Валаамова ослица

«Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком».

— Иоанна 10:10

             Он стонал? Где он находится? Крюгер ощутил на шее свои руки. Они были мокрыми. Шея была мокрой. Грудь была мокрой. Лицо было мокрым. Он открыл глаза, всё ещё не понимая, где он.       Тяжёлый кошмар мигом пропал. Крюгер прислушался. Провёл взглядом по привычной квартире на четвёртом этаже. В серой и пыльной комнате — всего лишь одно маленькое окошко без балкона, выходящее на дорогу.       Он встал. По голым бёдрам и спине пробежали мурашки — последствие открытого окна в осенний вечер. Эрен дёрнул рукой и рывком открыл шторы. Субботний вечер ещё жил. Каблуки цокали по брусчатке, проезжали автомобили, освещая окна, а под подъездом разорались пьянчуги, доказывая друг другу свою никому не нужную философию.       Эрен был не из тех, кто предпочитает находиться среди людей.       Возможно, если бы эти «люди» не были марлийцами, он бы сменил своё мнение и точно так же гулял по улицам, наслаждаясь простой, зато человечной жизнью. А ещё — человечной любовью, а потом и человечной смертью. Если первые два варианта можно было ещё вписать в свою «не» совсем человечную жизнь, то с последним нужно было постараться.       Для смерти Крюгер должен был сделать целый список важных вещей. И нет, не из тех человеческих, вроде: накопить намного больше денег, купить дом, вырастить детей.       Для смерти Крюгер всего-то должен — умереть.       Для смерти Крюгер должен — убивать.       Для смерти Крюгер должен — насиловать.       Для смерти Крюгер должен — …       Чёрт. Коньяк закончился.       Эрен цокнул языком и выкинул пустую бутылку в мусорку. Напялил свою стандартную марлийскую форму, подобрал со стола пачку сигарет и вышел.       Философы-пьяницы замолчали и кивнули в знак приветствия своему молчаливому соседу. Что-то друг другу сказали, глядя ему в спину — мол, редко видят офицера, да и то исключительно по ночам, — а затем, как ни в чём не бывало, чокнулись бутылками.       Вот так просто закончилась их дискуссия, толком не начавшись.       Крюгер, переходя дорогу, остановился. Спичкой осветил лицо, поджёг сестру алкоголя и затянулся. Резко остановившаяся перед ним машина громко посигналила. Мужик в открытое окно голосисто прокричал:       — Думают, если в форме, — им всё позволено!       А Эрен лишь мельком вскинул руку в кожаной перчатке, обозначая извинение, и прошёл мимо. Прости, мужик, закурить — было важнее.       Пройдя ещё немного, Эрен заметил пару. Мужчина распахнул пальто и мягко притянул к себе женщину, одетую совсем не для вечерней прохлады. Она утонула в его объятиях, полностью скрытая под тёплой тканью. Снаружи остались лишь высокие каблуки и её макушка. Последнее её спутник сразу же нашёл губами, осыпав поцелуями.       Они стояли так целую вечность. Крюгер прошёл мимо них, затем обернулся перед поворотом за угол — а они всё ещё стояли, застыв в этой любовной паузе.       Крюгер подумал — вот бы пожить.       Крюгер подумал — вот бы полюбить.       Крюгер в конечном итоге остановился перед баром.       Эрен всегда думал, что всё началось с его рождения. Или с того дня, когда его отца сожгли заживо. Или с того самого дня, когда врач подделал его анализ крови, сказав, что теперь он марлиец. Но, перемотав время назад, он понял: всё началось именно здесь.       «Пёстрая» приняла его в свои объятия тепло. Почему бар назывался именно так, Эрен не знал: дизайн у него был такой же, как у сотни других подобных заведений. Отличалась «Пёстрая» разве что сносной выпивкой и наличием гражданских. Хотя лучше сказать всё-таки — отсутствием военных офицеров.       Всего пару месяцев назад солдат здесь было немерено, но с открытием другого бара по соседству — элитного, с ценами выше среднего за такой же сносный алкоголь — все полицейские предпочли конкурента, променяв «Пёструю» на «Элитную».       Массивные ботинки ступили на скрипящие доски. Официант мило поздоровался в ответ на поднятую фуражку.       Бар был тесный и усталый. Столы стояли неровно, один из них был подпёрт спичечным коробком.       Певичка на сцене пела тихо, совершенно без души. Казалось, её голос немного просел: стала слышна хрипотца, которую та старалась скрыть. Всё ради того, чтобы старый Гера, хозяин этого заведения, заплатил ей достойные деньги за сегодняшнее выступление.       — Как обычно? — спросил тот самый Гера, кивнув подбородком вместо приветствия.       Он со звуком отставил в сторону стакан, который натирал, скорее всего, лишь по привычке.       Выглядел хозяин как обычно: под носом аккуратно выровненные чёрные усы, на подбородке — шрам наискось губ. Глаза такие тяжёлые и пустые, что Крюгеру, как только он его увидел, сразу стало понятно — военный в отставке.       — Как обычно, — подтвердил он, сняв с себя фуражку и положив её на барную стойку.       — Чего не спится? — поинтересовался хозяин и поставил перед Крюгером двойной коньяк.       — Как обычно, — сухо повторил он, а потом нашёлся: — Суббота же.       — Уже воскресенье.       Эрен автоматически поднял глаза на часы.       — Да… уже воскресенье, — устало подтвердил Крюгер и осушил рюмку.       Гера прыснул. Их разговоры давно превратились в заезженную пластинку. Можно было даже не отвечать — и так легко предугадать, что скажет другой. Но они всё равно не молчали. Оба понимали, что иногда нужно поговорить даже ни о чём, лишь бы вечер не пустел.       — Слышал уже? — спросил Гера, и его усы шевельнулись в такт любопытному носу, который при интересных — и опасных — вещах всегда дёргался, как у мыши. — О тех… — Он зажал пальцами нос, почесав. — «Триумф»! — воскликнул Гера и вскинул указательный палец вверх.       — Слышал.       — И что?       — Штаб не интересуется такими мелкими подпольными крысами, как они. Пусть пока живут, — ответил Крюгер, осушив двойной коньяк.       Ответил так, как подобает типичному офицерскому дерьму, и даже не заикнулся. Только взгляд отвёл куда-то в сторону.       — Да вот правда, этот «Триумф» — пишут хорошо! — Гера хмыкнул.       Эрен остро посмотрел на хозяина.       — То, что я иногда здесь пью, не делает тебя моим приятелем. Аккуратнее со словами, — вполголоса проговорил он.       Правильно. Пусть ему и импонировал старый Гера, но для всех он должен оставаться марлийским Крюгером: тем, кто яро будет защищать своё государство и бить кулаками о грудь, а не трепаться о делах штаба с барменом за бесплатную (иногда) выпивку.       Да и Гера не стал обижаться. Что-то хмыкнул, сделал какие-то выводы, подлил ещё в рюмку.       — Что ты без настроения сегодня?       — Кошмары, — честно ответил Крюгер.       — Гер! Рюмочку мне!       Крюгер даже не сразу заметил, как песня стихла и рядом на стул опустилась певица. Если бы её нужно было описать одним словом, это было бы… однозначно — «пёстрая». Столько цветов Крюгер не видел ни на одном живом человеке. Белое платье, кажется, из атласной ткани, которая всегда приятна на ощупь; маленькая чёрная шляпка с зелёными, жёлтыми, синими перьями; лицо, усыпанное серебряными блёстками. А ещё — что удивило его больше всего — красный боа на шее. Такой длинный, что она вполне могла бы обмотаться им раза три. Красные перья были везде: на барной стойке, на его коленях, на её плечах.       — Красиво? — спросила она, ухмыляясь и явно заметив его изучающий взгляд.       — Ярко, — ответил Крюгер, даже не думая.       Его ответ насмешил певицу. Она громко фыркнула, прикрыла губы рукой и кокетливо стрельнула в него взглядом:       — Я о своём выступлении.       Он замешкался: толком не слышал пения. Его интересовал скорее сносный коньяк, нежели женщина на сцене.       — Голос сел, — нашёлся Крюгер, и, судя по реакции, ответ её не удовлетворил.       — Конечно, — она театрально закатила глаза. — Я тут работаю на износ, пою с пяти вечера! Моя напарница заболела, и я теперь отдуваюсь за двоих. И где моя водка, Гера?!       Водка тут же была подана.       Певица подняла руку со стопкой:       — Зоя.       — Эрен.       И они чокнулись.       Вечер, по меркам Крюгера, проходил лучше всех остальных вечеров на этой неделе. Коньяк — удивительная вещь: умеет распутать даже самое запутанное. В его случае — язык. Или виноват в этом был вовсе не коньяк. Женщина, махая ногами под барной стойкой, рассказывала ему обо всём и ни о чём: о том, как проходят дни в «Пёстрой», как она вчера натёрла пятки, как забыла слова во время выступления, хотя поёт одни и те же песни уже два года.       Крюгер, хоть и не был человеком общительным, чувствовал себя комфортно. Ему нравилось слушать и не нравилось рассказывать о себе, а новая знакомая и не расспрашивала. Так и быть — сегодня он заплатит за её водку.       За приятное времяпрепровождение в здешних краях принято платить, а девочки-певицы в местных заведениях — не только дорогое украшение, но и очередные функции, которые можно использовать не только в качестве собутыльниц.       — Я тебя часто тут видела, — констатировала Зоя и очаровательно лизнула лимон, даже не скривившись.       — Не часто.       — На протяжении двух лет — довольно-таки много.       — Много — не равно часто.       Она выдохнула, округлив красные губы в букву «о». Только непонятно — чтобы сдуть упавшую на нос прядь, или от раздражения? Крюгер подумал: два в одном.       — Прихожу сюда только, когда мучает бессонница, — сказал Эрен и тут же мысленно поморщился. Язык точно развязался, раз он решил поделиться с ней своей вечной проблемой.       — Тогда пей ещё. Что толку от твоих двух стопок? — Она вызывающе дёрнула плечами так, что красный шарф сполз вниз.       У Зои были потрясающие алебастровые плечи. Немного покатые, зато острые. Она говорила порывисто, часто жестикулировала, и в тусклом свете было видно, как под её тонкой, почти прозрачной кожей перекатываются суставы. Это, честно говоря, завораживало.       Крюгер в женщинах ценил утончённость, грацию и — в меру — покорность. Таких, если чуть сильнее сжать — обхватить бёдра, впиться пальцами в кожу до покраснения, — можно было сломать. Зоя казалась именно такой, и ему это нравилось.       Но на собственном примере он знал: облик часто лжив. И не всё, что кажется, является таковым.       Они замолчали. Крюгеру эта тишина была не по душе. Он бы с удовольствием слушал Зою и дальше, позволяя её голосу заполнять пустоту, лишь бы не оставаться один на один с собственными мыслями. Её слова оказались приятнее песен.       За этот час он понял, что умом она не блистала: речь была скорее уютной болтовнёй, чем глубокой дискуссией, — но в этом и заключалась её прелесть. И именно этого Эрену сейчас не хватало больше всего.       — Нравится здесь? — спросил Крюгер просто чтобы продолжить разговор. Он достал помятую пачку и вытянул сигарету. Горький дым дешёвого табака привычно обжёг лёгкие.       — Нравилось, пока «Элитная» не открылась. Заработок упал в два раза. — Она грустно выдохнула, водя пальцем по горлышку стопки. — Может, пойду туда… но сомневаюсь, что такую, как я, возьмут.       Он слегка подвинулся к ней и вопросительно приподнял брови. Чем же «Элитную» могла не заинтересовать такая женщина, как Зоя? Красивая, длинноногая, что-то поёт.       — Почему же? — он затянулся и выдохнул дым в сторону, опершись локтем о деревянную стойку и не спуская с неё глаз.       — Я пою не так хорошо, как другие девочки, — она дёрнула плечами. — И не пытайся это отрицать.       — Я и не отрицаю, — он усмехнулся. — И не признаю. Я не разбираюсь в пении. Вы все для меня на один лад.       Он помолчал, наблюдая, как сизое облако дыма медленно тает над столом, на мгновение скрывая её лицо.       — Но ты подходишь этому месту, — без капли иронии сказал Крюгер.       Она расхохоталась:       — Это всё из-за моего наряда?       От водки её щёки густо порозовели, а вся напускная бодрость куда-то исчезла. Помада на губах съелась, и Зоя как-то обмякла, растеряв свою колючую энергию. Она сидела, лениво покачивая ногой, и время от времени её туфля невзначай задевала его брюки.       — Да, — сказал Эрен, стряхивая пепел в мутную стеклянную пепельницу. — Будь здесь столько народу, как в «Элитной», мы бы не смогли так приятно побеседовать.       — Не говори глупостей, — она задрала голову и хихикнула.       — Ты бы сидела за соседним столиком в компании джентльменов, играла бы с ними в карты, хихикала бы на ушко одному из них — или сразу двум, — он пожал плечами. — Я не знаю твоих предпочтений.       Крюгер придавил окурок ко дну пепельницы и посмотрел на неё:       — А я бы сидел здесь и жалел, что не смог поговорить с таким пернатым чудом.       — Умеете вы, мужчины, врать и толкать лестные слова, — она повернулась к нему всем телом и закинула нога на ногу, демонстрируя нежные колени. — Говорите одно, а делаете совсем другое.       — Не ручаюсь за всех.       — Но про себя не отрицаешь?       — Будешь ещё?       — Что? — Зоя вскинула брови.       — Водку.       — Нет.       Крюгер наклонился и поднял шарф. Накинул его ей на плечи, едва коснувшись пальцами холодной кожи.       — Тогда идём, — сказал он и бросил на стойку несколько монет. Золото тускло блеснуло в свете ламп возле пустых рюмок.       Прокуренный бар изжил себя.       Взяв Зою за руку, он повёл её к выходу. Она послушно пошла следом, спотыкаясь на каблуках. Такая нежно-расслабленная, довольная кошка. Интересно, со сколькими мужчинами она так уходила? У вешалки он подождал, пока она накинет пальто, и они вышли в сырую пустоту ночи.       Крюгер шёл быстро. Он был слишком уставшим, чтобы думать.       Хотелось чем-то заглушить чувство одиночества, утолить жажду тепла, побыть немного обычным человеком, а не мучеником, которым он себя возомнил. Решено. Пока ночь — вечная подруга писателей и алкоголиков — скрывает этот город, он пойдёт на все свои эгоистичные желания. Ведь можно ли сохранять трезвость головы, не поддавшись мизерному соблазну, будь то алкоголь, сигареты или женщины?       Эрен точно знал, что без этих трёх вещей, он бы точно сошел с ума.       Рядом он слышал громкие шаги Зои. Она шла молча, ссутулившись и глубоко спрятав руки в карманы пальто. И вдруг, в позднем безлюдье улицы, на какой-то миг Эрен внезапно почувствовал странное родство с ней — хотя он почти ничего о ней не знал. Или именно поэтому.       — Подожди, Эрен.       Крюгер остановился. Ему не хотелось вести её к себе. Лучше к ней — он слишком хорошо знал, чем это заканчивается: утренней неловкостью и обязанностью провожать её домой, даже если секс окажется скучным.       — Что случилось?       Она замялась, подгибая ногу. Он вспомнил — вчера она натёрла пятки в новых каблуках.       — Где ты живёшь?       — В нескольких кварталах отсюда.       Всё было решено без него.       — Тогда пойдём ко мне.       Крюгер шагнул к ней, молча подхватил на руки, словно она ничего не весила, и уловил запах дешёвой пудры, спирта и лимона. Зоя залилась задорным смехом, запрокинув голову, и ему показалось, что её смех способен выжечь всю горечь из его разума.       Её волосы и красные перья щекотали шею. А он, как последний дурак, несмотря на то, что ноги то и дело подкашивались от выпитого коньяка, держался ровно. А она — такая доверчивая и глупая — смотрела в небо, даже не воображая, с кем имеет дело.       — Ты совсем немногословен, — тихо сказала Зоя, прижавшись щекой к его кителю.       — А ты говоришь за двоих, — он перехватил её поудобнее.       — Тебе не нравится?       — Я несу тебя на руках, — Эрен остановился под уличным фонарем, склонил голову к ней, и внезапно время для него перестало существовать. — Не нравилось бы — оставил бы там, — серьёзно ответил он, смотря ей прямо в глаза, без намёка на ложь.       — Воздух меня пьянит как вино, — нежно улыбнулась Зоя и прикрыла веки.       — Ты и так пьяна.       — И вправду.       Он вспомнил, как на этой улице всего несколько часов назад стояла парочка, — а теперь ночь приняла совсем иной исход. Он шёл по брусчатке, неся на руках женщину, которую толком не знал. Она ластилась к нему, тёрлась щекой, сонно улыбалась. Крюгер подумал, как было бы славно замереть в этом моменте навсегда — с полной луной, тусклыми фонарями и приятной тяжестью на руках.       Последние дома они прошли пешком. Медленно. То ли из-за натёртых пяток Зои, то ли чтобы насладиться ночной тишиной.       — Расскажи мне о себе, — сказала она, держась за его руку, будто он — её последнее спасение.       — Мне нечего рассказать тебе, Зоя.       — Хотя бы что-нибудь, — умоляющее произнесла она.       Крюгер задумался.       — Нет ничего такого, что я хотел бы, чтобы ты знала обо мне.       — А я бы хотела знать о тебе всё.       — Мы встретились всего несколько часов назад, — он усмехнулся и открыл дверь в квартиру. — Входи.       Зоя уверенно прошла вперёд, оглянулась, сняла шляпку с перьями, положила её на комод и разулась, придерживаясь за стену. Крюгер почти физически почувствовал облегчение, чуть не выдохнув, — словно это он снял эти неудобные каблуки.       — Теперь я узнала о тебе немного больше.       Они прошли в спальню.       — И что же?       — Ты самый чистоплотный из всех мужчин, которых я знала. У тебя в квартире сплошной порядок, только души не хватает. — Она задумалась, а потом небрежно добавила: — Давай сделаем ремонт.       Он ухмыльнулся. Завтра они разойдутся навсегда — останутся лишь приятным воспоминанием друг для друга, и больше его ноги в «Пёстрой» никогда не будет. Зоя это тоже знала. Но фантазировать о том, что никогда не сбудется, особенно приятно. В этом есть и что-то хорошее, и тоскливое одновременно. Когда мечтаешь, создаётся иллюзия вероятности, но предпринимать ничего не нужно. Зачем, если можно просто помечтать? Это как мужчины, которые фантазируют о порядочной жене у плиты и домашнем уюте, но шляться — упасите боги — не перестают.       Свет луны падал в широкую щель между шторами, как в колодец, деля комнату на две части. Зоя стояла в светлой. Он — в тёмной.       — Какой толк, если ты тут только спишь? — спросил Крюгер.       — Ты не спишь, Эрен. Сам говорил, что мучаешься бессонницей. Поставил бы лампу... Или купил бы себе какой-нибудь милый вазон и любовался бы им, пока бодрствуешь. Уже было бы приятно на душе от мысли, что есть, о ком заботиться.       Она стояла к нему спиной. Крюгер не видел её лица, но голос был так сладок, а алкоголь — таким предателем, что её слова казались ему правильнее всех остальных. Только ей не было известно одно: Эрену осталось жить всего десять лет. Или меньше, если повезёт. Нет смысла привязываться — даже к бесполезному цветку. У него есть цель, к которой он привязан куда сильнее, чем к жизни, квартире или любой земной женщине.       Нужно было поскорее с этим покончить.       — Мне не нужно о ком-то заботиться. И не нужно, чтобы кто-то заботился обо мне.       Крюгер переступил границу тьмы. Вошёл в свет. К ней. Со спины. Медленно спустил пальто с её плеч и бросил на пол. Красные, неуместные для такой пустой комнаты перья тоже полетели вниз. Она осталась почти обнажённой — только платье на тонких бретельках висело на ней, как на живом манекене.       — Почему?       — Ты марлийка?       — Да, — выдохнула она, когда его губы коснулись её шеи.       Он наверняка запомнит её — первую марлийку, которую он трахнет. Все остальные были элдийками. Одни по доброй воле раздвигали перед ним ноги, как мухи расправляют крылья, ради нескольких золотых в одном из кварталов гетто; других он брал силой. Это не приносило ему ни капли удовольствия. Даже член не вставал — но приходилось. Иначе станешь белой вороной в офицерских кругах, где эти чёртовы марлийские солдаты любили иметь ни в чём не повинных женщин во все щели. Лишь потому, что они марлийские твари. Лишь потому, что кто-то родился элдийцем. Лишь потому, что он — шпион, который решил освободить таких же женщин, как она. Не сейчас, а когда-то в будущем.       Крюгер помнил её. Первую — блондинку. Она кричала и умоляла убить её — лишь бы не чувствовать этого ужаса. Он и вправду был готов достать пистолет и выстрелить ей прямо в голову, лишь бы не видеть, что они будут с ней делать. А офицерам было всё равно: они пили дорогой виски, курили, имели её в задницу, смеялись — и в конечном итоге и его, ещё зелёного мальца, заставили — взяв за шкирку — присунуть женщине в рот. Она уже не сопротивлялась. Он не кончил.       — Может, ещё документы показать, товарищ офицер? Вдруг я окажусь грязной элдийкой? — ухмыльнулась Зоя и тут же ахнула.       Всего два слова, вылетевшие из её уст в такой неподходящий момент, переклинили его — словно щелчок предохранителя в пистолете.       Крюгер изо всех сил прижал её щекой к стене. Поднял платье, оголив молочные ягодицы. Другой рукой сжал затылок — до красных пятен. Зоя заскулила.       Он опомнился лишь тогда, когда зарёванная и такая ранимая, минуту назад улыбавшаяся женщина подобрала пальто, прихватила каблуки и громко хлопнула дверью.       Она ушла. Крюгер остался один, лишь красные перья так и лежали — неуместно — на полу.       Когда ты так долго притворяешься чудовищем, грань между «ними» и «тобой» стирается.       Он старался отделяться и проводить невидимую линию между ним самим — Эреном Крюгером — и Филином. Филин пытает. Филин превращает своих братьев в безмозглых титанов. Филин по локоть в крови и по горло в дерьме. Филин — вторая сторона одной монеты. Только злая. И чудовищная.       А Эрен Крюгер… Эрен Крюгер был оставлен для другого. Чтобы хоть как-то удержать контроль над собственным разумом. Быть крохотным спасительным островком.       Он пытался переключаться между ними. Между двумя личностями.       Но грань истончалась. Монета переплавилась — стала одним целым, и он чуть было не поддался чудовищу.       Крюгер приоткрыл штору. Увидел Зою. Она остановилась босиком посреди дороги — там же, где он прикуривал сигарету по пути в бар. Нагнулась, надела каблуки и пошла дальше.