Жертва

Я всегда знал, что лес не прощает беспечности. Мы, зайцы, выживаем не силой, а чуткостью: уши ловят малейший треск ветки, глаза видят тень раньше, чем она обретёт форму, лапы готовы унести нас в нору за одно биение сердца. Я был осторожен. Очень осторожен. Но она оказалась хитрее. Её звали Алиса — так шептались белки, когда думали, что никто не слышит. Говорили, она не просто охотится. Она играет. Другие лисы убивают быстро: прыжок, укус в шею, конец. Алиса же любила смотреть, как жертва понимает, что бежать уже некуда. Она умела загонять так, чтобы заяц, белки сами загнали себя в угол, сам поверил, что ещё есть шанс. Я почувствовал её в тот день ещё до того, как увидел. Воздух стал тяжелее, пахло чем-то острым и смертоносным — не просто лисьим запахом, а чем-то... личным. Как будто она метила не территорию, а меня самого. Я бежал по своей обычной тропе — узкой, заросшей папоротником, где я знал каждый корень. Сначала услышал шорох слева. Обычный шорох, белка или мышь. Потом тишина. Слишком полная тишина. Птицы замолчали. Даже ветер будто затаил дыхание. Я замер. И тогда она вышла. Не из кустов прыгнула — вышла. Медленно. Как будто у неё было всё время мира. Рыжая шерсть блестела, будто только что вылизана, глаза — красные, с узким чёрным зрачком — смотрели прямо в мои. Она улыбалась. Лисы не улыбаются. Но она улыбалась. Всегда. До самых ушей — Привет, мой зайчик, — сказала она тихо, почти ласково. Голос был мягкий, как мох под лапами. — Давно бегаешь по моим тропам? Я рванул с места. Сердце колотилось так, что казалось, выскочит из груди. Я знал все ходы: поворот у старого дуба, лаз под поваленным стволом, нора в корнях осины. Я успею. Я всегда успевал. Но она не гналась. Она шла следом. Неторопливо. Иногда исчезала за деревьями, но я чувствовал — она рядом. Слышал её дыхание. Иногда она говорила. — Ты быстрый, — доносилось откуда-то сбоку. — Мне такие нравятся. Те, что сдаются сразу, неинтересны. Я петлял, прыгал через ручьи, нырял в колючие заросли ежевики — всё, чтобы сбить со следа. Ежевика подставила меня и оставила рану. Кровь текла из царапин, но я не чувствовал боли. Только страх. Густой, как смола, страх, который уже не давал дышать. Я выбежал на поляну — большую, открытую, где обычно паслись олени. Думал, там светлее, там видно, куда бежать. Ошибся. Она ждала меня там. Сидит посреди поляны, хвост аккуратно обернут вокруг лап, и смотрит. Как кошка на мышь, которая только что поняла, что дверь закрыта. — Устал? — спросила она. — Можешь отдохнуть. Я подожду. Я метнулся влево — она шагнула влево. Вправо — она уже там. Я понял: она загнала меня. Не силой, не скоростью. Она просто знала, куда я побегу. Знала меня лучше, чем я сам. Я встал. Лапы дрожали. Сердце стучало так, что, наверное, она слышала. — Пожалуйста не надо — вырвалось у меня. Голос дрожал. — Не надо Она подошла ближе. Медленно. Остановилась в двух прыжках от меня. Я видел каждую деталь: белое пятно на груди, чёрные кончики ушей, влажный нос. — Мне жаль— сказала она, и в голосе её было что-то похожее на грусть, затем добавила— когда убиваешь быстро, не успеваешь запомнить вкус страха. Она прыгнула. Я успел дернуться, но поздно. Зубы сомкнулись на моём горле. Не сильно — она не хотела убивать сразу. Просто держала. Я чувствовал её дыхание на своей шерсти. Тёплое. Спокойное. — Тише, — прошептала она. — Не дёргайся. Будет больнее. Я дёргался. До последнего. Пока силы не кончились. Пока мир не сузился до её красных глаз и тёплой крови, стекающей по шее. Последнее, что я услышал, — её голос, уже совсем тихо, почти нежно: — Ты был вкусным, мой зайчик. Очень вкусным. Она уходила. Мои глаза закрывались.я чувствую тепло…. Потом всё погасло.