молча опускает голову. Блять! Её язык касается меня — мягко, исследующе, затем глубже, кружа вокруг клитора, проникая внутрь. Ощущение слишком настоящее: тепло её рта, влажность, давление. Из меня рвется стон, я не в силах сдержаться, и моя рука инстинктивно тянется к её волосам — густым, шелковистым, цвета шоколада. Сжимаю их за её ухом почти у затылка, притягивая ближе, сильнее, желая, чтобы она проникла глубже, чтобы заполнила пустоту внутри меня. — Да, вот так, — шепчу я, облизывая губы, но в голове хаос. Гребаная каша из мыслей и чувств. Злость на «мы», на эту идеальную машину, которая использует тела как марионетки. Злость на себя — за то, что сдаюсь, за то, что это тело, эта Зося, вызывает во мне такую реакцию. И тоска по Хелен — острая, как кусок разбитого стекла, режущая каждое движение. Почему не она? Почему не настоящая любовь, а эта подделка? Я не могу сосредоточиться. Оргазм ускользает, мысли твердят: жизнь теперь такая и больше не будет другой. Нет больше нормальности, только этот вечный эйфорийный ад. Зося чувствует это — «они» всегда чувствуют. Она отстраняется, губы блестят от меня, и смотрит вверх, наклоняя голову. — Кэрол, что не так? — её голос заботливый, но в нем сквозит знание, которое меня бесит. Я вижу, как она собирается очередной раз сказать какую около научную хрень про женский организм и психологию. — Ничего, — рычу я, пытаясь звучать уверенно. — Продолжай. Она колеблется, брови сходятся и снова этот взгляд... — Мы знаем, что ты не можешь сосредоточиться. Тебе не нравится эта оболочка? Мы можем пригласить… Это переполняет чашу. Жар злости взрывается внутри, намереваясь снова сжечь всё снаружи. — Нет! — почти кричу я, голос срывается. — В том-то и дело, мне нравится Зося! Я хочу Зосю! Не нравитесь мне Вы, мне нужна только Зося! Молчание зависает в густоте комнаты, тяжелое, как свинец. Время тянется. Её глаза — эти чертовы глаза — смотрят на меня, и в них что-то меняется. Не коллективное спокойствие, а… неуверенность? Рука Зоси поднимается медленно, пальцы касаются моей щеки — нежно, почти робко. Кожа теплая, такая настоящая. Я жмусь к ней, не в силах остановиться, слезы жгут глаза. Я кутаюсь лицом в её пальцах, вожу носом по ладошке и целую запястье. Как мне это нужно, кто бы знал. Она поднимается, плавно садится на мои колени, платье ложится на обнаженные ноги, шелк против кожи — забытый контраст, который заставляет меня вздрогнуть. Её вес приятный и даже реальный. Она смотрит в глаза, близко, слишком близко, и потом наклоняется, целуя меня. Сначала я сопротивляюсь — толкаю в плечи, шепчу: «Остановись! Пожалуйста, остановись». Но Зося не слушает. Она целует моё лицо, щеки, веки, уголки губ — настойчиво, но иначе, чем раньше. Не как инструмент, а как… человек? Её дыхание на ухо дезориентирует: — Тут только ты и я. Давай воспользуемся этим моментом? Я хмурю брови, смотрю на неё. Зося улыбается, не той идеальной улыбкой, от которой разит «мы», а кривовато, с намеком на усталость. Её взгляд изучающий, запоминающий мои черты, не поверхностный, а глубокий, как будто она видит меня впервые. Сердце колотится. Я, закрывая глаза, просто отвечаю на поцелуй. Наши губы встречаются — слегка кусающие, пробующие друг друга на реальность. Я ловлю зубами её нижнюю губу, она стонет, но не отстраняется. Моя рука скользит по её бедру, забирается под платье, сжимает кожу, такую теплую и упругую. Зося шипит в мои губы, её тело реагирует, изгибается. Она давит на мои плечи, заставляя откинуться спиной на диван. Зося поддается вперед и платье задирается. Её пальцы добираются до моего предплечья, сжимают его, пока я тянусь к нижнему белью. — Сними его, — шепчу я хрипло, — Сними всё. И Зося встает, стягивает платье через голову — медленно, давая мне рассмотреть себя. Затем белье падает на пол лужицей. Она обнажена, и я любуюсь, стараясь ни о чем не думать: ни о неправильности происходящего, ни о Хелен, ни о конце мира. Только о ней. Зося садится обратно, её бедра на моих. Я сразу опускаюсь пальцами скользя по складкам, и она уже такая влажная, горячая. Готовая для меня? Физиология? Реакция? Или… она? Я думаю об этом, пока не погружаю пальцы внутрь. — Боже, — стонет она и эхо разносится по комнате. Теряю голову мгновенно. Она теплая, тесная, обхватывает меня. Я глажу Зосю по спине, пальцем вывожу узоры по шрамам — мои извинение и нежность. Ей жаль? Мне жаль. Очень жаль. Ловлю её грудь своими губами, языком выписывая на коже и затвердевшем соске свои сожаления. Она двигает бедрами, встречаясь с моими движениями, стонет тихо, мелодично. Моя маленькая личная музыкальная шкатулка. — Поцелуй меня, — шепчет Зося, и это… для себя? Не «они», а она. Восторг взрывается внутри меня, эйфория чистая, как наркотик. Я притягиваю её за шею, целую глубоко, язык проникает в рот, сжимая волосы на затылке. Готова поглотить её, сожрать целиком, разорвать на мелкие кусочки и собрать, до мазохизма скрупулезно, обратно. Вхожу в неё сильнее, глубже, и она срывается. — Ещё! Пожалуйста, — её голова запрокидывается назад и я вижу выступающие вены на шее. Вижу как её каре мокнет, как она выгибает спину, пока я забираю то, что так хотела. Она обнимает меня, двигается на пальцах, продлевая себе удовольствие, и стонет так сладко, шепчет моё имя — «Кэрол, Кэрол, Кэрол» — прикусывая ухо. Её тело дрожит, сжимается вокруг меня, и она кончает — растекается, как сливки, по нашим бедрам. Зося упирается лбом в моё плечо, дышит сбивчиво, пока я глажу её по бедрам и спине. — Спасибо, Кэрол… Боже. Спасибо. Её голос дрожит, настоящий? Мы заваливаемся на диван, я обнимаю её со спины, оставляя поцелуи на лопатках, она жмется спиной и задом ко мне. Так тепло и уютно. Сон накатывает, и я улыбаюсь — сильно, до боли в щеках. Я уже знаю, что «они» поняли. Раскусили меня. Очередной раз дали то, что я хотела. Черт. Я так сильно хотела Зосю, и я её получила. Они снова были на шаг впереди. Но в этот момент, когда её рука ложится на моё бедро… это не важно.