Затворник и Лучик.

————— Лазурное небо над внутренним садом постепенно тускнело. Первые порывы ветра тревожили листву яблонь, заставляя её шептать что-то на забытом языке. Где-то за горизонтом, за зубчатыми стенами замка, глухо прогремело, предвещая скорую перемену погоды. В саду, среди золотистых от яблок деревьев, суетились служанки. Их смех, лёгкий и беззаботный, звучал почти дерзкой нотой в строгой симфонии замка. Они перебрасывались словами, ловко снимая с веток наливные плоды. Под самой старой яблоней, чья тень была гуще и холоднее других, сидел Зегель. Чёрные одежды сливались с тенью, делая его почти невидимым, если бы не бледное лицо и два янтарных креста на лбу, ярко мерцавшие золотым светом изнутри. Он сидел и слушал вой ветра, набиравшего силу, и этот далёкий, живой смех. — Они явно не боятся, — пронеслось в его голове ровной, усталой мыслью. — Не то что паломники, не то что послы. Не то что весь мир за стенами. Здесь я — просто скучающая статуя в собственном замке! Ничего не делаю, а в краях я уже монстра! Ну, просто, ахуеть можно! Он знал, что о нём говорят за пределами замка, за пределами его государства. Власть Божья. Бессмертный, хотя его убить можно, но никто не решится. Невозможный. Живой артефакт ужаса. Первые тяжёлые капли упали на плитки дорожки, оставив тёмные кляксы. Смех смолк, сменившись деловым, озабоченным гомоном. Девушки, подобно стае испуганных птиц, подхватили корзины и ринулись к узкой арке, ведущей в кухонные помещения. Дождь зашуршал по листве, зашелестел, набирая мощь. Две служанки, постарше, подбежали к Зегелю, прикрывая головы передниками. — Ваша Светлость, дождь разойдётся. Не промокните, прошу вас. — проговорила одна из служанок. — Отстаньте. Сам решу, когда мне уходить. — не поворачивая головы, глядя куда-то сквозь ветви на темнеющее небо, проговорил недовольным и холодным голосом Зегель. Его голос был негромким, лишённым привычной повелительной стали. Словно он говорил сам с собой. Служанки отступили с почти незаметными, привычными поклонами и скрылись под аркой. Зегель остался один. Ветер пытался сорвать с деревье листья, дождь застучал уже по его плечам, по чёрной ткани плаща, по холодной поверхности короны. Но он не уходил. Он вдохнул полной грудью воздух, пахнущий мокрой землёй и обещанием бури. В этой стихийной угрозе была настоящая жизнь, которой так не хватало в стерильном величии его покоев. Он закрыл глаза, позволяя каплям стекать по его лицу, омывая янтарные кресты. — Иглик сейчас, наверное, где-то в полях, под тем же дождём. Изучает поди чего, а я как обычно, гнию от скуки. — Мысль была горькой, как осенняя кожура яблока. И от этого острое, почти детское желание — не уходить, сидеть здесь, пока не промокнешь до нитки, пока гром не заглушит все мысли. Буквально через пару минут, словно материализовавшись из самого желания Зегеля, знакомые ему послышались шаги. Не громкие, не торопливые, знающие каждую плитку сада. Зегелю даже открывать глаза не пришлось. Он узнавал эту походку за несколько миль, а ещё ту самую, уловимую ауру спокойного знания, что витала вокру Божьего Разума, как запах старого пергамента и полевых трав. Шаги затихли рядом. Трава мягко колыхнулась под чьим-то весом. – Совсем отчаился, что вышел под ливень? – раздался голос, спокойный, как медленное течение реки. В нём не было ни тени почтительности, лишь лёгкая и привычная ироничная нота. Серо-голубые глаза правителя открылись. На бледных, обычно поджатых губах расплылась лёгкая улыбка. – Только подумал, что не хватает тут одного назойливого лучика, наровящий найти лазейку в тени, – произнёс Зегель, голос его был хрипловатым от долгого молчания, – как он, глядь, уже и явился. Чутьё на скуку, что ли? Иглик тихо усмехнулся. Он не стал ничего отвечать. Вместо этого он наклонился вперёд, и его губы коснулись губ Зегеля. Поцелуй был не страстным, а камерным, почти ритуальным, их личное «приветствие». – Сильно заскучал? – спросил Иглик, откидывая со лба мокрую прядь. Зегель откинул голову на холодный ствол яблони, глядя на «друга» сквозь ресницы, на которых дрожали капли. – Чуть не умер, – бросил он с преувеличенной трагичностью, но в глазах плескалась усталая правда. – Со служанками, конечно, поговорить можно... но, боже, иногда они бесятся так, что хочется стены лбом прошибать. Иглик снова хмыкнул, и в этом звуке была тёплая усмешка. Он сцепил свои пальцы в замок на коленях. – Что ж, теперь скучать не придётся, – заявил он, и в его ровном тоне появилась отчётливая, деловая заточка. – Вывел новый вид. Вернее, он сам на меня вышел. Зегель непроизвольно напрягся. Тень легла на его лицо, сделала янтарные кресты на лбу ещё ярче. – Где? – единственное слово прозвучало как приказ. – По грибы бродил, в Чёрном Лесу, – Иглик махнул рукой, будто отмахиваясь от пустяка. – А из-под корней, тварь выскочила. Паукообразная, но с рогами, как у старого козла, и глазами... – он слегка замер, ища точное слово, – ...их было двести. Если не больше... Зегель мгновенно нашел его руку и сжал. Не в порыве нежности, а крепко, почти болезненно, будто пытаясь через это прикосновение вытянуть из него всю опасность, всю угрозу. – Ты..? – Всё хорошо, – Иглик перебил мягко, но твёрдо, поворачивая ладонь, чтобы сплести пальцы с его пальцами. – Отвлекается на блестящее. Бросил солнечный кристалл, она и побежала за ним. А вот что интересно... – Он притих, и в его изумрудных глазах вспыхнул холодный, аналитический огонёк. – Родом она, судя по спорам на брюшке и запаху тлена. Она из твоих деревень, Зегель. Из Нижних Лугов. Тишина, наполненная шумом ливня и тяжёлым биением сердца Зегеля. Он смотрел вдаль, в пустоту за стеной дождя, но видел другое: карты владений, лица подданных, тихую, размеренную жизнь, которую что-то нарушило. Его черты окаменели, властная маска вернулась на место, но рука в руке Иглика дрожала едва заметно. – Хорошо, – произнёс он наконец, и голос его обрёл ту самую сталь, ту самую неоспоримость Власти. – Поедем вместе. Выясним, откуда она и сотрём с лица земли, пока не расплодилась. – Он перевёл взгляд на Иглика, и в нём, сквозь сталь, проглянуло что-то иное. – Но... не сегодня. Сейчас я хочу, чтобы ты был здесь. Хотя бы пару дней. Иглик улыбнулся. Он позволил Зегелю поднести его руку к губам, почувствовать, как те прикасаются к тыльной стороне ладони — жест, полный немой благодарности и усталой потребности в близости. – Ладно, – тихо сказал Иглик, и в его глазах мелькнула игривая искорка. – Как только разберёмся с новым кошмаром — и я весь твой на два месяца. Зегель рассмеялся, коротко т глухо, но искренне. Он притянул Иглика ближе, чтобы его слова потерялись в шуме дождя и в пространстве между ними: – Договорились, мой лучик. ——— Судьба, видимо, решила сыграть с ними свою шутку по-иному. Или, быть может, смилостивилась. Потому что уже этой ночью из покоев Зегеля, обычно глухих и безмолвных, как гробница, доносились тихие звуки. Не крики сокрушающая стены. А тихие, сдавленные стоны. Шлепкт кожи о кожу, прерывистое дыхание, скрип старого дубового ложа. В полумраке, освещённые лишь дрожащим пламенем единственной свечи, силуэты были похожи на древнюю картину, ожившую на миг. Иглик извивался под Зегелем, но не от боли и не в нетерпении. Скорее, это была постоянная, мелкая дрожь — реакция его гибкого, всегда собранного тела на непривычную полноту и утрату контроля. Его пальцы впивались в складки простыней, потом находили опору на широких плечах Зегеля, чтобы снова потерять её. Зегель держал его за талию. Крепко, но не сковывая. Его захват был как у человека, который боится, что его драгоценность растворится у него в руках, как сон. Каждое движение его бёдер было намеренно медленным и глубоким. Он входил в Иглика с той же осторожностью, с какой прикасается к хрупкому, древнему кристаллу жизни. Он знал, что его лучик, не выносит грубости. Что для Иглика, который ежедневно раскладывает мир по полочкам, систематизирует хаос, такая внезапная, физическая стихийность — предельная уязвимость. И потому Зегель стихал свою собственную силу, ту самую Власть, что могла бы сломать. Он превращал её в терпение, в выносливость, в неумолимую, но бережную настойчивость. – Погоди... – выдохнул Иглик, скорее инстинктивно, чем осознанно, запрокидывая голову. Его шея была бледной, и на нём плясала тень от свечи, очерчивая свежие красные отметены. – Не так сразу... – Знаю, – прошептал Зегель, губы его касались влажной кожи у виска Иглика. Его голос был низким, почти неузнаваемым, лишённым всякой власти, кроме этой. – Я же помню. Он помнил всё: как тот вздрагивает от неожиданного прикосновения к основанию позвоночника, как затихает, когда губы касаются его плеча, как его собственное, всегда ровное дыхание сбивается на самом краю. Это было его личное бестиариевое знание, самая сокровенная карта, и он читал её на ощупь в этой темноте. Он изменил угол, замедлил ритм ещё больше, превратив его в долгие, ленивые волны. Иглик внезапно обмяк, стон сорвался с его губ тихим звуком. Его ноги обвились вокруг бёдер Зегеля уже не для сопротивления, а для большего притяжения. В этот момент Зегель закрыл глаза. Чтобы острее чувствовать. Чувствовать, как вечность внутри него на мгновение отступала, уступая место чему-то простому, теплому и смертно-хрупкому. В этой близости не было места его короне, его крестам, его трону. Был только трепет другого тела, доверявшегосяся ему полностью, и тишина, нарушаемая их общим дыханием. Когда волна наконец накрыла их, она пришла долгим, постепенным разливом тепла внутри Крестоносца. Зегель приглушил свой стон в изгибе шеи Иглика, чувствуя, как под его ладонями беспорядочно бьётся сердце его Разума и на животе разливается его семя. Они замерли, сплетённые, беспомощные, как два непостижимых существа, на миг ставшие просто людьми. Тишина сгустилась вновь. Первым заговорил Иглик, голос его был едва слышным, но в нём звенела знакомая ирония: – Двух месяцев, кажется... будет маловато? Зегель не ответил. Он лишь ещё глубже зарылся лицом в его волосы, пахнущие дождём, чернилами и самим Зегелем. За стенами их покоев всё так же бушевали ночь и ливень. Но здесь, сейчас, судьба наконец-то не шутила. Она просто давала передышку. И они оба знали, что за неё придётся платить завтра. А сейчас, они всё это завершили долгим и глубоким поцелуем, в котором говорили: я люблю тебя. И похуй что скажет Лоргон.