Electio

— На рассвете тебя казнят. Приговор не становится новостью. И если быть честным, то Чан и не очень-то рассчитывал, что его ждёт другая участь. Особенно после того, как стражники выдернули его из-за стола в таверне, где он пытался залить вином пустоту в груди… Но, конечно, попытался сопротивляться. Однако ему доходчиво объяснили, что не стоит этого делать, отходив по рёбрам с такой силой, что он с минуту не мог нормально вдохнуть, пока его, как нашкодившего щенка, выволакивали с постоялого двора, чтобы доставить во двор богатого чиновника, где ещё полдня назад он получил кошелёк, полный золота, за доставку «ценного груза». А стоило слуге дёрнуть ворот рубахи, обнажив на плече Чана незаживший укус, после брезгливо поджатых губ и нахмуренных бровей хозяина, он уже не ждал к себе милости. И в том, что не уйдёт отсюда живым, был уверен. И это должно было напугать, но волновало его не это. Он вообще, пока его осматривали, о себе не думал. Глаза метались по окнам — не мелькнёт ли где копна светлых волос? Тянул носом воздух, пытаясь уловить сладковатый аромат, и молился, чтобы в нём не было горечи страха. Но… …ничего. В груди противно ныло: если его приволокли так, то что стало с ним? Что с ним сделали? Жив ли он?.. Поток мыслей был остановлен очередным ударом под дых, и согнувшегося Чана вновь куда-то поволокли, а после бросили на каменный пол темницы, заперев дверь с другой стороны. Чан, кряхтя, поднялся на четвереньки, обводя мутным взглядом камеру: маленькое окошко с решёткой под потолком, сено с тряпками в углу и голые стены с единственной дверью. Теперь понятно, почему не связали руки: при такой обстановке нет надобности. А теперь вот рассказали, что его ждёт. Чан устало прижимается спиной к стене и прикрывает глаза.

***

Он знал, что жизнь наёмника полна трудностей и опасностей, а ещё может оборваться в любой момент, но как-то совсем не так представлял себе это. И уж точно не тогда, когда он единственный выжил из отряда нанятых. Но, видимо, у смерти свои планы… Сопровождение — не сказать, что самое лёгкое из заданий, которое может встретиться наёмнику, но учитывая то, что у них не было ни огромного обоза, ни вереницы знати — всего лишь один единственный пленник — оно казалось простым. Хотя и оплата, которую обещали за выполнение задания, должна была бы насторожить. Непомерно большая для столь безлюдного маршрута от порта до столицы. Его наниматель сунул ему карту, аванс в десять золотых и предупредил, что Чан будет не один. Но оплата будет каждому. Дело казалось плёвым. Когда же им показали, что, а точнее, кого они должны были доставить: клетку с единственным человеком внутри, со связанными руками и заткнутым ртом — задача сложнее выглядеть не стала. А ему так-то вообще только за ним и следить, и феромонами, как единственному альфе, подавлять, если потребуется. Чан рассматривал «груз»: худенький, тоненький, с бледной кожей и детским лицом. С необычными для здешних мест серыми, почти седыми волосами, что у висков были заплетены в причудливые косички. А когда столкнулся с тёплыми янтарными глазами, то мурашки по телу пробежали, заставив чуть отшатнуться. Во взгляде пленника было столько ненависти, что даже бывалому альфе стало не по себе. От чужой боли и… ещё чего-то, совершенно личного, откликнувшегося внутри. Отозвавшегося странной дрожью, заставившего задержать дыхание, пока он не мог отвести собственных глаз, увязая в чужих омутах, как пчела в смоле. Чего-то тянущего, трепетного и давно забытого… Из оцепенения вывел монотонный голос нанимателя, который бесстрастно пояснял, что паренёк в клетке достаточно ценный. А перевозится так для его же сохранности. Потому что дикий и речи не понимает. И заткнутый рот — для того чтобы не шумел и не привлекал лишнего внимания; снимать повязку можно лишь во время кормления. Но, несмотря на это, доставлен должен быть живым. Пленник совсем ничем не пах, но на заданный вопрос о том, кого же они перевозят, наниматель лишь смерил Чана прищуром и сказал, что наёмника это волновать не должно. И какая разница, кого подавлять феромонам — омегу или бету? Его задача — сдерживать, а всё остальное не имеет значения. Чан спорить не стал, продолжив разглядывать парня. Тот был одет в странную рубаху с коротким рукавом, похожую на халат, и короткие штаны, не прикрывающие лодыжки. С контрастным ошейником, испещрённым странными символами, на тонкой шее. Весь в пыли, неряшливый и всклокоченный. С заметными синяками на коже, что была не скрыта одеждой. И Чан не хотел догадываться, сколько их было под ней. По меркам альфы тот был слишком худым, но всё ещё оставался невероятно красивым. Его такого бы в шёлк и мех кутать и кормить самыми вкусными блюдами, да везти перед собой на коне. Чтобы все видели неземную красоту, а не такое обращение. На уточнение кого-то из наёмников, что делать, если пленник внезапно попытается сбежать, им подчеркнули только, что пленник должен быть доставлен живым. Последовавшее за этим многозначительное хмыканье в рядах охраны заставило Чана нахмуриться. Видимо, феромонами придётся держать не только пленника. Клетку завесили обратно, оставив лишь маленькое окошечко наверху, и отправились в путь. Дорога была рассчитана на полторы недели пути, а маршрут пролегал так, что шёл мимо всех поселений. И это тоже должно было бы напрячь бывалого наёмника, однако у них был воз с провизией, а на деньги, вырученные с задания, он мог прикупить себе земли в какой-нибудь деревушке и начать строить дом, чтобы наконец осесть. Поэтому он не обращал внимание на скребущееся в груди чувство тревоги. Казалось, что могло пойти не так?

***

Первый день протекал легко: обоз к середине дня уже вышел из портового города на свой безлюдный маршрут. Пленник в клетке молчал и вообще не подавал никаких признаков жизни, хотя через небольшую щель в брезенте Чан видел, как тот не сводит глаз с неба, что виднелось в оставленный зазор сверху. А однажды тот словно почувствовал, что за ним наблюдали, и повернул голову к альфе, встретившись взглядами. И столько на дне чужих глаз было эмоций, что Чан первым не выдержал и отвернулся. Он так-то, конечно, чаще всего бездушный груз сопровождал, да за головами разбойников охотился, но… Не дело к «работе» сочувствием проникаться…

***

Привал вечером, распределение дозора. Кормление пленника обернулось плевком в лицо нанимателя и звонкой пощёчиной, что заставила голову паренька дёрнуться. Красный след на щеке и взгляд, которым можно было бы испепелить. Глухое рычание и вернувшийся в рот кляп. Чан всё ещё не должен был проявлять жалости, но не смог оставить всё так. Особенно когда наниматель удалился в свою палатку, а оставшиеся в дозоре наёмники приняли на грудь слишком много. Он шёл к клетке, оправдывая себя тем, что проверять пленника — его прямая обязанность. Он прихватил мазь от синяков, прикрываясь тем, что флакон так удобно стоял на пеньке. Он взял пару кусков мяса и персики, объясняя себе, что ещё сам не поужинал. Он… Он оправдал каждое действие. Хоть им и сказали, что пленник не понимает их языка, когда Чан столкнулся с чужими глазами, то те смотрели слишком… понимающе. С той же пугающей яростью, но слишком понимающе. Пленник неотрывно следил за передвижениями Чана, настороженно втягивая носом воздух, и наёмник старался не делать резких движений. — Я только немного тебе помогу и уйду. Тебе надо поесть. Нам предстоит долгий путь, и без еды ты не выживешь. А они будут делать это насильно. Сейчас я ослаблю повязку и покормлю тебя, но не делай резких движений, — бормотал себе под нос Чан и осторожно тянулся к кляпу, ослабляя его. Смотрел на пленника серьёзно. — Мне не хочется поступать с тобой плохо. Едва Чан убрал руки от чужого затылка, как пленник подался вперёд, утыкаясь носом в запаховую железу. Альфа сжал челюсти, когда кожи коснулся горячий язык — действие слишком интимное — но не успел отреагировать, как от него тут же отстранились, подняв выжидающий взгляд. А Чан потерялся в медовом золоте чужих глаз настолько, что ему померещился вертикальный зрачок, и пришлось сморгнуть, чтобы сбросить наваждение. А чужой урчащий живот напомнил, зачем он вообще сюда пришёл. Чан оторвал немного мяса, поднося к чужим губам, готовый отдёрнуть пальцы в любой момент, но пленник, в отличие от вечернего кормления, принимал еду без выходок. Осторожно пережёвывал и смотрел, дожидаясь новой порции. И Чан вновь протянул ему кусок. Когда мясо было съедено, он осторожно потянул парню дольку персика, и тот смерил фрукт настороженным взглядом. Обнюхал, лизнул, а потом удивлённо распахнул глаза и сцапал угощение с такой скоростью, что Чан едва пальцы успел отдёрнуть, чтобы их не прикусили. И едва улыбнулся, когда пленник подался вперёд, открыв рот. Позволил себе хмыкнуть, вложив в пухлые губы очередной ломтик, и вскоре от персиков не осталось ничего, кроме косточек. В глазах парня мелькнуло такое разочарование, что Чану даже немного совестно стало. — Я принесу завтра ещё, если ты будешь хорошо себя вести, — наёмник достал флакончик с мазью, а пленник нахмурил брови, принюхавшись. — От синяков. Не навредит. Чан провёл пальцем по своей щеке, и парень фыркнул, словно поняв, о чём ему говорили. И наёмник принял это за согласие. Может, во время дороги им удастся выстроить такой немой диалог? Чан набрал немного мази на пальцы, осторожно поднося к чужому лицу, и коснулся лишь тогда, когда парень прикрыл глаза. Грубые пальцы наёмника осторожно размазывали состав по нежной коже. Он вспомнил слова нанимателя, хмурясь: видимо, «доставить живым» не означает «целым». Может, стоило забрать на себя роль «кормителя»? Даже за бесплатно. Пришлось тряхнуть головой, чтобы вернуть себе осознанность. Он прошёлся мазью по всем видимым синякам: чужая кожа была мягкой, бархатистой и манила прикоснуться. Хотелось сжать её в пальцах, провести с силой, чтобы увидеть, как та покрывается крупными мурашками… Ему пришлось прикусить язык, чтобы унять разгоравшийся жар в груди. Сам пленник вздрагивал, подставляясь под касания, но не издавал ни звука. Закончив с лечением, Чан поднял глаза и встретился с изучающим взглядом в ответ. И внезапно смутился. Спрятал мазь в карман и чуть отодвинулся. — Не сопротивляйся при кормлении, хорошо? — поспешно пробормотал под нос, скорее для себя, чем для парня. — А я завтра вновь приду к тебе. Пленник не ответил, но его взгляд Чан чувствовал до самого костра…

***

Чан переводит взгляд в маленькое окошечко под потолком на виднеющийся кусочек звёздного неба. Думать о побеге бессмысленно — без оружия, подкрепления — дело заведомо гиблое. Его никто и не хватится после — родных давно уже нет на этом свете, а своей семьёй он так и не обзавёлся. Вот и остаётся разве что воспоминания перебирать…

***

На следующий день пленник не упрямился, принимая утром пищу от заказчика, и тот даже изобразил что-то вроде кривой ухмылки на своём лице. И на предложение Чана — кормить парня самостоятельно — согласился, видимо, не желая больше возиться. Чан чувствовал пристальный взгляд пленника на себе всё время, пока разговаривал с нанимателем, но едва обернулся, в приоткрытом брезенте успел лишь заметить блеск серебряных волос. Дорога протекала всё так же без происшествий. Вечером Чан навестил пленника, и тот встретил его куда радостнее, чем нанимателя. Но в этот раз парень отказался от мяса, втягивая носом воздух и выжидательно глядя на наёмника, чем заставил Чана улыбнуться и достать два сладких персика. Пленник моментально преобразился, нетерпеливо ёрзая на своём месте, а после смаковал каждый протянутый кусочек, довольно жмурясь. После еды Чан вновь осмотрел и обработал чужие раны, а закончив, снова встретился с изучающим взглядом, в котором не было ни страха, ни ярости, какие он видел накануне. Только интерес. ...а в голове опять проскользнула мысль, что золотые браслеты куда больше бы подошли парню, чем грубая верёвка, натирающая кисти. Следующая пара дней прошла так же однообразно: дорога, ужин, персики и перевязка. Пленник всё так же не показывал агрессии к действиям наёмника, хотя на нанимателя смотрел с плохо скрываемой ненавистью. Как и на других из охраны. Но не Чана. И это… почему-то грело.

***

Чан прикрывает глаза, прислоняясь головой к стене темницы, и под сомкнутыми веками видит испуганный взгляд…

***

Обеденный привал обернулся кошмаром. Стоило Чану с парой наёмников уйти в пролесок на разведку, как со стороны лагеря донёсся нечеловеческий рёв. А следом — шум битвы и перепуганное ржание лошадей. Чан сорвался с места первым, на ходу обнажая клинок и пытаясь понять, что могло произойти и какое же животное способно издавать такие звуки. А когда добрался до лагеря, на мгновение обомлел от ужаса. Он впервые видел таких чудовищ воочию, а не по рассказам пьянчуг в тавернах, которым веры на полмедяка: три огромных ящера с пастями, полными острых зубов, и мощными крыльями, которые рвали всё, что попадалось им на пути. Безжалостно. Яростно. С сокрушающей мощью. Оцепенение спало быстро, едва взгляд наткнулся на мёртвого нанимателя посреди этого хаоса возле опрокинутой телеги с клеткой, дверь которой была погнута и распахнута настежь. В два прыжка он добрался до неё, а заглянув внутрь и не обнаружив пленника, сердце пропустило удар. Глаза судорожно метались по трупам наёмников и лошадей, что не успели сбежать, сбросив седоков, пока он среди всей разрухи не заметил стоящего рядом с обрывом юношу, напротив которого замерло чудовище. Ноги сработали быстрее головы: стоило монстру протянуть когтистую лапу, и Чан бросился вперёд, в последний момент успевая оттянуть пленника. И, сцапав только воздух, тварь издала угрожающий рык, а затем вновь занесла лапу. Тело двигалось на инстинктах: прижав парня к себе, альфа оглянулся, прикидывая, как выбраться из этой передряги… И не придумал ничего лучше, чем сигануть с обрыва, позволив горной реке утянуть их ниже по течению.

***

Чан вздыхает, качая головой: видимо, вся удача на том прыжке и закончилась.

***

Они чудом не разбились о скалы и не свернули шею, когда ударились о воду. Бурный поток тут же подхватил и понёс их ниже, заставляя потеряться среди веток нависающих над водой деревьев. Чан продолжал прижимать к себе пленника, держа чужую голову над водой, и вовремя реагировал, чтобы защитить от удара об камни. Когда течение стало поспокойнее, Чан осмотрелся в поисках мелководья или выступов, чтобы они смогли выбраться из воды. И на удачу заметил шанс в полусгнившем стволе дерева, поваленном в воду. Они зацепились за него, и ещё минут пять провели в воде, пока наёмник прислушивался и оглядывался. И только убедившись в отсутствии погони, выбрались на берег. Мокрая ткань неприятно прилипала к телу, губы пленника дрожали от холода, но задерживаться на одном месте Чан не собирался. Слишком опасно. И хотя все из отряда были мертвы, как и их наниматель, у него ещё было задание, которое он должен выполнить. Чан присел перед дрожащим парнем на корточки, устанавливая зрительный контакт. — Я Чан, — прикасается к своей груди, замечая в чужих глазах настороженность. Да, незнакомец всё ещё не понимает их язык, но, вероятно, он всё-таки смог бы донести до него мысль жестами. Альфа достал нож, отложил в сторону и уложил обе руки на землю ладонями вверх. Символ добрых намерений. — Я не причиню тебе вреда, — продолжал смотреть в глаза, а потом медленно поднял одну руку и указал пальцем на связанные кисти. — Мне надо разрезать их, чтобы нам было удобнее идти дальше. Пленник склонил голову набок, разглядывая альфу. А потом внезапно тыкнул в него пальцем. — Чан. Брови наёмника поползли вверх: голос незнакомца — низкий для столь миловидной внешности — пробирал до мурашек. И это был их первый такой контакт. — Да, я Чан, — кивнул альфа, и пленник повторил: — Чан, — а потом подтянул руки к себе, выдыхая. — Ёнбок. — Ёнбок? — переспросил Чан, и парень активно закивал головой. — Хорошо, — вновь тыкнул пальцем в верёвку. — Ты позволишь убрать мне это, Ёнбок? Пленник протянул руки, соглашаясь. — Чан.

***

В воспоминаниях Чана всплывает голос, которым произносил его имя Ёнбок, и грудь болезненно сдавливает. Мысли вновь возвращаются к парню, который сейчас неизвестно где. И неизвестно в каком состоянии. Волноваться о себе даже в условиях казни не получается…

***

Всё ещё опасаясь погони, они углубились в чащу, решив двигаться вдоль реки. И спустя полчаса им повезло набрести на небольшой домик, который явно использовался для ночёвок во время долгой охоты. Чан проверил дом и завёл внутрь Ёнбока, жестами показывая, что надо бы снять одежду, потому что им всё ещё надо обсохнуть. И тот на удивление не возражал: просто кивнул и, скинув рубаху и штаны, позволил им мокрыми тряпками растечься вокруг ног. При этом не торопился прикрыться и совершенно не стеснялся своего вида, даже стоя очень близко к наёмнику. Чан старался быть беспристрастным, но выходило с трудом: скользнув взглядом по стройным ногам, он замер, зацепившись за витиеватые узоры на животе парня. Линии, похожие на татуировки, тянулись к солнечному сплетению, и Чан едва успел остановить свою руку, что сама дёрнулась, желая прикоснуться. Шумно выдохнул, пытаясь обуздать странную тягу к незнакомцу, что всё больше проявлялась рядом. И вновь задался вопросом — откуда же он? Чан поднял глаза выше, встретившись с изучающим взглядом в ответ. Бесхитростным, открытым и любопытным. И внезапно смутился. Подхватил мокрую одежду и, кивнув головой в сторону узкой кровати, вышел во двор. Остервенело отжал несчастные тряпки, пытаясь справиться с наваждением, и развесил за домом. В пристройке-поленнице отобрал сухие дрова, чтобы не дымили, и развёл костёр. Чан вернулся в дом и проверил каждый закуток уже внимательнее, находя небольшой сундук с оставленной одеждой, вероятно припасённой хозяином на случай дождливых дней. Тут же протянул длинную рубаху Ёнбоку и ещё минут десять объяснял, что тому нужно одеться. Наконец-то прикрыв наготу парня, Чан с облегчением выдохнул, а потом зацепился взглядом за чужой ошейник. Тот не выглядел слишком прочным, да к шее прилегал неплотно, и наёмник раздумывал, следовало ли его снять. За ними всё ещё возможна погоня, и не исключено столкновение с другими людьми в принципе, а он слишком бросался в глаза. Решившись, Чан осторожно протянул руку, чтобы нащупать застёжку ошейника. Но едва кончики его пальцев коснулись холодного металла, как Ёнбок болезненно зашипел и отпрыгнул в сторону, хватаясь за горло. А стоило ему после убрать ладони, как Чан заметил покраснение на коже парня, непохожее на простую натёртость. Скорее на ожог. Значит, точно надо было снимать. Но стоило вновь потянуться, как Ёнбок отрицательно покачал головой, выставив руки вперёд. Отголоски боли в чужих глазах и закушенная губа заставили отступить. Чан слышал байки о вещах, обладающих таинственной силой, возможно, ошейник — одна из них? Но он понятия не имел, как с такими вещами обращаться, поэтому лучше не трогать, раз уж парень спокойно носил его до сих пор. Чан перерыл полки, находя засушенное мясо и немного крупы, отыскал котелок и вновь вышел во двор. Их провиант остался в разгромленном лагере, и теперь надо было придумывать, как выжить. Он-то продержится какое-то время без еды, а вот Ёнбок… Интуиция нашептывала, что лучше им к поселениям не приближаться. Хотя их уже и не очень-то спасло от нападения неизвестных тварей, но на открытой местности они были бы совсем как на ладони. Чан вздохнул, снял с огня кашу и вернулся к Ёнбоку.

***

Ночёвка прошла спокойно, а утром они покинули дом, прихватив из него найденный лук со стрелами. И, учитывая, что практически всё оружие наёмника осталось в лагере, это было лучше, чем ничего. Чан поёжился, стоило ему выйти на улицу, а когда обернулся, чтобы поторопить Ёнбока, то застыл, заглядевшись. Парень уже переоделся в свою одежду обратно и сонно потирал глаза, пошатываясь на пороге. И от этого вида в груди Чана шевельнулось что-то трепетное, нежное и давно забытое. Он дал бы Ёнбоку ещё поспать, но им пора продолжить путь. Им всё ещё нужно добраться до столицы. И хотя Ёнбок вчера безропотно шёл следом и не пытался сбежать, Чан не знал, изменилось ли в чужой голове что-то за ночь. Но едва он протянул к парню руку, тот не колеблясь вложил в неё свою ладонь.

***

Они остановились на ночёвку, когда солнечные лучи перестали проникать через листву деревьев. Наёмник развёл костёр и принялся разделывать тушки двух зайцев, которых убил ещё днём. Поджарил обе тушки сразу, одну убрав в сторону. Если им не повезёт так с охотой завтра, то у них будет хоть какая-то еда. Ёнбок расправился со своей порцией быстро, а Чан почувствовал, как его начало стремительно клонить в сон: ночь до этого он не сомкнул глаз, но ему страшно ослабить бдительность. Хотя парень не пытался сбежать от него, послушно держа за руку всё время, пока они шли, и даже спокойно остался на поляне, пока наёмник охотился, неизвестно, как бы он повёл себя ночью. И Чан с удивлением для себя обнаружил, что побег пленника страшен не тем, что он бы тогда не выполнил задание и не получил награду, сколь тем, что пленник сам может не выжить в таких условиях. Такой хрупкий, тоненький… Моргать становилось всё сложнее: веки словно налились свинцом, и на последнем проблеске ускользающего сознания он выдохнул: — Не оставляй меня… Прежде чем Чан окончательно провалился в сон, ему вновь померещился вертикальный зрачок в медовых глазах…

***

Чан проснулся внезапно, резко сев на земле, и встретился с настороженным взглядом. И только тогда позволил себе выдохнуть. Картина перед глазами, где тьма поглощала Ёнбока, а он ничего не мог сделать, оказалась всего лишь до ужаса реалистичным ночным кошмаром. Но Ёнбок здесь. Ёнбок не ушел и сейчас деловито ворошил костёр, сидя напротив. Он цел. Всё в порядке. Когда сердце наконец успокоилось, наёмник поднял взгляд на небо. Занимался рассвет. — Нам нужно двигаться дальше, — Чан сделал пару «шагов» пальцами по ладони, махнув в сторону. Ёнбок внимательно следил за его «объяснениями», а потом кивнул, поднявшись с земли. Отряхнул рубаху, спокойно дожидался, пока Чан скроет все следы их пребывания в этом месте, и вложил в протянутую ладонь свою. …А Чан сжал её чуть крепче, чем до этого, когда они продолжили путь.

***

Место укуса странно зудит, и Чан накрывает его ладонью…

***

Они прошли ещё два дня, прежде чем это произошло. После ужина Чан как обычно жестами показал Ёнбоку, что тот может отдыхать, а сам остался нести ночной дозор. Они ещё ни разу не столкнулись хоть с какой-либо опасностью, но Чана не покидало чувство, что за ними кто-то следил… Пока Ёнбок укладывался на настил из веток и трав, Чан с тревогой наблюдал за ним: весь день парень был бледным и вялым, но при этом постоянно цеплялся за альфу, не желая отпускать даже под предлогом ловли «ужина». Чан беспокоился, как бы тот не заболел. Как лечить и чем сбить жар в глухом лесу — он не имел понятия. Оставаться на месте было опасно, тащить обессиленного пленника — невозможно. Альфа глубоко ушёл в свои рассуждения, даже не заметив, как парень принялся беспокойно крутиться на спальном месте. — Чан! Наёмник перевёл взгляд на Ёнбока и испугался окончательно: тот совсем тяжело дышал и тянул к нему руку. На лбу проступила испарина, щёки покраснели, а взгляд такой умоляющий… И до альфы не сразу дошло, что поляна наполнена, помимо цветочно-древесного аромата, ещё чем-то невероятно сладким. Почти приторным. Тогда Чан осознал, что это совсем не болезнь. Течка. Но… — Чан, — Ёнбок всё ещё тянул к нему руку, практически скуля, и альфа не мог его проигнорировать. Он должен был помочь. Он хотел ему помочь. Это ведь всё ещё входило в понятие «доставить живым»? Впрочем, может, он справится с этим немного иначе? После очередного хныканья Чан пересел ближе и выпустил свой феромон, чтобы облегчить чужую боль. Однако Ёнбоку этого оказалось мало. Он перехватил руку альфы и притянул её к своему лицу. Вжался носом, лизнул ладонь и принялся покусывать пальцы. Чувствовалось, что зубы у омеги очень острые, но он касался ими кожи Чана осторожно. Хоть и нетерпеливо. Вдоволь натеревшись, Ёнбок довольно уркнул и прижал чужую ладонь к своей груди, дав ощутить альфе, как быстро бьётся его сердце, а потом потянул вниз к штанам. И Чан прекрасно понял, чего от него хотят… Он пересел ближе и подрагивающими пальцами развязал завязки на чужом поясе, чтобы после стянуть штаны совсем. Осторожно провёл кончиками пальцев по внутренней части бедра, ловя тихий стон, и накрыл сочащийся член ладонью. Провёл по нему пару раз, слыша довольный выдох. Ёнбок хныкал и извивался, подаваясь навстречу руке бёдрами. Скрёб пальцами по земле и тяжело дышал, постоянно облизывая губы. Чан чувствовал, как нагревалось тело парня, и он впервые видел такую реакцию при течке. И расспросить его не мог. Он продолжил ласкать чужой член, решив внимательнее считывать реакции чужого тела, но очень скоро Ёнбок потянул его руку ниже. К пульсирующей сжимающейся мокрой дырочке, которую требовалось заполнить. Альфа не стал долго раздумывать, тут же погрузив палец внутрь. За что получил ободряющий стон. Расступившиеся стенки позволили добавить ещё один, и он старался двигать ими внутри с осторожностью. А ещё и поглаживал свободной рукой всё, до чего дотягивался, чтобы отвлечь от возможных неприятных ощущений. Но вскоре Ёнбок сам начал двигаться на пальцах активнее, и альфа вновь обхватил чужой член, за пару движений доводя до оргазма. Омега крупно задрожал, сорвавшись на высокий скулёж, пока его семя горячими струями пачкало живот и подставленную ладонь, а потом в миг обмяк, переводя дух. Чан осторожно вынул пальцы из жаркого нутра, стараясь не тревожить чувствительный проход, а после вытер руку о траву, пытаясь прикинуть, через сколько омегу накроет ещё раз. ... и только он об этом задумался, как оказался опрокинутым на спину и прижатым к земле. А пока пытался прийти в себя, Ёнбок оказался сверху, вжавшись носом в запаховую железу, и низко рычал, опасно клацая зубами, когда Чан попытался дёрнуться. Альфа не понимал, откуда в таком парне внезапно столько силы сдерживать его, но факт остаётся фактом: выбраться из-под хрупкого с виду омеги он оказался не в силах. Тот словно стал в три раза тяжелее и раз в пять сильнее. Ёнбок шумно дышал, обдавая жаром кожу, а потом принялся призывно тереться о пах альфы, хныча: — Чан… Намёк был прозрачнее некуда, вот только неплохо было бы выпутаться из штанов… Это, видимо, понял и сам омега, приподнимаясь на Чане: посмотрел в глаза пристально и, словно разглядев там что-то, потянулся к поясу, чтобы освободить набухший член альфы из оков ткани. Сам Чан не понимал, как при такой напряжённой обстановке умудрился возбудиться, но стоило омеге коснуться возбуждения горячими пальцами, как бёдра напряглись в предвкушении. Он помог Ёнбоку приспустить с себя штаны и придержал за талию, когда тот, взяв член Чана в руку, опустился на него. Ладони Чана осторожно поглаживали мягкие бёдра, стремясь успокоить и расслабить парня, пока тот привыкал к ощущениям. Во всех его действиях не было неуверенности или неловкости, но отчётливо чувствовалась лишняя суетливость и неопытность, а значит, торопиться было нельзя. Только притормаживать и направлять. И когда Ёнбок двинул тазом на пробу, с губ обоих сорвался синхронный стон. Омега жмурил глаза, пока пытался подобрать темп, а когда удалось — разогнался моментально, рвано двигаясь и сильно сжимая Чана внутри. Но быстро выдохся, и по недовольному сопению альфа понял, что надо помочь. Он поменял их местами, зависнув над Ёнбоком, и двигался плавно, внимательно следя за эмоциями. Однако очень скоро омега стал активнее подмахивать бёдрами и сердито фыркал, явно недовольный чужой скоростью. А потом вообще укусил весьма болезненно за предплечье. Не разжав зубы даже тогда, когда из груди альфы вырвался предупреждающий рык. Поэтому Чан просто решил дать то, о чём его так настойчиво просили, и ускорился, вколачиваясь в тесное нутро, сцеловывая слёзы с чужих горячих щёк. В губы Ёнбок поцеловал его сам. Неумело, жадно, больно покусывая в процессе. Сталкиваясь зубами и языком. Царапая ногтями спину и сильно сдавливая бока альфы. Через непродолжительное время Чан почувствовал, как тело под ним зашлось мелкой дрожью, и ускорился. Он собирался выйти до начала сцепки, но едва между животами разлилось тёплое семя омеги, как скрещённые на пояснице ноги омеги прижали его ближе, вынудив протолкнуть узел внутрь. И Чан кончил. Долго, обильно. Едва удерживая свой вес над довольно урчащим Ёнбоком. Он встретился с омегой взглядами и не успел удивиться осознанности в чужих глазах, как его больно дёрнули за волосы, заставив открыть шею, и впились острыми зубами в плечо. Вздрогнув всем телом, Чан потерял сознание.

***

Чан ведёт носом, пытаясь уловить хоть каплю того сладковатого аромата, что оставался на Ёнбоке после течки. Бесполезно. Он не почувствовал его тогда, во дворе чиновника, вряд ли почувствует здесь, сквозь каменные стены. Хотя в этом можно видеть и добрый знак. Омегу хотя бы точно не держат в темнице…

***

Проснувшись утром, он обнаружил посапывающего омегу прижатым к своему боку. В горле было сухо, в голове — пусто, и он совершенно не помнил, чем закончилась их сцепка. Прокушенное плечо побаливало, но он не держал на него зла. Если Ёнбоку было надо выпустить свою суть на волю и это облегчило его страдания — значит, так было надо. Он вполне способен это пережить. Чан аккуратно дотронулся до чужого лба, чувствуя, что жар спал, и порадовался: значит, они могут продолжить свой путь. Если он правильно помнил карту, то осталось не более двух дней пути. Касание разбудило Ёнбока, и тот, открыв свои глаза, теперь настороженно разглядывал альфу. Но не пытался отодвинуться. Чан слабо улыбнулся. — Нам пора идти.

***

Всё время, пока они шли, Чан размышлял. Укус альфа обработал, но плечо всё равно неприятно ныло. И, видимо, Ёнбок испытывал чувство вины за это, потому что, когда они остановились у ручья, чтобы попить и умыться, стоило наёмнику сбросить рубаху, как омега потянулся к его плечу и даже пытался его зализать, пользуясь тем, что альфа застыл от внезапной инициативы, но Чан успел его остановить. Ёнбок явно был раздосадован, но перечить не стал. Только смотрел на альфу с тревогой в глазах. Но ничего страшного. Чан переживал и не такие раны. И вообще, конечно, он слышал, что есть страны, где во время свадьбы омеги и альфы обмениваются такими укусами, как символами клятвы и принадлежности друг другу, но не думал, что в их случае это будет проблемой. Чан ведь не оставил на Ёнбоке своей. И их свадьбы в принципе такого не предполагали. Проблемой мог стать узел, но… вряд ли у них получилось зачать в такой обстановке. Сам Ёнбок всю дорогу сжимал его руку чуть крепче, словно боялся отпустить, и пытался заглянуть в глаза, но Чан отворачивался. Выдержать чужой взгляд было сложно. Уж слишком личным начинал внутри отзываться вид хрупкого паренька. (К удивлению Чана, утром Ёнбок не продемонстрировал ни своей силы, ни тяжести веса, когда он подхватил юношу на руки, переходя очередной ручей вброд. Альфа пришёл к выводу, что его тело просто откликнулось на чужой запах, который, к слову, наутро остался, но был уже едва уловим, подчиняясь чужой воле. И хотя у Чана уже был опыт с омегами, такого он ещё ни разу не встречал.) Однако, когда вечером, едва они устроились на ночёвку, Ёнбок уселся рядом, а не как обычно по другую сторону костра — он не возражал. И когда омега, засыпая, уткнулся носом в его ладонь — тоже. И даже после сам себе позволил невесомо гладить омегу по голове, перебирая в пальцах чужие волосы. И вздрогнул от тихого выдоха. — Чан…

***

Они вошли в город под вечер на следующий день, хотя вполне могли управиться с расстоянием до обеда. Чан корит себя за то, что сознательно растянул время, но не мог ничего с собой поделать: мысль о скорейшем расставании отзывалась в груди ноющей болью. И как он ни пытался прогнать из головы «неправильные» мысли, ему не удалось. ...сложнее всего пришлось с мыслью о том, что он ничего не сможет Ёнбоку дать. Привыкший к кочевой жизни, не имеющий дома, куда бы он мог вернуться — он не сможет обеспечить ему никакой стабильности при своём заработке. И ведь, только выполнив это задание, он необходимую бы сумму на дом получил… А тем более он не смог бы нигде осесть без последствий, потому что внешность омеги уж слишком выделялась в их краях. Вернуть его было лучшим исходом. Слова нанимателя о том, что парень важен, немного успокаивали: если омегу ждали — то наверняка дальше будут оберегать. Даже в гареме была лучшая участь, чем с наёмником… У ворот он протягивает стражнику печать, которую дал ему наниматель перед началом задания (такие раздали каждому), и она чудом не выскользнула из внутреннего кармана при их прыжке в воду. А дальнейшее помнил уже смутно: их проводили к какому-то богатому дому, где их встретил человек, который первым делом подошёл к Ёнбоку и осмотрел со всех сторон. А потом беспардонно развязал и задрал рубаху, разглядывая татуировки на теле. Внутри наёмника от этого жеста поднялась волна раздражения, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не натворить глупостей. А омега скалился и шипел, но на него не обращали внимания, лишь довольно кивнув страже, которая тут же оттеснила наёмника от Ёнбока. А потом и вовсе увела куда-то в глубь двора, и Чан не мог перестать смотреть на омегу до тех пор, пока он совсем не скрылся из виду. И уверен, что обречённость в чужих глазах будет преследовать его ещё долго во снах… Альфа пересказал всё, что с ними произошло (опустив ночь с течкой), и почему их только двое, но какой-то заинтересованности в глазах мужчины, осматривавшего омегу, он не заметил. Как и удивления от нападения. Тот, казалось, только и ждал, чтобы наёмник уже завершил рассказ, а после выдал кошелёк с золотом и выпроводил со двора. А уже за воротами он сумел оценить свою награду: оплата была щедрой, но Чан был уверен, что этого всё равно недостаточно, чтобы перебить чувство тоски, которое разъедало его душу, стоило ему отпустить ладонь омеги. Он последний раз бросил взгляд на богатый дом и решил направиться на постоялый двор. Нестерпимо хотелось напиться. И забыться.

***

Чан не смыкает глаз всю ночь, наблюдая в окошко под потолком, как меняет небо свой цвет с рассветом. Вновь и вновь прокручивает в голове события последних дней, вспоминая каждое случайное действие или касание, и всё равно не видит причины, за что его могли схватить. Он же доставил омегу в целости и сохранности. Разве что… Узел? Но разве можно определить беременность так рано? Мысль о том, что пленник мог понести, разжигает в груди тревогу, граничащую с паникой. Что с омегой? Как он? Что его ожидает? Голос в голове нашептывает, что Ёнбока везли как пленника, и даже если в гарем — то о беременности бы беспокоились в последнюю очередь. Тогда в чём причина заточения альфы? Дверь камеры распахивается, являя на пороге двух крепких и хмурых стражников, которые вчера волокли его с постоялого двора. — На выход. Чан слушается: прекрасно помнит, что с ним сделали за попытки сопротивления. Даже если вчера в нём был алкоголь, то по трезвости вариант с побегом выглядит ещё печальнее. Вопреки ожиданиям, его ведут не на центральную площадь, где обычно проводят казни, а куда-то в глубь роскошного сада за домом. И он снова пытается хоть что-то разглядеть в окнах, получая за это болезненный тычок под рёбра. — Пошевеливайся, давай! На поляне уже стоит вчерашний мужчина, что отдал ему награду, и новый персонаж, в котором альфа по просторным одеждам опознаёт жреца храма. Чан думает, что это странно — обычно приговорённых к смерти в последний путь не провожают… Так зачем он здесь? И ответ он получает довольно быстро, когда жрец подходит ближе, а Чана вновь дёргают за рубаху, открывая плечо. Жрец хмурится, осматривая место укуса, тычет пальцами и бормочет под нос, а альфа стискивает зубы, чувствуя, как плечо начинает неприятно гореть, словно к нему приложили раскалённое железо. — Это оно, — сановник наконец заканчивает осмотр, отходя обратно к заказчику. — Его смерть сломает связь. И омега станет полностью вашим… Чан не понимает и половины сказанного, цепляясь только за обрывок разговора, касающийся омеги. Значит, тот жив? Но про какую связь они говорят? Да, альфа привязался, но сам Ёнбок не мог быть ограничен им. Чан даже лишний раз не трогал омегу, кроме той ночи. — У нас нет никакой связи, — непонимающе произносит Чан, обращая на себя внимание. — Я не кусал его. — Тебе и не надо, — пожимает плечами заказчик и кивает воинам. Чана толкают в спину, заставив рухнуть на землю. — Этого, — он тычет пальцем в оголённое плечо, — уже достаточно. Надо было его притащить сюда, этого мелкого гадёныша, чтобы сразу показать, что бывает за непослушание. Заодно бы полюбовался, что он своей выходкой натворил. Чан всё ещё не понимает, о чём речь, но желание защитить Ёнбока вспыхивает в груди с новой силой. — Не трогайте его! Он ни в чём не виноват! Грубый тычок в спину, и Чан едва успевает выставить руки, чтобы не пропахать лицом землю. Но подняться назад уже не может: холодное лезвие у шеи напомнило его положение, заставляя яростно скрести землю пальцами. Заказчик присаживается перед ним на корточки и грубо дёргает за подбородок, заставляя поднять на себя глаза. — Думаешь? А как же твоя смерть? — Я не думаю, что он этого желал, — цедит сквозь зубы Чан. — Это ваша прихоть. Хотя на мгновение в голове действительно проскальзывает мысль: мог ли омега и правда рассчитывать на такой исход? Он же явно ненавидел своих охранников, так чем Чан, который его доставил до двора, был лучше? Однако последний взгляд, который он бросил на альфу, полный невысказанной печали и тоски, его беспокойство об укусе и то, что омега засыпал всегда рядом, уткнувшись носом в ладонь Чана, — всё это говорило об обратном: Ёнбок совершенно не думал о мести. Должен был бы, но не думал. — О, нет, — мужчина больно давит на щёки альфы пальцами. — Это всецело его вина. Он должен был просто заслужить мне расположение короля, став ценным подарком. Но решил воспротивиться и окропить свой путь кровью, — кривит губы, хмыкая. — И в данном случае твоей. Хотя, конечно, на этом месте мог быть кто угодно. И это бы ничего не изменило. Он просчитался. Рана на плече начинает болеть сильнее. Чан понимает, что в словах мужчины есть доля правды, но от этого не легче. Их процессия вообще могла бы не попасть под нападение, и тогда бы он просто отдал пленника, даже не узнав имени. Мучился бы он так теперь? Давился бы собственной беспомощностью и страхом за жизнь Ёнбока? Хоть заказчик говорит уверенно, картинка в голове не складывается: если омега всё равно должен был стать подарком для короля, почему они так цепляются за укус Чана? Может ли быть, что за «подарком» стоит что-то ещё? Чан бросает наугад: — Думаешь? Меня-то он хотя бы выбрал сам. — Ублюдок! — Хлёсткая пощёчина обжигает щёку, заставив голову Чана дёрнуться. — Ты ничего не понимаешь! И ничего не знаешь, иначе вас здесь бы не было! — Мужчина дёргает альфу за волосы, устанавливая зрительный контакт. Кривит губы. — Он всего лишь выбирал между собственной смертью и твоей. И просчитался, — отступает на два шага назад, протягивая руку охранникам, в которую вкладывают меч. — Я убью тебя и оставлю его жить с этим чувством. Сам отнесу ему твою голову. Хочу видеть, как он сломается. И Чан почему-то верит его словам. Ёнбок действительно сломается. Мужчина замахивается. Чан в последний раз прикрывает глаза, пытаясь смириться. Но вместо пустоты перед ним возникает единственный, невыносимо яркий образ: светлые волосы на ветру и глаза цвета мёда. С губ срывается тихое: — Ёнбок… И в ту же секунду над поляной раздаётся громкий рык, а с неба пикирует крупная тень. Заказчик отшатывается, роняя меч, а охранников монстр сносит ударом хвоста. Чан находится в ступоре, разглядывая «спасителя», которым оказывается одна из тех тварей, что погубила их караван. Но в этот раз на него не нападают: чудовище скалится в сторону заказчика, угрожающе рыча, пока прикрывает собственным крылом оцепеневшего альфу. У монстра серебряная чешуя, огромная зубастая пасть и мощные лапы. А ещё рисунок по всему телу, точь-в-точь как узоры, что он видел на животе у омеги. Безумная догадка озаряет сознание. — Ёнбок? Спрашивает, не рассчитывая на ответ, но чудовище поворачивает к нему свою морду, и наёмник сталкивается с таким знакомым цветом глаз. И вертикальным зрачком. Который больше не кажется. — Убейте наёмника! Скорее! Они не должны сбежать! Визгливый крик заказчика прерывает оцепенение. Чан резко поднимается на ноги, начиная озираться в поисках лазейки, чтобы покинуть сад, как в голове раздаётся: «Забирайся на меня! Скорее!» И он, наверное, всё-таки умер или окончательно сошёл с ума, потому что тут же выполняет сказанное: забирается на спину чудовища и прижимается к шее. «Держись крепче!» Монстр низко рычит и напоследок одним мощным взмахом хвоста сметает поднявшуюся было охрану и самого заказчика. А после, оттолкнувшись, взмывает в небо.

***

«Продержись ещё немного. Скоро мы будем в безопасности». Голос в голове всё ещё пугает Чана, но сверзиться с высоты, на которой они летят, намного страшнее. В слова о безопасности тоже верится с трудом — он помнит убитых такими же монстрами в разрушенном лагере, — но выбора у него особо нет. «Я не собираюсь тебя убивать». В ответ альфа может лишь нервно хмыкнуть. Он едва не сваливается с чужой шеи, когда монстр начинает снижаться. Под ними плотное полотно леса с единственным проблеском вокруг небольшого озера. Чан крутит головой, пытаясь сообразить, в какой они стороне и как далеко от столицы, но у него плохо получается. Остаётся только поверить чудовищу на слово. Хотя имеет ли его жизнь теперь значение? Разве что на обед… Чан трясёт головой, отгоняя плохие мысли. Вопреки переживаниям, чудовище приземляется мягко и спокойно дожидается, пока Чан спустится с него, а после, отойдя на пару метров назад, поднимается на задние лапы и оборачивается Ёнбоком, уменьшаясь до человеческих размеров. Чем заставляет альфу от неожиданности приземлиться на задницу. Наёмник таращит глаза, когда после всего произошедшего перед ним предстаёт обнажённый, хрупкий омега. С теми же татуировками на животе, с серебряными волосами и пронзительными янтарными глазами с вертикальным зрачком. И теперь Чану это уже не кажется. — Кто ты? — выходит хрипло от долгого молчания и страха, что ледяными оковами сдавливает горло. Чан никогда не видел никого подобного и понятия не имеет, как сейчас реагировать. У него невыигрышное положение: без оружия и вдали от людских поселений, даже если его не убьёт монстр, то растерзают дикие звери. Ёнбок изучающе разглядывает его с минуту, а потом отвечает внезапно на их языке: — Дракон, — медленно произносит, словно пробуя слово на языке. — Так звать нас люди. — Так ты понимаешь нас? — брови Чана ползут вверх. Раньше омега только звал его по имени, но сейчас составляет слова в предложения, хоть выходит и не очень хорошо. Получается, он молчал для своей безопасности? Не мог же он за пару часов обучиться… — Теперь понимать. Почти. — Ёнбок спокойно пожимает плечами. — Мысли быстро. Говорить сложно. Не всё мочь объяснить. — Но откуда?.. Омега кивает на плечо Чана. — Укус, — прикладывает ладонь к своей груди. — Связь. — Связь? — Чан снова слышит это слово, но всё ещё не понимает сути. — Связь, — подтверждает Ёнбок. Задумывается, видя чужие нахмуренные брови. — Ты мой. Власть. — Ты мной владеешь? Дракон тоже хмурится. — Нет. Не так. Я дать тебе власть. Ты контроль меня. — Не понимаю, — Чан трёт виски. — Укус дал мне власть над тобой? — Омега кивает головой. — Если ты позвать — я прийти. Спасти, помочь и быть рядом. Доверие. Ёнбок произносит это как само собой разумеющееся, и Чан не удерживается от истеричного смешка. — Почему? — Я решить, что так лучше. Когда я впервые увидеть тебя. Я почувствовать тут, — Ёнбок вновь прикладывает ладонь к груди. — Потом наблюдать и думать. Я видеть — ты другой. Ты переживать и заботиться обо мне, а они хотеть подчинить. Но не мочь сделать ритуал. Потому что я сделать раньше, — вновь кивает на плечо Чана. — Я думать, что ты уйти. Тогда бы меня просто убить. Но тебя поймать. Чан вздрагивает от того, с каким равнодушием произносит дракон слова о собственной смерти. — Но если ты мог стать драконом всё это время, то почему просто не обернулся и не улетел? — Не мог оставить. И не мог стать. Ограничение, — омега показывает на свою шею, и Чан видит, что ошейника больше нет. — Если кто-то пытаться снять ограничение, ошейник делать больно. Они сами снять ограничение. Альфа кивает, припоминая ситуацию в лесу и испуганно выставленные вперёд руки, стоило ему потянуться к ошейнику. — Тогда после снятия? Ёнбок вздыхает. — Не мочь. Ты не завершить ритуал, и я не мочь стать дракон. — Завершить ритуал? — Да. Позвать по имени. Нуждаться во мне. Тогда я откликнуться, как дракон, и силы вернуться. Чан замер, наконец понимая: ведь он и правда после того, как Ёнбок его укусил, ни разу не звал его по имени. Только перед смертью. Картинка криво-косо, но складывается. Но… — Это ведь ты говорил в моей голове? Почему тогда не рассказал так? — Ты не звать, — омега устало вздыхает и смотрит на наёмника, как на неразумного ребёнка. — Не завершить ритуал. — Да откуда мне было знать? — Раньше люди знать, — пожимает плечами дракон. — Но потом забыть. Была война, и драконы больше не общаться с людьми. Уйти далеко. Скрываться. Он, — дракон махнул рукой в сторону, где, вероятно, была столица, — показать мне старые книги. Оттуда он узнать про ритуал. Он хотеть держать меня на цепи. Чтобы я слушаться. Но я слушаться тебя, и поэтому он хотеть убить. Чтобы метка ослабнуть и не завершить ритуал. Чан трёт лицо ладонями. Причина его казни объяснена доходчиво. И чиновник сам промедлил с убийством, вероятно, решив, что наёмник не догадается. Так-то он, конечно, и не догадался, просто… Просто мысли об омеге не выходили у него из головы. Больше думать было не о ком. Но одна мысль не давала Чану покоя. — Ты сказал, что думал, что я ушёл. Хотел, чтобы убили тебя. Почему? — Нельзя показать, где мы жить, но мы не идти против того, с кем установить связь. Поэтому я отдать власть тебе. Если мы не установить связь, то укус — просто укус. — Получается, что после ритуала связь не разорвать? — Разорвать, — омега пожимает плечами. — Если убить. Смерть разрушает связь. — А что потом? — Дракон установить новую связь. Если хочет. Или принудят. Но так давно не было, — омега нервно покусывает губу. — Это больно — разорвать связь. Чан трёт подбородок. Умирать после того как избежал казни не хочется. Причинять боль Ёнбоку — тоже. — Значит, я связан с тобой, пока не умру? Омега кивает. — И что дальше? — Чан поднимает взгляд на Ёнбока, что подошёл чуть ближе и по-прежнему не стесняется своей наготы. Хотя она и Чана-то беспокоит сейчас в последнюю очередь. — Я должен всё время быть рядом? — Быть не обязательно, но… — омега покусывает губу. — Связь будет звать меня. Если ты быть в опасности. И я откликнуться. Если не откликнуться — больно. И тебе, и мне. Наёмник задумывается: скорее всего, за ними могли уже отправить погоню, а значит, оставаться в этой стране не вариант. Но будет ли покой в другой? Да и сможет ли он теперь нормально жить, если будет чувствовать боль? Наёмником уже точно денег не заработать. Да и в город не вернуться, чтобы награду забрать. Осталось ли в этом мире хоть где-нибудь для него место? Наёмник вздрагивает, когда его волос касается чужая ладонь: он так сильно ушёл в свои мысли, что не заметил, как Ёнбок, почувствовав чужие терзания, подошёл вплотную. Омега выпускает свой феромон, пытаясь успокоить, и Чан благодарен ему. Втягивает носом сладковатый запах и понимает, что скучал по нему. И по самому Ёнбоку. А ещё ему всё ещё странно, что бывший пленник проявляет к нему столько сострадания, и, кажется, только он у наёмника теперь и остался. А вот у Ёнбока… Чан решается задать вопрос: — Ты сказал, что драконы скрылись, — омега согласно уркает, продолжая ласково перебирать волосы альфы. — А кто те драконы, что напали на нас?.. — Братья. Пришли спасти. Чан устало выдыхает. Получается, тогда он собственными руками отобрал у омеги шанс на побег. С другой стороны, если есть драконы, которые пришли за ним… — И ты живёшь с ними? — Да, — кивает омега. — Поселение. Далеко лететь. — И там много таких как вы? Омега задумывается. — Десять гнёзд. А через горы немного больше. Мы уйти туда, как я вернуться. Оставаться нельзя. Чан прикрывает глаза: ему всё ещё сложно во всё это поверить. Но ему и в Ёнбока сложно поверить, однако он стоит перед ним. А если нападавших вспомнить, то теперь ещё и страшно. И как быть?.. Ёнбок укладывает на щеку альфы свою ладонь, заставляя поднять взгляд. — Ты пойти со мной? У нас есть люди. Два. Они остаться, когда мы их спасти в горах. Жить с нами. Охотиться. Есть. Ходить в города иногда. — Твои братья не обрадуются мне, когда узнают, кто увёл тебя из-под их носа, — нервно смеётся Чан. — И подверг опасности потом. — Не переживать, — омега качает головой. — Ошейник блокировать силы, но они всё равно найти нас потом. Приходить, когда я укусить тебя. Услышать про моё решение, ругаться на меня, но смириться. Каждый знать, что нельзя говорить, где мы. Но в итоге ты спасать меня. Хоть даже не понимать этого. Ты думать обо мне без злости, хотеть быть рядом, я чувствовать это. Поэтому никто не тронуть тебя. Я буду защищать. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным… — Не обязанный, — омега качает головой, прикладывая руку к своей груди. — Чувствовать. Я сделать так, потому что выбрать тебя. Они принять его. Чан смотрит на дракона, видя в его глазах твёрдость и абсолютную уверенность в собственных словах. И тепло, которое тот не должен к альфе чувствовать. А ещё благодарность и капельку надежды. И в целом… что его держит здесь? И как сказал омега — он действительно хочет быть рядом. — Я пойду с тобой, — Чан накрывает чужую ладонь на щеке своею, прижимаясь сильнее. Маленькие пальчики вздрагивают в ответ. — Но как мы доберёмся? — Я донести, — Ёнбок улыбается. Искренне и очень солнечно, заставив сердце альфы ускорить свой ритм. И хотя Чану всё ещё немного страшно перед будущим, он чувствует что поступает правильно. Его место рядом с Ёнбоком. Он нехотя отпускает чужую ладонь, и омега делает пару шагов назад, а Чан воочию видит, как Ёнбок превращается в дракона. Как вытягиваются суставы и прорезаются крылья. Как тело покрывается серебристой чешуёй, а на макушке появляются маленькие аккуратные рожки. Как глаза меняют разрез, становясь ярче… Альфа подходит ближе, осторожно проводя пальцами по тёплому боку, с трепетом касается крыла и гладит кончик хвоста. И готов рассмотреть каждую чешуйку, но его нетерпеливо бодают мордой в плечо. «Забирайся. Чем быстрее отправимся, тем быстрее окажемся дома. Я сделаю всё, чтобы ты не пожалел, что согласился.» — Я не пожалею, — Чан усаживается на спину дракона, прижимаясь к крепкой шее. Проводит — Ты — мой выбор. Давай вернёмся домой.