Любовь на троих — но без хэппи‑энда.

      Поздний вечер. Комната Леона сдержанная, почти казарменная: письменный стол у окна, сейф в углу, на стенах ни картин, ни личных вещей. За стеклом чернильная тьма и редкие огни сада. В воздухе пахнет бумагой, кофе и едва уловимо дождём, просочившимся сквозь неплотно прикрытое окно.       Леон сидел за столом, перебирал документы. Движения механические: лист сюда, лист туда. Взгляд скользит по строчкам, но мысли где‑то в Испании, в той деревне, где стены дышали тьмой, а каждый шаг мог стать последним. Он трёт переносицу. Шепчет себе под нос: — Хватит. Сосредоточься.       Дверь открывается без стука. Леон не поднимает глаз, узнаёт её по запаху: дорогие духи с горьковатой ноткой, как у недозрелых апельсинов. — Опять копаешься в бумажках? — голос Ады мягкий, но с металлическим отблеском. Он наконец смотрит на неё. Она стоит в проёме, силуэт очерчен светом из коридора. Чёрное платье облегает фигуру, как вторая кожа. — Что тебе нужно, Ада? — Она неспешно подходит, касается края стола, проводит пальцем по стопке бумаг. — Ты знаешь. — Молчание. Только тиканье часов на стене, размеренное, безжалостное. — Ты же любишь эту девчонку, — Ада говорит это без намёка на вопрос. Утверждение. Леон сжимает ручку. — Нет. — Тогда почему ты здесь? — она наклоняется к нему, так, что её волосы касаются его плеча. — Почему не уехал? Не спрятался где‑нибудь в глуши, как обычно делают те, кто боится чувствовать? — Я не боюсь. — Боишься. — Она улыбается, но глаза холодные, как лезвие. — Боишься, что если позволишь себе хоть каплю тепла, всё рухнет. Опять. — Он встаёт, отворачивается к окну. — Это не твоё дело.       Эшли стояла в коридоре. Она хотела постучать, но услышала голоса и замерла. Дверь приоткрыта на ладонь, и ей видно: спину Леона у окна, Аду, которая медленно обходит стол, приближаясь к нему, руку Ады, лёгшую на плечо Леона.       Её сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно в тишине. Она делает шаг назад, но паркет предательски скрипит. Никто не оборачивается. Ада поворачивается Леона к себе. Её пальцы скользят по его шее, задерживаются на подбородке. — Давай проверим, — шепчет она. И целует.       Это не робкое прикосновение, это вызов. Её губы жадные, требовательные, будто хотят вырвать из него признание, которого он не даст. Леон сначала не отвечает стоит, напряжённый, как струна. Но через секунду его руки сами тянутся к ней, сжимают талию. Поцелуй становится глубже, отчаяннее.       Эшли видит всё: как Ада запрокидывает голову, открывая шею, как Леон проводит пальцами по её волосам, как их тени на стене сливаются в одну, странную, изломанную фигуру.       В глазах Эшли слёзы. Они катятся по щекам, но она не чувствует их. Только холод в груди, как будто кто‑то вынул оттуда что‑то важное и оставил пустоту. Она отступает. Шаг. Ещё шаг. Дверь закрывается с тихим щелчком.       Леон отрывается от Ады. Его дыхание сбито, взгляд растерянный. Он смотрит на свои руки, будто они совершили что‑то, чего он не хотел. — Довольна? — хрипло спрашивает он. Ада улыбается, но в её глазах тень разочарования. — Не совсем. Ты всё ещё думаешь о ней. — Леон отшагивает от неё. — Уходи. — Как скажешь. — Она поправляет платье, бросает на него последний взгляд. — Но ты знаешь, где правда. — Дверь закрывается с тихим щелчком. Леон подходит к окну, упирается ладонями в раму. В стекле, его отражение: лицо бледное, губы всё ещё горят от поцелуя. Шепчет: — Чёрт…       Потом резко поворачивается, хватает со стола пузырёк с антидотом, сжимает его в кулаке. Эшли бежит. Не разбирая дороги, мимо портретов, мимо ваз с цветами. В голове только звук их поцелуя, тихий, влажный, страшный.       Запирается в своей комнате. Падает на кровать, зажимает рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы текут, капают на одеяло, оставляя тёмные пятна. Открывает дневник. Рука дрожит, чернила растекаются.       «Он целовал её. Страстно. Как я никогда не смогу. И он не остановил её. Значит, это правда: я для него просто ребёнок. Просто работа. А она… она знает, как заставить его чувствовать».       Эшли закрывает дневник. Сидит в темноте, пока за окном не гаснут последние огни. Утро пробивалось сквозь плотные шторы бледными полосками, но Эшли не замечала света. Она лежала в постели, свернувшись под одеялом, словно пытаясь укрыться не от холода, а от самого мира. В комнате царил полумрак, такой же серый и безрадостный, как её мысли. Она протянула руку к прикроватной тумбочке, нащупала дневник и притянула его к себе. Обложка была чуть влажной, вчерашние слёзы оставили на ней размытые пятна. Эшли открыла чистую страницу, взяла ручку. Пальцы дрожали, чернила ложились неровно, будто сами слова сопротивлялись тому, чтобы быть записанными.       Запись в дневнике. «9:17 утра. Я не хочу вставать. Не хочу открывать глаза. Не хочу дышать. Всё кажется таким…неправильным. Как будто кто‑то взял мой мир, перевернул его вверх дном и ушёл, оставив меня разбираться с осколками.       Леон… Даже думать о нём больно. Вчера я видела то, что не должна была видеть. То, что разбило что‑то внутри меня тихо, без звука, но окончательно.       Он целовал её. Не меня. И самое страшное, он не остановил её сразу. Он ответил. На секунду, на миг, но ответил. А я стояла за дверью и чувствовала, как моё сердце превращается в лёд.       Почему я всё ещё надеюсь? Почему продолжаю писать эти строки, будто кто‑то их прочитает и скажет: „Всё будет хорошо“?       Нет. Ничего не будет хорошо. Я думала, что если я буду достаточно сильной, достаточно смелой, он увидит меня. Настоящую. Но я для него, просто задание. Просто дочь президента, которую нужно охранять. А она… она знает, как заставить его чувствовать.       Сегодня я останусь здесь. Под этим одеялом. В этой темноте. Я не хочу видеть солнце. Не хочу слышать голоса. Не хочу чувствовать ничего. Может, если я замру достаточно надолго, всё это исчезнет. Или я».       Эшли отложила ручку. Страница перед ней была испещрена кляксами, чернила смешивались со слезами, которые капали с подбородка. Она не пыталась их вытереть. Не было сил.       Она откинула дневник в сторону, зарылась лицом в подушку. Тело содрогалось от беззвучных рыданий таких горьких, что каждый вдох давался с трудом, будто воздух был пропитан свинцом. Она кусала край подушки, чтобы не закричать, но звуки всё равно прорывались тихие, надломленные всхлипы, которые эхом отдавались в пустой комнате.       Мысли крутились в голове, как острые осколки: «Он не любит меня». «Она всегда будет между нами». «Я никому не нужна».       Она подтянула колени к груди, обхватила себя руками, словно пытаясь удержать то, что оставалось от её души. Одеяло служило укрытием не от холода, а от реальности. Здесь, в этом маленьком коконе, она могла притвориться, что её нет. Что она исчезла.       За окном щебетали птицы, где‑то вдалеке слышались голоса слуг, но для Эшли всё это было чужим. Нереальным. Её мир сузился до размеров комнаты, до размеров её горя.       Время текло медленно, тягуче, как смола. Она не знала, сколько пролежала так, может, час, может, больше. Слёзы иссякли, оставив после себя лишь жжение в глазах и тяжесть в груди.       Наконец, она подняла голову. Взгляд упал на дневник, на размытые чернила. Она протянула руку, провела пальцами по строкам, будто пытаясь стереть написанное. Но слова оставались жёсткие, правдивые. — Я не могу… — прошептала она. — Не могу больше.       Но знала: завтра ей придётся встать. Завтра ей придётся выйти из этой комнаты. Завтра она снова увидит Леона. И это будет ещё больнее.       Леон шёл по коридору, шаги глухо отдавались в тишине. Он направлялся к комнате Эшли, по привычке, выработанной за недели охраны. Нужно было убедиться, что она в порядке. Что ничего не случилось.       Он остановился перед её дверью. Рука замерла в воздухе, он уже собирался постучать, но вдруг замер, прислушался. Из‑за двери доносились тихие, прерывистые всхлипы. Сердце ёкнуло. Леон постучал, сначала сдержанно, потом чуть громче: — Эшли? Ты в порядке? — Тишина. Только едва уловимое движение за дверью, будто кто‑то резко втянул воздух, пытаясь сдержать рыдание. — Кто? — её голос звучал глухо, словно она прижимала ладонь к губам. — Это я, — ответил он, стараясь, чтобы тон остался ровным. — Леон. Можно войти? — Уходи. — Коротко. Твёрдо. Как удар. Он сжал кулаки, потом разжал. Прислонился к двери плечом, будто это могло помочь услышать её лучше. — Эшли, открой. Я просто хочу поговорить. — Молчание. Потом, снова всхлип. На этот раз громче. Она не справлялась. — Пожалуйста, — повторил он тише. — Я не уйду, пока ты не скажешь, что всё нормально.       Она не ответила. Только заплакала сильнее, беззвучно, сдавленно, но он слышал. Каждый всхлип будто царапал изнутри. Леон закрыл глаза, прижался лбом к прохладному дереву. — Я знаю, что ты плачешь. И знаю, что не просто так. Позволь мне помочь. — Снова тишина. Потом шёпот: — Ты не можешь помочь. — Его пальцы сжались на дверной ручке. Хотелось рвануть её, ворваться внутрь, обнять, сказать что‑то, что уберёт эту боль. Но он не смел. Не без её разрешения. — Тогда просто позволь мне быть рядом, — сказал он, голос чуть дрогнул. — Даже если ты не хочешь говорить. Даже если просто посидим в тишине.       Она молчала долго. Так долго, что он уже подумал она ушла вглубь комнаты, спряталась под одеяло, как делала в детстве, когда боялась грозы. Но потом тихий скрип. Шаги. И наконец: — …Открой сама.       Он замер. Потом медленно повернул ручку, толкнул дверь. Комната утопала в полумраке, шторы задёрнуты, только узкая полоска света пробивалась сквозь щель. На кровати, свернувшись в комок, лежала Эшли. Одеяло почти полностью скрывало её, но плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.       Леон шагнул внутрь, осторожно закрыл за собой дверь. Сделал два шага к кровати, остановился. — Эшли…       Она не повернулась. Только сжала край одеяла крепче, будто пыталась укрыться не от холода, а от всего мира. Он сел на край постели, не слишком близко, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы она знала: он здесь. — Расскажи мне, — попросил он тихо. — Пожалуйста.       Она всхлипнула, потом наконец повернулась. Лицо опухшее, глаза красные, волосы спутались. Но в этом взгляде, не злость, не обида. Только усталость. И боль. — Я видела, — прошептала она. — Вчера. Тебя и её. — Его сердце пропустило удар. — Эшли… — Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Не объясняй. Я всё поняла.       Слеза скатилась по её щеке. Она не стала её вытирать, просто лежала, смотрела на него, и в этом взгляде было что‑то новое. Что‑то сломанное.       Леон медленно протянул руку, не к ней, а просто положил ладонь рядом, на одеяло. Как знак: он здесь. Он слушает. — Мне больно, — сказала она наконец. — И я не знаю, что делать. — Он кивнул. Сглотнул. — Знаю.       Они сидели в тишине. Дождь за окном начал накрапывать, стуча по стеклу, как будто пытался достучаться. Эшли закрыла глаза. Её дыхание стало ровнее, то ли она пыталась успокоиться, то ли просто устала плакать. Леон не убирал руку. Просто ждал. Потому что иногда молчание, это тоже разговор.