Здесь была дыра

      — Джеймс, боже мой! — Мэри ахнула и всплеснула руками, будто птичка вспорхнула, — отпусти, ей же больно!       Джеймс осторожно держал в кулаке маленькую пеночку. Та трепыхалась, попискивала и вертела головой.       — Ей не больно, посмотри, я не раздавлю её, — Джеймс снисходительно-ласково улыбнулся и подошёл ближе. Мэри делала шаг от него, он — к ней, — послушай, как у неё сердечко бьётся.       Птицы, в отличие от животных, очень любили Джеймса, и если кошек c дерева и собак из канализационных люков приходилось доставать с боем, то пернатые сами садились ему на руки.       «Я такой скучный, что они, наверное, думают, что я — памятник.» — шутил Джеймс. Улыбался беззлобно, а потом хватал воробышка, так, что глазом моргнуть не успеешь. Мэри просила так не делать и даже плакала, но Джеймс упорно не понимал, почему, и снова и снова приносил ей в ладони маленьких птичек. Или — понимал слишком хорошо.       — Мэри… Ты такая красивая сегодня, — все говорили, что это заканчивается на пятом свидании, но Джеймс из года в год каждый раз как фокусник доставал и неоткуда её любимые конфеты, билеты на карусель и мелочи, на которые она когда-то засматривалась в магазинах.       — Боже мой, Джеймс, ты опять! — смущённо засмеялась она, — клянусь тебе, я выгляжу ровно так же, как вчера.       — Нет же, — он с неподдельным восхищением подхватил её за руки, закружил вокруг себя и поймал в объятия, прижимая спиной к своей груди, — посмотри.       Джеймс смотрел на их отражение в отельном окне и пытался пробраться взглядом внутрь стекла там, где мутным мазком ложилась тень под её сердцем.       — Посмотри, какая ты красивая, — Джеймс незаметно нырнул рукой в карман куртки и вытянул сжатый кулак, предлагая Мэри угадать, что внутри.       У неё была шкатулка, в которой сидели маленькие керамические щенки, и каждую неделю она пополнялась то новой собачкой, то вязаным ковриком с четверть её ладони, то игрушечной косточкой.       Они застыли в красивой сказке, а Мэри будто было страшно делать даже шаг в сторону от той себя, которая когда-то встретила Джеймса недалеко от школы; юная и уже такая серьёзная — маленькая женщина, в которую он влюбился, никогда не должна была поменяться.       — Тебе нравится? — Джеймс разжал пальцы, и Мэри увидела, что на его ладони сидит маленькая синичка из фарфора.       Мэри молчала дольше, чем обычно, и — Джеймс чувствовал — напряглась. Мэри не нравилось, что что-то изменилось.       — Да, — она кивнула и сжала птичку в руке. Джеймс сильнее сжал её плечи, не в силах налюбоваться, как она была прекрасна, сопротивляясь тому, как больно жгло то, что ей не понравился подарок.       — Она похожа на тебя. Такая нежная и лёгкая.       Джеймс почувствовал, как у неё сердце затрепетало, и прижался ближе. Без задней мысли, просто задумавшись; уткнулся лицом в её висок и прикрыл глаза, а у самого и хватка крепче, и взгляд хищный, и…       — Джеймс…       Это «Джеймс» он слышал каждую ночь, и это «Джеймс» было настолько тихим и твёрдым, что он замирал тут же, как ей стоило произнести.       Мэри отказывала ему со школы. «Нам ещё рано. Вдруг родители узнают?». «Мы ещё не готовы. Вдруг что-то случится?». «Я не могу сейчас.». Потом — начала говорить «Это грех.», и Джеймс насторожился. Выспрашивал, почему она стала думать так, и что это за странная церковь, куда она ходит, но ничего не изменилось даже тогда, когда от церкви остались одни угли.       — Прости, — пробормотал Джеймс и шумно вздохнул, пытаясь угомонить себя. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Дыхание Джеймса, пыхтящее и шумное, всё меньше походило на человеческое, смешиваясь с каким-то металлическим лязгом.       — Джеймс, — она повторила, впившись в него строгим взглядом через зеркалящее оконное стекло, и он, отпустив, отошёл на шаг назад, опустив руки по швам.       В какой-то момент она отказала ему со словами «Я боюсь тебя», и он больше её не трогал. Никогда.       Не найти было концов, обращался он с другими так зверски жестоко, потому что ему не досталось самого важного, или великолепие самого важного отводило от неё его зверскую жестокость, бывшую с ним всегда.       А его Мэри святая. С ней так нельзя.

***

      Тюрьма — вот где было его место. Не только предатель, но и преступник, душегуб, убийца. Сколько бы он не сделал, сколько бы не прятал, что бы он не делал — он закончит здесь. Он должен закончить здесь.       Побродил по коридорам, даже не включая фонарь, поводил пальцами по ржавым решеткам и сел прямо на пол в незакрытую камеру.       Сидел, смотрел в темноту.       Думал.       Корил себя.       Джеймсу казалось, будто ему на макушку льётся прохладная дождевая вода.       — Милый… — знакомый голос отразился от заплесневелых стен и ударил его в спину.       Джеймс, вместо того, чтобы отозваться, крепко зажмурился.       — Милый… — Мэри провела холодным пальцем от его уха под ворот рубашки по позвонкам, — где же ты был?       Джеймса трясло, как от сильного жара.       — Мэри… Я… — он не мог выговорить и слова, но знал, о чём она спрашивает, и что почувствует, если он соврёт. Она всегда знала, даже буднично кивая на «Смотрел достопримечательности», делая вид, что правда верит, что именно за этим он неделями пропадает не понятно где на другом конце страны.       Джеймс открыл глаза, и перед ними не было ничего, кроме мути густой и грязной стоячей воды. Они дрейфовали в паре метров ото дна, и всё, что просматривалось вокруг — обломки кораблей и гримасы улыбок кривыми зубами тех, кто пошёл вместе с ними ко дну.       — Милый… Я прощаю тебя, — шептал ласковый девичий голос прямо внутри его головы. Мэри, обнажённая и неживая, держала Джеймса со спины, скрестив тонкие руки на его груди, и там, где её пальцы касались его сердца, вода шла пузырями кипятка, — Теперь ты будешь любить меня одну… Я большего у тебя не прошу.       У Мэри были зловещие глаза. Смотрели в его, покорные и растерянные, прямо через череп, и когда в скальп впились острые птичьи лапы, Джеймс закричал, давясь мутной водой.       — Прости меня… Умоляю, прости, — на череп давило душными водами Толуки, и бесполезно было плакать в бездну из слёз мертвецов.       Она опустила ему на голову колючий острый венок из птичьих голов, крыльев и цевок. Переломанные, вывернутые в суставах, они будто срастались с кожей Джеймса и бились о череп, оставляя прямо на костях болезненные царапины.       — Ты только мой, Джеймс. Моя маленькая птичка, — она растворялась, окружала его собой, терзала то жаром, то холодом, а птичьи лапы, пробив ему череп, как живые шевелили когтями прямо в его мозге, пока он даже закричать не мог, — Джеймс, боже мой… Что ты тут делаешь?       Пройти эту лестницу на каблуках было тем ещё испытанием, и у Мэри настолько гудели ноги, что она держалась за стену.       — Мэри?!       Джеймс очнулся. Всё ещё сидел на холодном полу камеры, через решётку наблюдая, как играют на лице Мэри тени от маленького огонька.       — Я всё обыскала, тебя нигде не было, и последним местом осталась тюрьма.       — Я… — он никак не мог ни прийти в себя, ни отдышаться, болезненно покашливая до звёзд в глазах; казалось, вместо воздуха он вдыхает грязную озёрную воду, — мне надо подумать. Прости.       Джеймс, признаваясь себе честно, иногда побаивался Мэри, и было, за что, чего только стоил властный ледяной взгляд, когда она сердилась.       — Ночёвка? У нас? Нет. И вообще, с ума сошёл с офицерской дочкой шашни крутить? — отец оторвался от газеты и покрутил пальцем у седого виска.       — Я люблю её, у нас всё серьёзно, — тогда ещё никто не верил юному Джеймсу, что его одно из миллиона брошенных подростковых «вместе навсегда» правда сбудется, — я знаком с её отцом и дядей. Мэри говорит, я понравился им. Пап, пожалуйста, разреши, я обещаю, что ничего не случится.       — Дело твоё, конечно, вижу, не маленький уже… — Фрэнк потёр переносицу, явно не ожидая суету такого рода настолько рано, — А, ладно, если что — сам будешь с её роднёй воевать, — он махнул рукой и уткнулся обратно в газету, — Приводи свою Мэри. Только чтоб вели себя прилично! Но знай, мать твоя узнает — убьёт. И тебя, и меня, что разрешил.       Отец был прав, и армейское воспитание сделало из Мэри может не солдата в юбке, но железную леди, у которой ничто и близко внутри не дрогнуло, чтобы пойти в одиночку в заброшенную темницу с одной чайной свечкой в руках.       — Пойдём? — Мэри мягко потянула его за локоть и Джеймс с трудом поднялся на ноги.       Она нашла бы его, окажись он хоть в самом Аду, как обещали те фанатики в её церкви.       А он?