(Не)выносимо

Вечеринка в доме была очередной (Уилл надеялся, что последней перед отъездом в колледж) попыткой забыть. Забыть о дурацких черных глазах, которые смотрят на тебя, словно знают каждую мелочь. А поверьте мне, они знают все твои самые сокровенные и грязные тайны. Ебучий рентген, а не парень. Забыть о тощем и немного угловатом теле, опять же дурацком лице с тысячью веснушек и самым грязным ртом на свете. Который только и делает, что лжет, порит чушь о лучших друзьях и плохо целуется. Придурок, я надеюсь, ты все еще помнишь, что украл мой первый поцелуй перед отъездом в Ленору? Хотя такое не забывается, верно? Ты стоял и дрожал, не мог сказать и слова, но шагнул ко мне. Ко мне, такому же дрожащему и разбитому. Я надеялся, что на этом наша история начнется, а она закончилась. Дурацкий, блять, Майк Уиллер. Я все помню. Твой грязный и великолепный рот на моем. Страх, отчаяние и силу. А после, думаю, вы и сами знаете, что было. Игнорирование месяцами, несколько звонков, два письма и всё. Классика избегающего типа привязанности, что еще сказать. А я ждал и надеялся, как щенок, оставленный в коробке перед дверью ветклиники. Каждый ебаный день. Каждую секунду. Я не помню и дня из своей жизни в том городе, но помню твои губы на моих. Ты, кстати, знал, что Оди видела нас? Нет? Славно. А я знал и сгорал со стыда каждый чертов раз. Я мог разрушить себя, мог допустить тебя к разрушению меня, но моя сестра этого не заслужила, ты ебанный мудак. В тот день, когда правда вышла наружу, мы с ней рыдали от боли и отчаяния, задыхались в беззвучной истерике на двоих. И это было всё из-за тебя. Все мои, блять, проблемы из-за тебя. Ты не любил ее, ты не любил себя, но и меня ты тоже не любил. Хотя у меня всегда была кроха надежды на последнее. «Удачный» эксперимент, Майк. Пять баллов. Жаль, он был не единственный. Я бы не хотел знать о твоих других экспериментах, но я, блять, знал. После возвращения в Хоукинс ты словно слетел с катушек. Наше короткое перемирие между смертью и еще одной смертью было растоптано в ноль. Помнишь? Клятвенно и громко обещая вечную дружбу до гроба, лучших друзей и прочее дерьмо, ты просто пошел в разнос. О да, наш мальчик «вырос» и «принял» себя. Странные вечеринки, компании, какие-то мутные девочки и парни, толпы людей, которыми ты пользовался в честь «познания» себя. Великий, блять, обмудок. О да, конечно, они все велись на твою конфетную внешность впридачу с гитарой наперевес и гнусавым голоском. Забыл сказать, твои песни — полный отстой, хоть ты и очень горячо смотришься с этим ебанным микрофоном, но прощу заткнись и никогда больше не пой свои песни о невзаимной любви. Мы не видели тебя неделями, твоя мама и Нэнси каждый раз звонили в надежде, что ты зависаешь с нами, а не где-то в подвале у вонючего Френка пьешь все, что горит, и развращаешь очередного человека. Знаешь, я пережил бы, если бы ты все-таки исчез из моей жизни. Навсегда. Собрал бы себя снова по кусочкам, встретил бы хорошего парня, который не боится своих чувств ко мне. Который бы оберегал меня от всего плохого (тебя), который бы ценил, который любил бы меня. Просто так. Вопреки. Но ты возвращался, делал вид, что все хорошо. Касался меня и целовал каждый раз с таким трепетом и обожанием, словно я центр твоей вселенной, а после снова пропадал. Ты невыносим. А я так любил тебя, позволял и поощрял это, просто потому что ты — ебанный Майк Уиллер. Что мы имеем в итоге? Давай подсчитаем. Разбил сердце Оди. Разбил сердце мне (ну тут не неожиданно уже, а скорее привычно). Разрушил партию. Твои самые опасные преступления в этом списке, Майк, а не ебучий секс без обязательств и блядские попойки у Френка. Самое тупое — мы всегда тебя ждали. С открытыми, блять, объятьями нараспашку. Мы все еще, какого ты черта, верили в тебя. И любили. И в очередной раз ты вернулся. Побитый — не в прямом смысле, конечно, хотя жаль, было бы у меня чуть побольше сил, я бы тебя треснул. От всего сердца, ну, знаешь, с большой любовью. Давящая тишина, звук часов и ты с глазами грустного щеночка напротив нас в попытках вымолить прощение и последний шанс. И я, никогда не видящий тебя таким, точнее забыл, что ты можешь быть таким. Настоящим, искренним, человеком с сердцем. Ты говорил тихо, на грани слышимости, о своих действительно важных и близких людях. О том, как любишь их, избегая моего взгляда. Ты смотрел только на них, ты обращался только к ним и нашим супер девочкам. Извинялся, уродски плакал и молил о прощении у всех, кроме меня. Мы все молчали. Никто не хотел нарушать эту твою блядскую искренность. И слава богу, у нас есть Макс, которая так треснула тебя по лицу (жаль, что все-таки не я), а после, выдав стакан воды тебе, крепко обняла. Мы подбежали к тебе спустя секунду. Ты все еще не заслуживаешь таких людей, Майк, но, к сожалению, мы тебя слишком любим. Я все еще люблю тебя. Слава богу, блять, мудаки все-таки не меняются так быстро. Нет, к счастью для других, ты и правда старался. Уделял время, не пропадал, не избегал. Ты был открыт с ними, но не со мной. Снова. Как только мы оставались наедине, ты пресекал любые попытки поговорить «о нас», избегал и тупо шутил. Одно не менялось. Твои чувства ко мне — белым, блять, по черному, как в твоих ебучих книгах. Рот говорил одно, тело другое. Это было не неожиданно и даже не открытие для меня. Мне пришлось снова подстроиться. Господи, ты бы видел себя со стороны. Сигналы твоего мозга и сердца всегда был с задержкой в несколько секунд, а я наконец-то разрешил быть себе мудаком и пользоваться этим. Как ты когда-то пользовался мной. Все честно, плачу той же монетой. Я перестал слушать то, что ты говоришь, и начал жить на рефлексах: «Быстрее дотронуться, быстрее перехватить твой сигнал тела, встать ближе, дотронуться до твоей руки, провести по бедру, спине, шее». О да, я наступил на эти родные грабли, даже можно сказать влетел на них. Надеялся, что наконец-то мы сможем быть вместе. Мои крохи надежды были снова растоптаны твоими выходками, снова. Я устал. В очередной, блять, раз, Майк Уиллер. Ты повторяешься. Итак, продолжим. Мне надоело. Ты не разговариваешь со мной, ты не приходишь ко мне. Ты снова избегаешь меня. Я больше не могу любить, мне нужно хоть что-то оставить для себя. Знаешь, сегодня, возможно, последняя вечеринка, где мы увидимся. Я больше ничего не хочу чувствовать к тебе. Это слишком невыносимо. Я обещаю самому себе, что забуду тебя, твои руки, губы. Твою никчемную душу. Если потребуется, я вырежу к чертовой матери свое сердце и выкину его. А еще лучше, если я красиво его упакую в уродскую коробку с бантиком и отправлю тебе по почте, обязательно с запиской «С любовью, Уилл». Но прошу, давай хотя бы повеселимся в последний раз. Прими эти правила игры. С тебя все равно ничего не убудет. Твое тело уже давно не принадлежит тебе. Для Уилла Байерса это была еще и попытка почувствовать — что угодно, кроме леденящего онемения, в которое превратилась его передружба с Майком. Помните, что они хотели сойти с ума вместе? Забудьте. Сошел с ума только наш Уилл. Они пили дешевое пиво из одной пачки, стоя у края шумной толпы. Майк отстранялся каждый раз, когда их плечи почти соприкасались — он делал микроскопический шаг в сторону. Итак по кругу. Движение. Шаг. Движение. Шаг. Шаг. Шаг. Казалось, еще чуть-чуть — и Майк просто сбежит. Что в целом не так и удивительно, а скорее привычно? И возможно даже совсем уже не больно. Это был изощренный танец избегания, выверенный до мелочей. Уже родной и привычный. — Надоело, — прошептал Уилл в третью пустую банку, и слова потонули в грохоте синт-попа. Надоело быть призраком в жизни самого важного человека. Надоело, что его любовь, огромная и неуклюжая, упиралась в непробиваемую стену молчания Майка. Его взгляд, затуманенный дешевым пивом и усталостью, выхватил в толпе улыбающееся лицо. Парень из колледжа Нэнси — Джей, кажется. Высокий, расслабленный, с открытым, ни к чему не обязывающим взглядом. Не идеал, но и не угроза, скорее случайный спасательный круг. Все началось с простого флирта. Уилл подошел, улыбнулся своей самой беззаботной улыбкой. Джей ответил с готовностью. Он был весел, болтлив, его руки легли на талию Уилла естественно, как будто они делали это сто раз. Уилл позволил. Никаких ожиданий, только взаимное согласие повеселиться. Байерс даже прижался поплотнее к парнишке, повернув голову так, чтобы видеть Уиллера напротив. Кажется, они подпалили фитилек. Тело Майка напряглось, кривая улыбка выдала его с потрохами. Дурацкая красивая статуя с банкой пива в руке. И в его глазах — о, да, наконец-то — вспыхнула та самая искра. Не «дружеской» заботы, а чего-то темного, животного, опасного. Ревностного. «Почувствовал?» — ликовало что-то раненое внутри Уилла. — Слушай, оленёнок, — наклонился парнишка к уху Уилла, его голос был тёплым и бархатистым, заглушая музыку. — Тут как-то слишком душно и кажется немного опасно. Но у меня есть... проверенный способ снять напряжение. Пойдём наверх? Поговорим. Предложение висело в воздухе — простое, лишённое подтекста. Уилл почувствовал холодок вызова под кожей. Он медленно кивнул, натянув фальшивую, прозрачную улыбку. — Пойдем, — намеренно громко сказал он Джею, глядя прямо на Майка. — Здесь слишком людно. Он повел нового знакомого к лестнице, каждым шагом подбрасывая угли в разгорающийся между ними пожар. Майк не двинулся с места. Он просто смотрел, и этот взгляд жёг спину Байерса сильнее любого прикосновения. Они поднялись в гостевую комнату. Этот парнишка был весел, болтлив, его руки быстро нашли путь под фланелевую рубашку Уилла, то что нужно ему прям сейчас. Уилл отвечал механически. Его разум, его слух были прикованы к двери. И он услышал: тяжелые, ровные шаги. Остановку. Дыхание за тонкой преградой из дерева. Игра все-таки началась. «Давай же, придурок, ты, кажется, делал это уже тысячи раз на подобных «мероприятиях». Просто не со мной.» Уилл отстранился. Глаза его блестели от вызова и отчаяния. — Поможешь мне разобраться с маленькой проблемкой снизу? — и это прозвучало как часть какой-то извращенной ролевой игры. Терять ему все равно было нечего. Джей ухмыльнулся, его взгляд скользнул в сторону двери, где, как он теперь понял, кто-то стоял. — О, кажется, твой мальчик тоже тут. Славно, люблю быть в центре внимания, — прошептал он игриво и опустился. Уилл действовал с холодной, отстраненной точностью. Его движения были лишены страсти, но полны демонстративности. Он смотрел не на парня на коленях перед ним, а поверх его головы, на дверь, воображая лицо Майка за ней. Каждое движение было посланием, вырезанным на пустоте: Смотри. Смотри, до чего ты меня довел. Дверь открылась. Майк стоял на пороге, залитый светом из коридора. Его лицо было бледной маской, только глаза, темные и огромные, горели невысказанным. Он смотрел на эту сцену, буквально, блять, из первых рядов. Джей обернулся, его губы блестели. Он не выглядел смущенным. Напротив, в его глазах вспыхнул азарт. — Оу, привет! Присоединяйся к нашей скромной вечеринке, — сказал он, и в его голосе слышалась лишь легкая, возбужденная игривость. Майк вошел, закрыл дверь. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Уилла. В этом молчаливом обмене был вызов, боль и мучительное понимание. Он подошел чуть ближе, не понимая, дышит ли вообще сейчас. — Можно? — спросил он, и его голос, низкий и хриплый, был обращен скорее к Уиллу, чем к парню снизу. — Конечно, — тут же откликнулся Джей, улыбаясь. — Чем больше, тем веселее. Ты какой, актив или пассив? Я не против любого исхода. Майк проигнорировал вопрос. Он смотрел только на него, на Уилла. Джей, уловив напряжение, попытался разрядить обстановку. Он переместился, его движения были плавными, уверенными. Он потянулся к ширинке Майка. — Давай познакомимся поближе, красавчик, — пробормотал он, расстегивая. — О, неплохо. Майк замер, позволив это сделать. Он даже не вздрогнул. Его тело реагировало автономно, но его разум, его душа были прикованы к Уиллу, который стоял в двух шагах, наблюдая с каменным лицом. Перед началом второго акта этого ебаного цирка Уиллер прикрыл глаза, пока парниша разбирался с его членом. Но не от удовольствия. Его лицо исказила гримаса концентрации и боли, как будто он пробирался сквозь колючую проволоку. Уилл смотрел, и его сердце разрывалось. Он видел знакомое лицо, знакомые веснушки, знакомый изгиб бровей. Но выражение на этом лице было чужим — отстраненным, почти трагическим. Это был не его Майк. Это был солдат, выполняющий миссию. Интересно, всегда ли это было так на его вечеринках? Они переместились на диван. Джей, все еще находясь в игривом настроении, шутил: — Ладно, парни, я тут чувствую себя лишним звеном в какой-то вашей… очень личной драме. Но хей, я не против посмотреть. Он лег на спину, приглашающе глядя то на одного, то на другого. Майк и Уилл, словно управляемые одной невидимой силой, оказались по обе стороны от него. Их действия были синхронизированы, но лишены какой-либо связи с человеком между ними. Первым был Майк. Когда он вошел в парня — храни господи его подготовку заранее, — он делал это осторожно, технично, без души. Его взгляд был прикован к Уиллу. Каждое движение, каждый вдох были частью диалога, который они вели годами. Хотя, скорее, не вели, а делали вид. Джей стонал, но его стоны оставались без ответа. Он шутил: «Эй, хоть кто-то может поцеловать?» — но его губы оставались нетронутыми. Он был телом, красивым и согласным, но абсолютно невидимым для их внутреннего зрения. Они чередовались. Это был странный, безмолвный танец. Уилл, занимая место Майка, чувствовал не принимающего парня снизу, а остаточное тепло, энергию, оставленную Уиллером. Он входил в пространство, которое только что было его, и это было самым интимным, что происходило за весь вечер. Их взгляды встречались над согнутой спиной Джей, и в этих взглядах был целый мир боли, любви и непонимания. Ебанный цирк, как и говорилось ранее. Джей между ними постепенно угасал. Его шутки затихали, улыбка сходила с лица. Парень смотрел на потолок, стены, странную картину, а после просто закрыл глаза. Он не был обижен. Он был... озадачен. И затем — просветлен. Он понял, что стал свидетелем чего-то глубоко личного и абсолютно к нему не относящегося. Когда всё закончилось, в комнате повисла тяжелая, неловкая тишина. Джей первым поднялся и молча одевался. Его движения были медленными, обдуманными. Майк и Уилл сидели на краю кровати, не в силах смотреть друг на друга, не в силах смотреть на него. Воздух был густым от стыда и осознания. Парень, застегивая куртку, наконец заговорил. Его голос был мягким, без тени злости или иронии. — Вы знаете, — сказал он, — есть такая штука — эмоциональная триангуляция. Когда двое не могут решить свои проблемы напрямую, поэтому втягивают третьего. — Он посмотрел на них. В его взгляде была не жалость, а грубая, клиническая ясность. — Вы только что устроили ее мастер-класс. С моим телом в главной роли реквизита. Байерс сжался. Майк поднял на Джея взгляд, и в его глазах впервые за вечер промелькнуло что-то, кроме одержимости Уиллом — стыд. Глубокий, всепоглощающий. — Я не против, честно, — он пожал плечами. — Было... интересно. По-своему. Но, парни... вы ебанутые. В самом буквальном, психиатрическом смысле. Вы так зациклены друг на друге, что реальность для вас искривлена. Вы не видите других людей. Вы их используете как звукоотражающие щиты. Он вздохнул. — Мне почти жаль вас. Потому что то, что между вами — это и ад, и рай одновременно. И пока вы не начнете говорить друг с другом, вы будете таскать в свою постель таких, как я. А мы... мы будем уходить, чувствуя себя использованными приборами. Удачи. И... выздоравливайте. Он вышел. Тихий щелчок замка прозвучал как приговор. И тогда Уилл сломался. В очередной раз. Только впервые в жизни провалился не Майк, а он. Никакой надежды, кажется, вообще ничего не осталось. Слезы потекли по его лицу ручьями, смывая весь макияж фальшивой крутости. Он дрожал. Уиллер, увидев это, словно очнулся от кошмара. Его собственная скованность растаяла, сменившись паникой. — Уилл... Боже, Уилл, прости... — он бросился к нему, обнял, прижал к себе. — Прости меня, я идиот, я трус, я... — Мы могли просто поговорить, — выдохнул Уилл в его плечо, голос прерывистый от слез. — Мы могли просто поговорить, Майк! Парень стоял, парализованный, глядя на него. Его собственная дрожь, нервная и непрекращающаяся все это время, внезапно затихла, сменившись леденящим ужасом от содеянного. Он видел Уилла — настоящего, хрупкого, разбитого Уилла, которого он так старательно игнорировал и так жестоко ранил. — Уилл… — его голос сорвался. Он сделал шаг, потом еще, его руки повисли в воздухе. — Боже… Он наконец прикоснулся. Осторожно, как к чему-то священному и разбитому, обнял его. Уилл уткнулся лицом в его плечо, его рыдания стали глухими, содрогающими все тело. Майк прижимал его к себе, гладил по волосам, по спине, шепча бессвязные слова утешения, в которых было больше отчаяния, чем покоя. — Это было так тупо, — выдохнул Майк, его губы касались виска Уилла. — Так чертовски тупо и жестоко. Мы могли просто… Боже, Уилл, мы могли просто поговорить. Я мог просто сказать тебе. Я трусил. — Сказать что? — прошептал Уилл, его голос был разбит и мал. Никаких больше шансов этому мудаку. И никаких шансов самому себе. — Что я мудак. Что проебал тебя. Нас. Столько раз обещал самому себе найти силы сказать это. И не мог. Каждый. Ебанный. Раз. Уилл, у меня нет никаких шансов быть с тобой, и я не заслуживаю и капли прощения. Однако все в этом мире всегда сводилось к тебе. Абсолютно все дороги мира, все пути, все люди. Они вели меня к тебе. Ты был и остаешься всегда моей Вселенной. Я так сильно сожалею, что никакие слова не могут этого передать. Мы совершили сегодня огромную ошибку, и я не знаю, как мы выберемся из этого. Но я хочу… хочу хотя бы попробовать в открытую любить тебя. — наконец-то сказал Майк, громко, отчаянно, в тишине комнаты. Слова, наконец вырвавшиеся на свободу, повисли в воздухе, такие же голые и уязвимые, как они сами. — Не как ебучего лучшего друга. А вот так. И это меня пугало до потери пульса. Всегда. Очень долгое время. Он отстранился, взял лицо Уилла в свои ладони, заставляя того смотреть на себя. Его пальцы смахивали слезы. — Мы могли просто поговорить. А вместо этого мы… мы это сделали. Прости, если ты сможешь это сделать, еще один раз. И никаких слов больше. Тишина. Им, кажется, придется разгребать это еще долгие годы после, но сейчас была только абсолютная тишина. И они, наконец-то, вдвоем. Майк помог ему одеться, движения теперь были медленными, бережными, полными немой мольбы о прощении. Он застегивал пуговицы на его фланелевке, поправлял воротник, завязывал шнурки на его кроссовках, когда Уилл не мог справиться из-за дрожащих пальцев. — Пойдем. Я отвезу тебя домой. Дорога в машине прошла в тишине, но теперь это была тишина истощения, тишина после бури. Казалось, если хоть кто-то из них нарушит это, снова что-то сломается. Майк аккуратно проскочил в дом Байерсов, как делал это сотни раз до этого, но теперь у него была миссия — аккуратно довести парня в его же кровать. Уложить и постараться не разломить что-то вновь обретенное и хрупкое еще раз. Уилл остановил его посреди комнаты. Они стояли среди знакомых теней. Весь фарс, вся игра, весь яд были смыты слезами, оставив только сырую, болезненную правду. — Я тоже люблю тебя, — тихо сказал Уилл, не глядя на него. — Всегда. И это тоже было страшно и очень больно. Ты действительно мудак. И, возможно, нам понадобится терапевт после этого, но я слишком долго ждал тебя. Очень долго, Майк. Это недопустимо. — Я зна… — холодная рука прижалась слишком быстро к губам Майка. — Заткнись и дай мне договорить, — кажется, этот парень вновь собрал себя по кусочкам. — Я люблю тебя. И хоть еще один проеб с твоей стороны, клянусь, что возьму у Нэнси ружье и пристрелю тебя. — тяжелый выдох. — Я не смогу еще раз собрать себя. Ты понимаешь? У тебя нет больше шансов. Никаких. Это в последний раз. Я обещаю и себе, и тебе в том числе. Майк закрыл глаза, словно приняв на себя удар. Потом открыл и сделал последний шаг, который отделял их. Конечно он все понимал. Он поднял руку, медленно, давая Уиллу каждый шанс отстраниться, и положил ладонь ему на щеку. Кожа под его пальцами была теплой, влажной от слез, бесконечно дорогой. И тогда он наклонился и поцеловал его. Это был не поцелуй страсти, разожженной игрой. Это был первый, настоящий, бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй-признание. Поцелуй-извинение. Поцелуй-начало. В нем не было ничего от той механической жестокости, что была час назад. Или той отчаянной попытки силы удержать его перед переездом в другой штат. Была только дрожь, неуверенность и облегчение? Уилл ответил, положив руки Майку на талию, и они замерли, просто целуясь, открывая заново друг друга, без спешки, без зрителей, без игр. Они легли на узкую кровать, не раздеваясь. Им хватило на сегодня оголенных конечностей. Им отчаянно хотелось побыть просто вместе, вот так. Майк обнял Уилла сзади, прижал к своей груди, сплетя их ноги. Он прижимал губы к его затылку, гладил его руку, водил пальцами по его ладони, находил каждую знакомую и незнакомую линию. — Мы поговорим завтра? Еще раз. — спросил Уилл, его голос был сонным, но спокойным, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла им обоими. — Каждый день, — прошептал Майк в его волосы, крепче обнимая. — Обещаю. Больше никаких игр. — Не могу сказать, что верю, но, знаешь, надежда все-таки умирает последней. Запомни, это было твое последнее предупреждение, Уиллер. В темноте, под покровом ночи, которая начала залечивать их раны, они наконец-то начали свой тихий, долгий, настоящий разговор — не через тело незнакомца, а через прикосновения, через дыхание, через кожу. Через ту простую, хрупкую близость, которую они так долго и так уродливо пытались обрести.