Сегодня к тебе в гости?

Солнечный луч поймал в свою ловушку кружащуюся пыль над школьной партой. Урок истории тянулся бесконечно, голос учителя был монотонным гулом. Ёсики, уткнувшись в учебник, старался не смотреть в сторону окна, где за двумя партами от него сидел Хикару. Его белые волосы, казалось, светились изнутри, притягивая взгляд, как магнит. Внезапно на раскрытую страницу учебника приземлился маленький, аккуратно сложенный бумажный самолетик. Сердце Ёсики ёкнуло. Он украдкой посмотрел на Хикару. Тот, не поворачивая головы, подмигнул ему, уголки его губ дрогнули в едва заметной, но такой знакомой улыбке. Дрожащими пальцами Ёсики развернул записку. Коротко, размашистым почерком, было написано: «Скучно. Твоя шея красиво смотрится, когда ты так сосредоточен. Краснеешь?» Ёсики почувствовал, как жар разливается по его щекам. Он действительно покраснел. Он кинул взгляд на Хикару, который уже делал вид, что внимательно конспектирует. Ёсики быстро начеркал на обрывке тетрадного листа: «Перестань. Увидят» и, дождавшись, когда учитель отвернётся к доске, перебросил записку обратно. Ответ прилетел почти мгновенно, на этот раз это был просто скомканный шарик: «Не боюсь. Сегодня к тебе в гости зайду. Хорошо?» Ёсики даже не стал писать ответ. Он просто кивнул, едва заметно, и увидел, как улыбка на лице Хикару стала шире, ослепительной и чуть хищной. После того случая в горах Хикару стал другим, но его интерес к Ёсики только усилился, превратившись из дружеской привязанности в нечто более настойчивое, темное и до дрожи желанное. Ёсики, годами хранивший свои чувства в глухой крепости, оказался не готов к такому штурму. И он сдавался, с наслаждением и ужасом. Он провёл остаток урока в лихорадочном ожидании, его ум уже рисовал картины того, что может случиться сегодня. Прикосновения. Тихий шепот в полумраке его комнаты. Возможно, нечто большее. От этих мыслей по телу бежали мурашки.

---

Дверь в комнату Ёсики с тихим, но окончательным щелчком захлопнулась, будто запечатав их в отдельной, душной реальности. В следующее мгновение спина парня с глухим стуком прижалась к стене. Воздух с шипением вырвался из его легких, но шанса вдохнуть снова ему не дали. Хикару набросился на него не с поцелуем, а с захватом. Его губы впились в губы Ёсики с животной яростью, это было поглощение. Он не целовал — он пожирал, исследуя новую для себя территорию голода. Его язык, грубый и требовательный, провёл по сомкнутым зубам, настаивая на входе. Ёсики, сражённый этим напором, издал глухой, поражённый стон и поддался, позволив влажному, горячему вторжению заполнить себя. Хикару впитывал его дыхание, его тихий, знакомый запах мыла и хлопка, заставляя того задыхаться не от нехватки воздуха, а от самого натиска, от сокрушительной близости. Весь мир сузился до стука собственной крови в висках Ёсики и до этого чужого, но до боли знакомого тела, пригвождённого к нему. — Хика… — попытался прошептать Ёсики, но его голос утонул в рту, который когда-то улыбался ему по-дружески. — Тише, — прошипел Хикару прямо в уголок его губ, и его голос звучал как скрежет камней. Его пальцы, всё ещё холодные от уличного ветра, впились в воротник школьной рубашки Ёсики и с силой рванули. Раздался резкий звук рвущейся ткани, и пуговицы, словно слепые глаза, отлетели в стороны, прозвенев по деревянному полу. Ледяные пальцы впились в горячую кожу Ёсики, скользнули по ребрам, ощупывая каждую кость, каждый изгиб, двигаясь к позвоночнику, прижимая его к стене с такой силой, что казалось, вот-вот посыплется штукатурка. — Я хочу чувствовать всего тебя сейчас. В этих словах не было страсти знакомой людям. Это была отчаянная, ненасытная жадность археолога, нашедшего потерянный город. Жажда существа, впервые познающего, что такое плоть, нервы, дрожь. Ёсики закрыл глаза, его руки, сначала беспомощно висевшие вдоль тела, поднялись и вцепились в белые, как пепел, волосы Хикару. Его собственная, выстраданная годами замкнутость, та стена, которую он возвёл вокруг себя, растворялась под этим напором, превращаясь во что-то влажное, грешное и бесконечно желанное. Хикару опустил голову, его губы, обжигающие, как огонь, скользнули по шее Ёсики, оставляя невидимые следы, остановились на ключице. Затем его внимание привлекла маленькая, тёмная родинка чуть ниже соска. Он замер, изучая ее. — Здесь, — прошептал он, и его голос прозвучал с неподдельным удивлением. Он прикоснулся к пятнышку кончиком языка, ощущая текстуру, а затем, с любопытством ребенка, раздавливающего букашку, прикусил нежную кожу рядом. Ёсики вздрогнул всем телом, из его глотки вырвался сдавленный, грязный звук, нечто среднее между стоном и плачем. Его бёдра непроизвольно дернулись вперёд, навстречу бёдрам Хикару. — Ты здесь другой, — констатировал Хикару, прижимаясь губами к тому же месту, чувствуя, как учащённо забилось сердце под тонкой кожей. — Горячее. Громче. Он оторвался от стены, толкнув Ёсики по направлению к кровати. Тот, ослеплённый сумерками, заполнявшими комнату, и этим существом в обличии друга, споткнулся и рухнул на одеяло, сбитое их недавним лежанием. Хикару стоял над ним, и в сгущающихся сумерках его тело казалось бледным призраком. Он сбросил с себя футболку одним резким. Он лёг сверху, их ноги бессознательно переплелись. Кожа прилипла к коже, липкая от испарины. Ёсики чувствовал каждое движение мускулов на бёдрах Хикару, каждое жёсткое, ритмичное трение ширинки о его собственную, вздутую от возбуждения плоть. Это было невыносимо и блаженно. — Я не знал, — голос Хикару был хриплым шепотом прямо в ухо Ёсики, его дыхание обжигало раковину. — Я помню, как люди говорят о желании. Но я не помню… этой дрожи. Вот здесь. — Его ладонь скользнула между их тел и накрыла вздувшуюся ткань брюк Ёсики, сдавила с расчётливой силой. — И этой… влажности. Внутри. Она пульсирует. Ёсики застонал, глубоко и безнадёжно, его тело выгнулось в дугу, пальцы судорожно впились в скомканные простыни. Он был полностью обнажен — не только телом, но и душой. Перед этим чужим, который знал все его детские секреты, все его страхи, но не чувствовал за них ни капли человеческого стыда или жалости. В этом осознании был леденящий ужас и порочное, всепоглощающее наслаждение. Возникало дикое, неосознанное желание — слиться, исчезнуть, позволить этому голодному духу поглотить себя целиком, чтобы больше не нести невыносимую тяжесть своего одиночества. — Хикару… — его голос сорвался на шёпот, полный мольбы и отчаяния. — Пожалуйста… Это «пожалуйста» повисло в воздухе, густое, как мед. Оно означало всё: и «пожалуйста, остановись», и «пожалуйста, не останавливайся», и «пожалуйста, сделай со мной что захочешь». Это был хаос мыслей и желаний. И в этот самый миг, словно удар хлыста, снаружи, из-за двери, донеслись звуки. Такие грубые, врывающиеся в их хрупкий мир. Шуршание ключей в замке. Приглушённые, усталые голоса. Тяжёлые, взрослые шаги в прихожей. Оба застыли, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Дыхание, секунду назад горячее и прерывистое, замерло в груди. В глазах Ёсики отразился чистейший, животный ужас обнаружения. Словно пелена спала, и он увидел, в каком греховном плену находится. С рычащим звуком, полным паники, он оттолкнул Хикару с силой, которой, казалось, у него не могло быть. — Родители, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор, вынесенный им обоим. Началась лихорадочная, нелепая суета. Ёсики, сгорая от стыда, который жёг его изнутри хуже любого огня, натягивал скомканную, лишённую пуговиц рубашку. Его пальцы дрожали, не слушались, он не мог попасть в дырочки, матерно шепча проклятия себе под нос. Хикару же спрыгнул с кровати с кошачьей грацией. Его движения были странно плавными, почти невыразительными. На его лице не было ни капли паники — лишь лёгкая искорка чего-то похожего на азарт, на азарт игрока, рискнувшего всем на кон и едва не пойманного. Он подхватил свою футболку, натянул ее одним точным движением и уселся на стул у письменного стола, приняв непринуждённую позу, болтая ногой. Он успел провести рукой по своим белым волосам, чтобы привести их слегка в порядок, как раз в тот момент, когда дверь в комнату приоткрылась. На пороге стояла мать Ёсики. Она выглядела усталой, в руках она держала сумки с продуктами. Её взгляд, привычный и заботливый, скользнул по комнате: запыхавшийся, раскрасневшийся сын с растрепанными волосами и неестественно прямая, почти нарисованная спина; и его друг, Хикару, который сидел, улыбаясь во весь рот. — О, вы уже дома? — голос Хикару снова стал таким, каким его знал весь мир — звонким, дружелюбным, с лёгкой, хорошо отрепетированной ноткой наигности. Но внимательное ухо могло бы уловить в нём едва слышную хрипотцу, сбой в идеальной программе. — Мы тут… готовились к тесту по истории. Весело время проводим! Вспоминали вот древние битвы. Он даже легонько хохотнул. Звук был беззаботным и фальшивым, как монета в три копейки. Ёсики, не в силах поднять глаз, смотрел в пол, чувствуя, как жгучая, предательская краска заливает его щёки, шею, уши. Он молился, чтобы мать не заметила дрожь в его руках, не увидела отлетевшие пуговицы. Мама Ёсики мягко, устало улыбнулась. Её взгляд был рассеянным. — Хорошо. Только не шумите слишком сильно, ладно? Папа устал. Дверь с мягким щелчком закрылась. Тишина, которая снова заполнила комнату, была теперь совершенно иной. Она была плотной, натянутой, звенящей от невысказанного, от адреналина, который всё ещё колотился в жилах. Ёсики медленно, будто боясь разбиться, поднял взгляд и встретился с глазами Хикару. Тот смотрел на него не отрываясь, не мигая. И на его губах играла та самая, знакомая и теперь до ужаса чужая, игривая улыбка. Но сейчас она означала для Ёсики нечто совершенно новое — не дружбу, а владение. Улыбку существа, которое только что играло с огнем, едва не обожглось и нашло это до смешного забавным. Улыбку хищника, наблюдающего за своей добычей. Ёсики снова покраснел, ещё глубже, смущённо и беспомощно отвёл взгляд в сторону, к разорванной рубашке, закинутую наспех в угол. Но было поздно. Он уже был пойман. Не дверью родителей, а этим пристальным, изучающим взглядом. И он понимал, что обратного пути нет.