Холст для Одержимого

Сеул тонул в сером ноябрьском дожде, но в галерее «L’Art» было тепло и пахло дорогим парфюмом, шампанским и едва уловимым ароматом свежей масляной краски. Чимин поправил воротник своего кремового свитера. Он чувствовал себя здесь немного чужим, несмотря на то, что это была его персональная выставка. Его мысли были далеко — дома, где в кухонном шкафу лежала стопка тестов с одной полоской, и где его муж, Сокджин, наверняка уже приготовил ужин, ожидая его с утешительными объятиями. Пять месяцев они пытались зачать ребенка. Пять месяцев надежд, которые разбивались каждое утро. — Чимин-а, ты выглядишь чудесно, — Сокджин мягко коснулся его плеча, на секунду вырвав из раздумий. — Улыбнись, сегодня твой вечер. Чимин слабо улыбнулся, прислонившись к плечу мужа. В этот момент двери галереи распахнулись, и по залу пронесся шепот, сменившийся почтительной тишиной. В зал вошел Чон Чонгук. Директор крупнейшего холдинга, человек, чье имя ассоциировалось с безграничной властью и ледяным спокойствием. Рядом с ним, вцепившись в его локоть, шла Сумин — дочь владельца медиа-империи, женщина с холодными глазами и идеальной укладкой. Их свадьба была делом решенным, сделкой века, которая должна была объединить два гигантских капитала. Чонгук шел сквозь толпу, едва кивая в ответ на приветствия. Его лицо было непроницаемой маской скуки. Он ненавидел подобные мероприятия, считая искусство лишь очередным способом отмывания денег или пылью в глаза. Пока его взгляд не упал на дальнюю стену. Там висела работа под названием «Ожидание». На полотне был изображен человек, тянущийся рукой к невидимому свету сквозь густой туман. В технике было столько боли, нежности и... жизни, что Чонгук невольно замедлил шаг. — Какая сентиментальная чепуха, — фыркнула Сумин, поправляя бриллиантовое колье. — Слишком много розового и тоски. Чонгук, пойдем, мне обещали познакомить нас с владельцем фонда. Но Чонгук её не слышал. Он смотрел не на картину. Он смотрел на человека, который стоял рядом с ней. Чимин в этот момент смеялся над какой-то шуткой мужа. Свет софитов падал на его золотистые волосы, а глаза-щелочки светились такой искренностью, какой Чонгук не видел в своем мире никогда. В этом маленьком, хрупком художнике было что-то... первозданное. Чонгук почувствовал странный, почти болезненный толчок в груди. Внутри него, там, где всегда царил холодный расчет, вспыхнуло темное, хищное любопытство. Он не просто хотел купить эту картину. Он хотел понять, какова на ощупь кожа этого человека. — Кто это? — негромко спросил Чонгук, прерывая щебет невесты. — Кто? Художник? Кажется, Пак Чимин, — небрежно бросила Сумин. — Говорят, он женат на ком-то из мелких госслужащих. Ничего особенного. Чонгук не ответил. Он медленно направился прямо к Чимину, игнорируя протестующий возглас Сумин. Чимин почувствовал его приближение кожей. Воздух вокруг будто стал гуще, тяжелее. Он обернулся и столкнулся взглядом с глубокими, почти черными глазами Чона. — Господин Пак? — голос Чонгука прозвучал низко, вибрирующе. Чимин слегка растерялся под этим тяжелым, немигающим взглядом. Он вежливо поклонился, чувствуя, как муж инстинктивно приобнимает его за талию, обозначая право собственности. — Да, это я. Рад, что вы посетили мою выставку, господин Чон. Чонгук даже не посмотрел на Сокджина. Его глаза жадно сканировали лицо Чимина: пухлые губы, родинку под глазом, напряженную линию шеи. В голове Чонгука, словно щелчок затвора, пронеслась мысль: «Мой. Он будет моим». — Ваши работы слишком живые для этого мертвого места, — произнес Чонгук, делая шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Чимина. — Я хочу купить их все. Не только эту. Весь цикл. Чимин широко открыл глаза от удивления. — Все? Но... многие уже забронированы другими гостями... — Меня не интересуют другие, — отрезал Чонгук, и в его голосе прорезалась та самая властность, перед которой трепетал весь город. — Назовите цену. Любую. Я забираю всё, включая ваше время на написание моего портрета. Чимин сглотнул. Он еще не понимал, что этот человек только что объявил на него охоту. Чонгук смотрел на него так, словно уже раздевал — не одежду, а саму душу, слой за слоем, и этот жадный, пугающий блеск в его глазах сулил Чимину конец его спокойной, привычной жизни. — Мне нужно посоветоваться с мужем... — прошептал Чимин, ища поддержки у Сокджина. Чонгук впервые посмотрел на Сокджина — коротко, с нескрываемым презрением, как смотрят на досадную помеху на дороге. — Советуйтесь, — холодно улыбнулся он, но его взгляд снова вернулся к губам Чимина. — Но я всегда получаю то, что хочу. Помните об этом, Чимин-а. Прошла неделя. Для Чимина она тянулась в привычных хлопотах и попытках сохранить душевное спокойствие, но для Чонгука это были семь дней тихой, методичной одержимости. На его рабочем столе в главном офисе «Jeon Industries» теперь лежали не только финансовые отчеты. В глубоком ящике стола была спрятана папка с фотографиями: Чимин, выходящий из аптеки с опущенной головой; Чимин, заходящий в клинику репродуктивной медицины; Чимин, нежно улыбающийся мужу на пороге их дома. Чонгук знал каждый его маршрут. Он знал, что Чимин пьёт латте без сахара и что по вечерам он долго сидит у окна, рисуя в маленьком блокноте. Тишину кабинета нарушил резкий стук каблуков. Сумин вошла без стука, швырнув на стол глянцевый журнал с их фотографией на обложке. — Чонгук, нам нужно серьезно поговорить, — её голос звенел от раздражения, которое она больше не считала нужным скрывать. Чонгук даже не поднял головы от монитора. — У тебя три минуты, Сумин. Я занят. — Занят? Чем? Коллекционированием макушки того художника? — она ядовито усмехнулась, заметив, как на одном из экранов быстро закрылось окно с картами города. — Послушай меня. Наши родители давят. Слияние компаний произойдет через месяц, и рынок ждет стабильности. А стабильность в нашем кругу — это наследник. Чонгук медленно поднял взгляд. Его глаза были холодными и пустыми, как два черных омута. — Наследник? — Да! — Сумин подошла ближе, упираясь ладонями в стол. — Я переговорила с врачами. Мы должны начать процесс зачатия прямо сейчас. Мне всё равно, как ты это сделаешь — через ЭКО или «традиционным» способом, но мне нужен положительный тест до свадьбы. Это закрепит акции за нашей семьей. Я хочу ребенка, Чонгук. И я хочу его от тебя, чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. Чонгук внезапно рассмеялся. Это был короткий, сухой и пугающий звук. Он вспомнил лицо Чимина — печальное, когда тот выходил из клиники с очередным отрицательным результатом. Чимин так отчаянно хотел ребенка от любви, а эта женщина требовала его ради котировок на бирже. Контраст был настолько омерзительным, что Чонгука захлестнула волна ярости. — Ребенка? — Чонгук встал, возвышаясь над ней. — Ты хочешь наследника для акций, Сумин? — Это бизнес-стратегия, — отрезала она. — Я не собираюсь ждать, пока ты наиграешься в ценителя искусства. Нам нужен ребенок. — Ты его не получишь, — тихо произнес он, обходя стол. — От меня — никогда. — Что?! Ты не имеешь права! Это прописано в контракте о намерениях... Чонгук подошел к ней вплотную, и Сумин невольно отшатнулась. В его взгляде не было ни капли тепла, только расчет и внезапно оформившаяся, безумная идея. — Контракты можно переписать, — процедил он. — Если ты еще раз заговоришь о детях, я найду способ расторгнуть помолвку так, что твоя семья останется на улице. Свободна. Когда Сумин в ярости вылетела из кабинета, Чонгук подошел к окну, выходящему на центр города. Он вытащил телефон и набрал номер своего начальника службы безопасности. — Это я. Узнай имя лечащего врача Пак Чимина в клинике «Мэдисон». И подготовь документы на покупку этого медицинского центра. Срок — сорок восемь часов. Он допил остывший кофе, глядя на закат. В его голове созрел план. Если Чимину так нужен ребенок, а Чонгуку — смысл жизни, то зачем мучить Сумин? Он даст Чимину то, о чем тот мечтает. Но на своих условиях. Тьма отступала медленно, оставляя после себя вязкий привкус лекарств и тяжесть во всем теле. Чимин попытался пошевелить рукой, но пальцы наткнулись на шелковистую ткань дорогого постельного белья. Это была не его кровать. И это был не его дом. Он резко открыл глаза и сел, из-за чего голову пронзила острая боль. Чимин находился в огромной спальне, выполненной в темных, глубоких тонах. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на глухой, непролазный лес, окутанный туманом. Ни дорог, ни соседских домов — только бесконечные сосны. — Очнулся? — низкий, бархатистый голос заставил Чимина вздрогнуть и прижать одеяло к груди. В тени массивного кресла у окна сидел Чонгук. Он всё еще был в деловом костюме, но без галстука, а верхние пуговицы рубашки были небрежно расстегнуты. В руке он держал стакан с янтарной жидкостью, а его взгляд... этот взгляд был еще более пугающим, чем при их первой встрече. — Г-господин Чон? — голос Чимина сорвался на шепот. — Где я? Где мой муж? Сокджин, он, должно быть, ищет меня... я просто шел к машине... — Твой муж больше не имеет значения, Чимин-а, — Чонгук поднялся и медленно, по-хищному, подошел к кровати. — Для него ты пропал. Для всего мира ты уехал в бессрочный творческий отпуск. — Вы с ума сошли? — Чимин попытался вскочить, но ноги были ватными, и он едва не упал. Чонгук мгновенно оказался рядом, перехватывая его за талию и с силой прижимая к себе. — Осторожнее, — выдохнул Чон в самые губы художника. — Тебе нельзя падать. Тебе теперь нужно очень тщательно беречь себя. — Отпустите меня! — Чимин забился в его руках, колотя кулаками по широкой груди. — У вас невеста, у вас свадьба через месяц! Зачем я вам? Чонгук перехватил его запястья одной рукой, фиксируя их над головой Чимина, и вжал его в матрас. Его лицо было в миллиметре от лица художника, и в глазах Чона плескалось чистое, неразбавленное безумие, смешанное с вожделением. — Сумин хочет наследника ради акций. А я? Я хочу ребенка от тебя, Чимин. Я неделю смотрел, как ты плачешь над отрицательными тестами. Я видел, как ты заходишь в эти клиники, надеясь на чудо от человека, который не стоит твоего мизинца. Чимин замер, его глаза расширились от ужаса. — Вы следили за мной... — Я знаю о тебе всё, — Чонгук свободной рукой нежно, почти благоговейно коснулся плоского живота Чимина, и тот вздрогнул от этого жеста. — Врачи сказали, что ты здоров. Просто твой муж... слаб. А я — нет. Здесь, в этом доме, ты получишь то, о чем так мечтал. Ты забеременеешь от меня, Чимин. И пока ты не выносишь моего наследника, эти леса будут твоим единственным миром. — Вы чудовище... — из глаз Чимина брызнули слезы. — Я никогда не захочу этого от вас. Чонгук наклонился и коснулся губами соленой дорожки на его щеке, обжигая дыханием. — Захочешь. Твоё тело предаст тебя раньше, чем ты думаешь. У нас много времени, Чимин-а. Пять месяцев ты пытался с ним? Посмотрим, сколько дней понадобится мне. Прошли сутки. Сутки, за которые Чимин успел сорвать голос, умоляя отпустить его, и до крови сбить ладони, пытаясь открыть запертые на электронные замки массивные двери особняка. Чонгук наблюдал за ним через камеры, потягивая виски и смакуя каждое движение своей жертвы. Ребенок был идеальным оправданием. Стратегией. Но когда наступила вторая ночь, и Чонгук вошел в спальню, он понял: ему плевать на наследников, на акции и на продолжение рода. Ему нужен был сам Чимин. Его стоны, его сопротивление, которое должно было сломаться под напором этой темной страсти. Чимин сидел на полу у кровати, обхватив колени руками. Когда дверь открылась, он вскинул голову. — Я принес ужин, — тихо сказал Чонгук, ставя поднос на комод. Он не смотрел на еду. Он смотрел на то, как свитер сполз с плеча Чимина. — Я не буду есть. Я не буду делать ничего, что вы хотите, — прохрипел Чимин, сжимаясь в комок. Чонгук медленно сократил расстояние. Он опустился на колени прямо перед художником, хватая его за подбородок и заставляя смотреть в глаза. — Ты всё еще не понял? — выдохнул Чонгук. — Мне не нужно твоё разрешение. Пять месяцев ты принадлежал тому, кто не ценил это сокровище. Теперь наступило моё время. Чонгук резко подался вперед, впиваясь в губы Чимина жестким, властным поцелуем. Это не было похоже на нежность Сокджина. Это был захват территории. Чимин попытался оттолкнуть его, но Чонгук был подобен скале — непоколебимый и сокрушительный. Одним рывком Чонгук поднял его на руки и бросил на кровать. Ткань тонкого свитера затрещала, когда Чон безжалостно разорвал её, обнажая молочно-белую кожу. Чимин вскрикнул, пытаясь отползти к изголовью, но тяжелое тело Чонгука мгновенно придавило его, лишая кислорода. — Нет... пожалуйста... — всхлипнул Чимин, когда горячие ладони Чона сжали его бедра, разводя их в стороны. — Смотри на меня, Чимин, — прорычал Чонгук, расстегивая ремень. — Забудь его имя. Забудь всё, что было до этого момента. Сегодня ты начнешь принадлежать мне. Каждой клеткой. Чонгук вошел в него резко, без подготовки, заполняя собой всё пространство внутри. Чимин выгнулся в дуге, вскрикивая от боли и невозможного, распирающего чувства полноты. Это было слишком — слишком много силы, слишком много Чонгука. — Глубоко... слишком глубоко... — задыхался Чимин, цепляясь пальцами в простыни. Но Чонгук не останавливался. Его движения были рваными, жадными. Он вколачивал себя в податливое тело художника, выбивая из него остатки воли. С каждым толчком он шептал его имя, как заклинание, кусая нежную кожу на шее и оставляя багровые метки — клейма своей собственности. Ритм ускорялся. Чимин, вопреки своему ужасу, начал чувствовать, как по венам разливается предательское, обжигающее тепло. Чонгук действовал на него как наркотик: разрушительно, но одурманивающе. Когда Чон нашел его самую чувствительную точку, Чимин запрокинул голову, с его губ сорвался протяжный, надломленный стон. — Вот так... — хрипло шептал Чонгук, срываясь на глубокие, мощные толчки. — Только мой. Только для меня. В момент кульминации Чонгук крепко прижал Чимина к себе, изливаясь внутри него. Он тяжело дышал в изгиб плеча, ощущая, как дрожит под ним изломанный, обессиленный художник. Ребенок? Возможно. Но в этот момент Чонгук знал только одно: он наконец-то почувствовал вкус своей одержимости, и этого ему будет мало. Всегда будет мало. Неделя превратилась в бесконечный, лихорадочный кошмар, запертый в стенах золотой клетки. Для Чонгука время словно остановилось: он перестал ездить в офис, делегируя все дела помощникам, и полностью растворился в своей одержимости. Чимин потерял счет времени. Он узнал, что этот дом — его персональный ад, где каждый угол хранит память о его позоре. Чонгук не ограничивался спальней. Он брал его прямо на столе в столовой, среди нетронутого завтрака, игнорируя дрожь в руках художника. Он прижимал его к холодному панорамному стеклу в гостиной, заставляя смотреть на безлюдный лес, пока сам вколачивался в него с рычанием, заглушающим мольбы о пощаде. Он находил его в ванной, в коридорах, на коврах в библиотеке. Чимин был истощен. Его кожа была покрыта несходящими синяками от хватки сильных пальцев и темными пятнами засосов — Чонгук метил его, как хищник свою добычу, не оставляя ни одного чистого участка. В один из вечеров Чонгук сидел в кресле, притягивая к себе совершенно обмякшего, опустошенного Чимина. Он перебирал его пальцы, изредка целуя ладони, и в этом жесте было столько болезненной нежности, что Чимина затошнило. — Мы сделаем это снова завтра, — прошептал Чонгук, уткнувшись носом в его затылок. — Я куплю тебе новые краски, если хочешь. Рисуй меня. Рисуй, как я владею тобой. Чимин шмыгнул носом, и по его щеке скатилась крупная слеза. — Вы говорили... говорили, что вам нужен ребенок. Что это ради наследника. Чонгук тихо усмехнулся, и этот звук заставил Чимина похолодеть. Директор развернул его к себе лицом, заставляя сесть к нему на бедра, и заглянул в заплаканные глаза. — Глупый маленький художник, — Чонгук большим пальцем стер слезу, но его взгляд оставался жадным. — Ребенок — это просто повод, чтобы запереть тебя здесь. Чтобы оправдать то, что я сотворил с твоей жизнью. Думаешь, мне важны акции? Или кровь? Он резко сжал бедро Чимина, заставляя того вскрикнуть. — Мне нужен ты. Твой голос, твои слезы, то, как ты сжимаешься под моим весом. Если ты забеременеешь — хорошо, это привяжет тебя ко мне навечно. Но если нет... я буду брать тебя снова и снова, пока ты не забудешь, как дышать без моего разрешения. Наследник — это лишь предлог, чтобы пить тебя по каплям. Чимин закрыл лицо руками, и из его груди вырвался надрывный, горький всхлип. Он понял всё. Не было никакой великой цели. Не было «сделки» ради семьи. Была только животная, эгоистичная страсть человека, который разрушил его брак, его карьеру и его личность просто потому, что ему понравился цвет его глаз на выставке. Он плакал о муже, которого, скорее всего, больше никогда не увидит, и о себе — человеке, который превратился в живую игрушку для безумного тирана. Этот день начался с тишины, которая была страшнее любых криков. Чимин сидел у окна, бездумно глядя на серые стволы деревьев, пока Чонгук, пристегивая золотые запонки, небрежно бросил на кровать свежую газету и свой планшет. — Я обещал тебе, что твоего прошлого больше не существует, Чимин-а, — голос Чонгука был будничным, почти ласковым. — Теперь ты можешь официально перестать ждать, что за тобой придут. Чимин дрожащими руками взял планшет. Заголовок местной хроники ударил в глаза, словно физический разряд: «Трагедия в тихом районе: мелкий чиновник покончил с собой после исчезновения супруга». Под текстом было фото их уютной гостиной, оцепленной полицией. Сокджин не выдержал. Его муж, его опора, человек, который мечтал о детях вместе с ним, сломался под давлением неизвестности и анонимных угроз, которые — Чимин теперь знал это точно — рассылал Чонгук. — Ты... ты убил его, — прошептал Чимин. Голос его был едва слышен, он походил на шелест сухой листвы. — Ты не просто похитил меня. Ты уничтожил его. — Я лишь ускорил неизбежное, — Чонгук подошел сзади, кладя тяжелые ладони на плечи Чимина и сжимая их до боли. — Он был слаб. Он не смог тебя защитить, не смог тебя найти и даже не смог продолжить жить ради памяти о тебе. Тебе не нужен такой человек. Чимин зашелся в рыдании, которое больше напоминало вой раненого зверя. Он упал на колени, закрывая уши руками, будто это могло стереть знание о том, что из-за него, из-за его красоты и таланта, погиб единственный близкий человек. — И еще кое-что, — Чонгук опустился рядом, приподнимая его лицо за подбородок. — Я перенес свадьбу с Сумин. Она состоится через пять месяцев. Мне нужно время, чтобы... обустроить твое новое положение. — Свадьба? — Чимин посмотрел на него сквозь пелену слез с дикой ненавистью. — Ты женишься на ней, а меня будешь держать здесь как подстилку? — Нет, — Чонгук опасно сузил глаза и коснулся губами лба Чимина. — Ты не подстилка. Ты — моя личная святыня. К тому времени, как я надену кольцо на палец Сумин ради империи, ты уже будешь носить моего наследника. И тогда мне будет плевать на весь мир. Ты будешь здесь, беременный мной, принадлежать мне до последнего вздоха, пока она будет играть роль жены на телекамерах. Чонгук резко рванул Чимина на себя, опрокидывая на ковер. Ему было плевать на его траур, на его горе. В нем кипела ярость от того, что Чимин всё еще оплакивает другого. — Плачь, — прорычал Чонгук, срывая с него одежду. — Плачь по нему в последний раз. Потому что с этой минуты каждая твоя слеза, каждый стон и каждая капля твоей крови принадлежат мне. Ты забеременеешь прямо сейчас, Чимин. Я буду входить в тебя, пока ты не почувствуешь, что в тебе не осталось ничего от того человека. В ту ночь в лесу раздавались не только крики совы. В особняке, ставшем склепом для прошлого Чимина, Чонгук брал его с особой жестокостью, стремясь выжечь болью саму память о Сокджине. Чимин понимал: он в ловушке, из которой нет выхода, потому что его мир за пределами этого дома превратился в пепел. **** В один день разозлился и сказал он сделает аборт это Фраза об аборте стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Чонгука. Его одержимость, которая до этого момента еще маскировалась под некое подобие «заботы», окончательно превратилась в темное, неконтролируемое безумие. Когда Чимин выкрикнул эти слова, Чонгук замер. Воздух в комнате зазвенел от напряжения. Директор медленно, хищно развязал галстук, не сводя с художника горящих яростью глаз. — Сделаешь аборт? — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма. — Ты думаешь, я позволил тебе разрушить свою жизнь, убил твоего никчемного муженька и запер тебя здесь, чтобы ты распоряжался моей кровью? Он рванулся вперед, сбивая Чимина с ног прямо на жесткий ковер. Художник попытался отползти, но Чонгук навис сверху, вдавливая его плечи в пол. — Ты не понял, Чимин-а, — прорычал он, и в его взгляде не осталось ни капли человечности. — У тебя больше нет прав. Нет выбора. Нет даже собственного тела. Всё, что внутри тебя, и всё, что снаружи — принадлежит мне. Чонгук не стал церемониться. Он сорвал с Чимина одежду, игнорируя его отчаянные попытки закрыться. Эта близость была наполнена яростью и наказанием. Чонгук брал его грубо, жестко, вколачивая свою власть в каждое движение. Он не давал Чимину перевести дыхание, не обращал внимания на его всхлипы и сорванный от криков голос. — Смотри на меня! — приказал Чонгук, хватая его за волосы и заставляя запрокинуть голову. — Ты будешь вынашивать этого ребенка. Ты будешь беречь его больше своей жизни. А если ты хоть пальцем коснешься себя, чтобы навредить ему... я найду способ заставить тебя страдать так, что смерть твоего мужа покажется тебе раем. После того как всё закончилось, Чонгук не ушел. Он придавил обессиленного, дрожащего Чимина своим телом, тяжело дыша ему в шею. Его ладонь легла на живот художника, собственнически сжимая кожу. — Можешь ненавидеть меня сколько угодно, — прошептал Чонгук, и в его голосе проскользнула пугающая нежность психопата. — Но ты никуда не уйдешь. И ты родишь мне этого наследника. А моя жена... она будет лишь картинкой для газет. Ты — моя реальность. Моя единственная грязная тайна, которую я буду хранить здесь вечно. Чимин лежал в темноте, глядя в пустоту. Он чувствовал себя разбитой вазой, которую склеили грубым клеем. Он понял: Чонгук не просто хочет ребенка, он хочет сделать Чимина абсолютно зависимым, сломленным и привязанным к этому дому биологическими узами. Воздух в особняке стал настолько густым, что его можно было резать ножом. Запах спелого персика и сандала смешался в удушающий коктейль — течка Чимина и гон Чонгука сдетонировали одновременно, выжигая остатки здравого смысла. Когда их взгляды встретились в коридоре, пространство между ними буквально затрещало. Это было осознание, подобное удару молнии: истинные. Тела узнали друг друга раньше, чем разум успел выстроить баррикады ненависти. — Нет... — Чимин попятился, прижимаясь спиной к холодной стене. — Кто угодно, только не ты. Я не хочу... не хочу быть связанным с тобой! Но его собственное тело предало его. Ноги подкосились, а внутри разлился жидкий огонь, требующий именно этого альфу. Чимин задыхался от отвращения к самому себе, потому что его естество тянулось к человеку, который растоптал его жизнь. Чонгук же выглядел как дикий зверь. Его зрачки затопили радужку, превратив глаза в два черных провала. Он не собирался уговаривать или соблазнять. Его гон требовал подчинения истинного. — Ты чувствуешь это? — голос Чонгука стал звериным, утробным. Он медленно шел к кровати, срывая с себя рубашку. — Вот почему я не мог пройти мимо тебя на выставке. Вот почему я сошел с ума. Ты — мой, Чимин. Природой предназначенный. — Я не хочу! — закричал Чимин, и из его глаз брызнули слезы. — Мне плевать на инстинкты! Ты тиран, ты бабник, ты спишь с этой стервой ради денег! Ты убил моего мужа! Я не приму тебя! Он грубо схватил Чимина за затылок, впиваясь в его губы поцелуем, который больше походил на укус. Чимин пытался вырваться, бил его кулаками по груди, но под напором феромонов альфы его сопротивление таяло. Это была не любовь. Это была война инстинктов. Чонгук брал его прямо в коридоре, прижав к стене, не давая времени даже на вдох. Чимин плакал от бессилия, но его бедра сами разводились шире, а пальцы впивались в плечи Чонгука, оставляя глубокие царапины. Потом был холодный мраморный пол в холле. Чонгук входил в него глубоко, с животной мощью, а Чимин, вопреки всей своей ненависти, начал отвечать. Он выгибался навстречу каждому толчку, его стоны становились всё громче, теряя оттенок протеста и приобретая окрас дикого, первобытного наслаждения. — Скажи это! — требовал Чонгук, вжимаясь в него всем телом. — Скажи, что ты хочешь меня! Что твой муж никогда не давал тебе такого! — Ненавижу... — хрипел Чимин, кусая губы до крови, но тут же громко вскрикивал, когда Чонгук находил его самую чувствительную точку. — Ненавижу тебя, Чонгук! Еще... пожалуйста, еще... Спустя несколько часов, когда первая волна безумия схлынула, Чимин, едва живой, нашел в себе силы отползти. Его тело горело, всё внутри ныло от грубости Чонгука, а на шее багровели следы от его зубов. «Я должен уйти, пока он не поставил метку», — билась в голове единственная мысль. Чимин, пошатываясь, натянул разорванную рубашку и направился к выходу. Его шатало, зрение плыло от гормонального шторма. Но стоило ему коснуться дверной ручки, как сзади раздался ледяной, вибрирующий голос: — Куда ты собрался, мой истинный? Чонгук стоял позади, совершенно обнаженный, окутанный аурой подавляющей силы. Его гон еще не закончился. — Я не останусь с тобой, — Чимин обернулся, его лицо было бледным, а глаза красными от слез. — Ты тиран. Ты бабник. Ты купил себе жизнь, но ты не купишь мою душу. Истинная связь — это ошибка природы. Я уйду, даже если мне придется вырвать свое сердце. — Попробуй, — Чонгук сделал шаг вперед, и Чимин почувствовал, как его колени снова начинают дрожать от запаха альфы. — Ты можешь ненавидеть меня, Чимин. Но теперь ты знаешь вкус нашей связи. Ты никогда не сможешь лечь под другого. Каждое прикосновение любого другого человека будет казаться тебе пыткой по сравнению с тем, что я делал с тобой пять минут назад. Чонгук резко схватил его за талию и перебросил через плечо, как добычу. — Наша течка только началась. И я не выпущу тебя из этого дома, пока ты не выучишь: ты мой. По праву крови, по праву силы и по праву истинности. Чимин забился на его плече, горько рыдая. Он понял, что теперь он в двойной ловушке: за стенами дома — пустота и смерть мужа, а внутри него самого — предательская плоть, которая жаждет своего мучителя. Резкий укус в шею ознаменовал конец свободы Чимина. Клыки Чонгука пробили кожу, впрыскивая феромоны и запечатывая связь. Боль была ослепительной, но то, что последовало за ней — чужеродное чувство чужой души внутри своей — привело Чимина в неописуемую ярость. Как только хватка альфы на мгновение ослабла, Чимин, ведомый чистым адреналином и ненавистью, выскочил из дома. Он бежал по лесу, не чувствуя острых веток, раздирающих кожу. Но лес закончился внезапно. Впереди был только обрыв и ревущая внизу пустота. — Стой! — голос Чонгука ударил в спину, как плеть. Чимин замер на самом краю, его пятки уже осыпали камни в бездну. Он обернулся, тяжело дыша, его глаза горели безумием. — Я лучше превращусь в пыль на этих камнях, чем буду твоей меченой вещью! — закричал он. Чимин качнулся назад, но железная рука Чонгука перехватила его поперек талии, рывком впечатывая в свою грудь. Альфа дрожал, его глаза были полны ужаса и фанатичной преданности. — Прыгай, — прорычал Чонгук, прижимая Чимина так сильно, что кости хрустнули. — Прыгай, Чимин. Но я не отпущу твою руку. Мы разобьемся вместе. Я пойду за тобой в ад, потому что ты — моя вечность. Умрешь ты — через секунду перестанет биться и моё сердце. У тебя нет выхода даже в смерти. Чимина захлестнула такая волна бессильной злости и животной страсти, что он на мгновение ослеп. Он ненавидел этого человека, ненавидел эту связь, но жажда внутри была сильнее. С диким рыком он вцепился в волосы Чонгука и притянул его к себе, впиваясь в его губы страстным, яростным поцелуем, который больше походил на попытку вырвать душу. — Ненавижу тебя! — выдохнул Чимин в самые губы альфы, толкая его назад, на холодную землю прямо у края обрыва. Он оседлал Чонгука, грубо срывая с себя остатки одежды. Это была не нежность, это была попытка Чимина взять реванш, подчинить себе того, кто подчинил его жизнь. Чонгук смотрел на него снизу вверх взглядом, полным темного торжества и обожания. — Да, — хрипло шептал Чонгук, его ладони жадно впились в бедра Чимина. — Бери всё, что хочешь. Ты теперь меченый, ты пахнешь только мной. Твоя матка уже пульсирует, принимая мою кровь. Ритм их тел у края бездны был безумным. Чонгук не сдерживался, его голос, огрубевший от гона, извергал самые грязные признания. — Ты моя маленькая шлюха-художник... — рычал он, толкаясь вверх с сокрушительной силой. — Весь этот город будет кланяться мне, а я буду кланяться твоим стонам. Я залью тебя своим семенем так глубоко, что ты забудешь имя своего мужа. Ты будешь вынашивать моих щенков один за другим, пока в твоей голове не останется ничего, кроме моего имени. Ты — моя грязная, истинная пара. Смирись с этим. Чимин выл, запрокидывая голову к черному небу, его пальцы впивались в плечи Чонгука до крови. Каждое грязное слово альфы обжигало его, как раскаленное железо, но тело отвечало диким восторгом на это унизительное признание. На краю обрыва, под завывание ветра, их связь окончательно завязалась в мертвый узел. Чонгук кончил внутрь Чимина с громким рыком, фиксируя его бедра и не давая пошевелиться, чтобы ни одна капля не пропала зря. — Теперь ты не просто беременный, — прошептал он, слизывая слезы с лица обессиленного Чимина. — Теперь ты мой навсегда. Добро пожаловать домой, Чимин-а. Ледяные капли дождя смешались с горячим потом и слезами, превращая каменистый край обрыва в скользкое, опасное поле боя двух тел. Одежда, промокшая насквозь, липла к коже, но они её не чувствовали. Запах озона и мокрой земли был раздавлен тяжелым, невыносимым ароматом омеги, чья течка вспыхнула с новой, утроенной силой после того, как метка окончательно прижилась. Чимин окончательно потерял связь с реальностью. Ненависть в его венах превратилась в жидкий огонь. Он не просто принимал Чонгука — он нападал. — Чонгук! Чон Чонгук! — вскрикивал он, и его голос срывался на хрип, отражаясь от скал. Чимин с безумным блеском в глазах, вцепившись пальцами в мокрые плечи альфы, начал сам, с дикой силой, насаживаться на его член. Он делал это так яростно и глубоко, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. Это было зрелище, способное свести с ума любого: его хрупкий, нежный художник, который еще час назад хотел спрыгнуть в бездну, теперь сам, ведомый инстинктами истинности, забирал его в себя до самого упора. Чонгук на секунду оцепенел, глядя на то, как Чимин выгибается под дождем, как его губы шепчут его имя в экстазе и ярости. Это была победа, о которой он мечтал. — Хочешь этого? Хочешь меня до боли? — прорычал Чонгук, и его шок мгновенно сменился новой волной собственнической агрессии. Он перехватил инициативу. Его мощные ладони обхватили талию Чимина, фиксируя её, и он начал вбиваться в него снизу вверх с такой мощью, что Чимин едва не терял сознание от каждого толчка. Это не были движения любовника — это были удары кузнечного молота, выбивающие из Чимина всё его прошлое, каждое воспоминание о тихой жизни с Сокджином. — Ты забудешь всё! — выкрикивал Чонгук в лицо Чимину, перекрывая шум ливня. — Ты забудешь его прикосновения! Ты не сможешь даже стоять на ногах без моей помощи! Я выжгу в тебе всё, кроме жажды по мне! Чонгук вколачивал его в грязь и камни, заставляя Чимина содрогаться в конвульсиях удовольствия, граничащего с пыткой. Он хотел, чтобы мышцы Чимина запомнили этот ритм навечно, чтобы его тело больше не подчинялось никому другому. Когда Чимина накрыл очередной сокрушительный оргазм, он буквально рухнул на грудь Чонгука, содрогаясь всем телом. Альфа же, чувствуя, как узел связи пульсирует на их шеях, сделал последний, самый мощный толчок, изливаясь в Чимина так глубоко, что казалось, он заполняет его до самого сердца. Чимин обмяк, его ноги больше не держали его, они стали ватными, бесполезными. Чонгук прав — он не сможет ходить еще долго. Под холодным дождем, на краю обрыва, Чонгук крепко прижал к себе свое сокровище. Он победил. Теперь Чимин был не просто похищенным художником — он был частью его плоти, его меченой омегой, чье тело и разум теперь были заперты в золотой клетке истинности. Дождь не унимался, превращая землю в скользкое месиво, но для Чонгука, чей гон полыхал с новой силой после узла истинности, холод перестал существовать. Прошло два часа, но он всё еще не мог насытиться. Животное внутри него требовало подтверждения власти над этим омегой снова и снова. Прямо там, на краю обрыва, где еще недавно витала тень смерти, теперь царило торжество первобытной похоти. Чонгук развернул совершенно обессиленного, дрожащего Чимина спиной к себе, заставляя его встать на колени прямо в холодную грязь, лицом к бездне. — Смотри туда, Чимин-а, — прохрипел Чонгук, грубо хватая его за волосы и оттягивая голову назад. — Смотри, куда ты хотел уйти от меня. Но теперь ты никуда не денешься. Ты чувствуешь, как глубоко я в тебе? Он вошел в него повторно — еще более резко и безжалостно, чем в первый раз. Грязь липла к коленям Чимина, ледяная вода стекала по его позвоночнику, но внутри него горело клеймо Чонгука. Альфа брал его грязно, наотмашь, сопровождая каждый сокрушительный толчок словами, которые должны были окончательно раздавить волю художника. — Ты — моя личная шлюха, — рычал Чонгук, сжимая горло Чимина одной рукой, пока вторая собственнически впивалась в его бедро. — Ты будешь стоять так столько, сколько я захочу. Твой муж сдох, Чимин. Он гниет в земле, а ты здесь, под моим телом, принимаешь мой гон. Ты течешь только для меня. Скажи это! Чимин, чей разум уже давно поплыл от передозировки феромонов и физического изнеможения, лишь надрывно стонал, захлебываясь дождевой водой и собственными криками. Он уже не понимал, где кончается боль и начинается извращенное наслаждение. Его тело, отмеченное меткой, отзывалось на каждое грязное слово альфы яростным спазмом. Чонгук был ненасытен. Он менял позы прямо там, на камнях, заставляя Чимина выгибаться под немыслимыми углами. Он кусал его плечи, оставляя кровавые следы рядом с меткой, маркируя каждый дюйм кожи. Он хотел, чтобы Чимин был пропитан его запахом изнутри и снаружи. — Ты никогда не отмоешься от меня, — шептал Чонгук, ускоряя темп до предела. — Ты забеременеешь прямо здесь, на этом обрыве. Ты принесешь мне наследника, который будет напоминать тебе о каждом этом толчке. Ты — моя собственность, Чимин. Моя вещь. Моя жизнь. В финальном рывке Чонгук с такой силой впечатал Чимина в каменистую почву, что тот вскрикнул, окончательно теряя связь с реальностью. Альфа излился в него мощными, горячими толчками, заполняя омегу до краев, клеймя его изнутри своей генетикой. Когда всё закончилось, Чонгук просто накрыл своим тяжелым телом обмякшего в грязи Чимина. Он тяжело дышал, чувствуя, как бьется сердце его пары под его ладонью. Теперь, в этой липкой грязи и под холодным ливнем, они были связаны прочнее, чем любые контракты или акции. Чимин лежал с закрытыми глазами, чувствуя, что его ноги парализованы, а душа выжжена дотла. Он больше не был Пак Чимином. Он был лишь дополнением к Чон Чонгуку. Дождь продолжал неистово хлестать, но Чонгук, наконец утолив первый голодный порыв своего зверя, отстранился. Он посмотрел на изломанное, измазанное в грязи и крови тело Чимина. В его взгляде не было жалости — только пугающее, абсолютное торжество обладания. Он подхватил Чимина на руки, словно бесценный трофей. Голова художника бессильно откинулась на плечо альфы, а пальцы, всё еще мелко дрожащие, инстинктивно вцепились в мокрую ткань рубашки Чона. Связь истинных уже начала свою работу: даже в полуобморочном состоянии тело Чимина искало защиты у того, кто его только что сломал. Когда джип затормозил у особняка, охрана выстроилась у входа. Увидев своего босса — промокшего до нитки, с горящим взглядом и полуобнаженным, грязным омегой на руках — они замерли в оцепенении. — Отвернулись. Живо! — пророкотал Чонгук стальным, вибрирующим от гона голосом. Десятки натренированных бойцов мгновенно опустили головы, боясь даже вздохнуть. Чонгук пронес Чимина через холл, чеканя каждый шаг по мрамору, и поднялся в свои покои. Он не пошел в спальню. Он направился прямиком в огромную ванную комнату. Чонгук включил ледяную воду, смывая грязь и камни с кожи Чимина. Тот вскрикнул от резкого контраста температур, приходя в сознание. Вода стекала в слив, окрашиваясь в бурый цвет. Чонгук действовал методично: он сам намыливал его тело, смывал грязь с волос, но его руки, касаясь чувствительных зон, снова начали дрожать. Течка Чимина, подстегнутая близостью истинного и недавним узлом, вспыхнула с новой, неконтролируемой силой. Запах сандала и персика заполнил тесное пространство ванной, становясь невыносимым. Чимин посмотрел на Чонгука. Его глаза были затуманены, губы распухли от поцелуев. Вся его ненависть на мгновение утонула в биологическом зове. Он больше не хотел убегать. Он хотел, чтобы эта агония внутри прекратилась единственным известным способом. — Ещё... — прохрипел Чимин, хватая Чонгука за мокрые волосы. — Чонгук... не останавливайся. Сделай это снова. Он сам, шатаясь на непослушных ногах, потянулся к ширинке брюк альфы. Чимин помог ему освободиться и, издав надломленный стон, сам насадился на его член, усаживаясь сверху прямо на бортик массивной ванны. — Будь грубым... — умолял Чимин, впиваясь ногтями в плечи Чонгука. — Заставь меня забыть всё! Сделай так, чтобы я чувствовал только тебя! Чонгук утробно зарычал. Если Чимин просил о грубости, он готов был дать ему её в избытке. Он подхватил бедра Чимина, приподнимая его и начиная вколачиваться в него с такой яростью, что брызги воды разлетались по всей комнате. — Ты сам этого просишь, — шептал Чонгук, кусая его за плечо, прямо над свежей меткой. — Твое тело уже молит о моем семени. Ты хочешь быть заполненным мной до отказа, хочешь, чтобы мой узел снова раздулся внутри тебя. В тесном пространстве ванной звуки ударов тел и тяжелое дыхание слились в единый ритм. Чонгук не жалел его. Он брал его мощно, выбивая из Чимина признания в собственной слабости. Чимин же, оседлав своего мучителя, выкрикивал его имя, отдаваясь этому безумию без остатка. Он знал, что завтра наступит расплата, что завтра он снова будет ненавидеть этого тирана, но сейчас... сейчас в этом мире существовал только этот альфа, его запах и эта всепоглощающая, грязная страсть. **** Утро в особняке началось с неестественной тишины. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые шторы, освещая смятые простыни, на которых Чимин проснулся в кольце сильных рук. Все тело ныло, напоминая о безумии у обрыва и в ванной, но теперь, когда гон и течка немного утихли, разум окутала странная, туманная апатия. Чимин долго смотрел на спящего Чонгука. Лицо альфы без привычной маски власти казалось почти спокойным, но шрамы на плечах и властная хватка даже во сне напоминали о том, кто он такой. Внутри Чимина боролись два чувства: жгучая ненависть к тирану и новообретенная, порочная тяга к своему истинному. С мужем у него всё было предсказуемо и нежно. Но Чонгук открыл в нем бездну, о которой Чимин и не подозревал. Поддавшись какому-то темному импульсу и желанию окончательно утонуть в этом грехе, Чимин медленно выскользнул из объятий и спустился ниже, под одеяло. Когда Чонгук почувствовал обжигающий жар и влажность, он не сразу понял, что происходит. Но когда осознание накрыло его, он резко открыл глаза, хватаясь за простыни. Его омега — хрупкий, гордый художник, который еще вчера хотел спрыгнуть со скалы — сейчас по собственной воле доставлял ему удовольствие, пробуждая его самым откровенным образом. — Чимин... — выдохнул Чонгук, его голос был охрипшим и полным неверия. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Чимин на секунду прервался, поднимая на него затуманенный взгляд. В его глазах не было покорности, скорее — вызов и отчаяние. — Ты хотел, чтобы я забыл всё? Так заставь меня, — прошептал он и снова вернулся к своему делу. Чонгук больше не мог сдерживаться. Этот жест со стороны Чимина окончательно снес ему крышу. Он рывком поднял его за плечи, опрокидывая на подушки, и навис сверху. — Ты сам разбудил зверя, — прорычал Чонгук, и в его глазах снова вспыхнул опасный огонь. Это утро стало продолжением их ночного марафона, но теперь в нем было больше осознанности, что делало всё еще более грязным. Чонгук брал его жадно, используя то, что Чимин сам проявил инициативу. — Мой маленький, испорченный омега... — шептал Чонгук, вбиваясь в него и закидывая ноги Чимина себе на плечи, чтобы видеть каждую эмоцию на его лице. — Твой муж бы умер от стыда, увидев тебя сейчас. Тебе ведь нравится, когда я так груб с тобой, верно? Тебе нравится принадлежать чудовищу. Чимин не отвечал словами, он только громко стонал, впиваясь ногтями в спину Чонгука. Он ненавидел себя за то, как сильно его тело откликалось на каждое грязное слово и каждое движение альфы. Чонгук не просто трахал его — он забирал его личность, слой за слоем, заменяя её зависимостью от себя. Когда они закончили, и Чонгук снова заполнил его, Чимин остался лежать в полном изнеможении. Он понимал: пути назад нет. Он стал частью этого монстра. Чимин замер на мгновение, глядя на то, как Чонгук смотрит на него — с смесью шока, дикого обожания и разгорающейся похоти. В комнате повисла тяжелая, наэлектризованная тишина, нарушаемая только сбивчивым дыханием омеги. — Я хочу... — прошептал Чимин, и его голос, севший от ночных криков, звучал пугающе решительно. — Я хочу сам. Без твоих приказов. Хочу почувствовать тебя на вкус... по-своему. Чонгук замер, его сердце пропустило удар. Его всегда холодный, расчетливый ум на мгновение отключился, уступая место первобытному восторгу. То, что Чимин сам, добровольно, захотел «попробовать на вкус» своего мучителя, было для Чонгука высшей формой победы. Это значило, что он выжег из Чимина прошлое и стал для него единственным центром мира. — Ты действительно этого хочешь, Чимин-а? — голос Чонгука вибрировал от сдерживаемого рычания, а в глазах зажегся фанатичный блеск. — Ты хочешь почувствовать меня так близко? Чимин не ответил словами. Он медленно опустился на колени между мощных бедер Чонгука. Его руки, тонкие и изящные руки художника, осторожно коснулись раз разгоряченной плоти альфы. Чонгук откинул голову на подушки, тяжело дыша и наблюдая за каждым движением своего омеги. Когда Чимин начал, он делал это неумело, но с такой самоотдачей, которая была в сотни раз слаще любого профессионального навыка. Он исследовал Чонгука, прислушиваясь к его рваным вздохам и рычанию. Каждое движение Чимина было пропитано его истинностью — он искал способ угодить своему альфе, ведомый инстинктами, которые Чонгук в нем пробудил. — Боже, Чимин... — простонал Чонгук, запуская пальцы в золотистые волосы омеги и слегка оттягивая их назад, чтобы видеть его лицо. — Ты сводишь меня с ума. Ты даже не представляешь, как это выглядит... как ты выглядишь, делая это для меня. Слова Чимина о том, что он хочет почувствовать его вкус, грели Чонгука сильнее, чем любая власть или деньги. Это было признание обладания. Чонгук не выдержал долго. Вид того, как его хрупкий художник добровольно подчиняется ему, вызвал новый приступ неконтролируемого гона. Он резко поднял Чимина, усаживая его на себя, и впился в его губы властным поцелуем, в котором еще чувствовался вкус их близости. — Теперь ты никогда не сможешь сказать, что я заставил тебя, — прошептал Чонгук прямо в губы Чимину, прежде чем снова начать яростно вбиваться в него. — Ты сам выбрал это. Ты сам признал во мне своего единственного альфу. И теперь я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу. Чимин застегивал пуговицы на рубашке Чонгука, которая сидела на его хрупком теле как огромный кокон. Его пальцы все еще мелко дрожали, а на шее, прямо над ключицей, багровела свежая, пульсирующая метка — клеймо, которое теперь всегда будет гореть в присутствии альфы. Он старался не смотреть Чонгуку в глаза. Внутри него все еще бушевал хаос: отвращение к самому себе за ту утреннюю инициативу и странное, пугающее тепло от осознания связи. — Почему ты всё еще здесь? — тихо, почти безжизненно спросил Чимин, поправляя воротник. — Почему ты проводишь всё это время со мной, в этой глуши? У тебя там дела, акции... у тебя жена. Ты уже почти женатый человек, Чонгук. Уходи к ней. Оставь меня гнить здесь в одиночестве. Чонгук, который до этого молча наблюдал за каждым движением своего омеги, вдруг перехватил его дрожащие запястья. Он притянул Чимина к себе, заставляя его сесть на свои колени. — Ты действительно думаешь, что после того, как я пометил тебя, я смогу коснуться кого-то другого? — голос Чонгука был низким и вибрирующим от подавленной силы. — Слушай меня внимательно, Чимин-а. Он коснулся губами кончика носа Чимина, глядя прямо в его расширившиеся от шока зрачки. — Я отменил всё. Свадьбы не будет. Контракта с её отцом больше не существует. Я разорвал помолвку еще четыре часа назад, когда нашел тебя на том обрыве. Чимин замер, перестав дышать. — Ты... что? Но твои акции... влияние в городе... — Плевать, — отрезал Чонгук, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь. — Когда я увидел, как ты стоишь на краю этого обрыва, готовый прыгнуть, я понял: мне не нужна империя, если в ней не будет твоего дыхания. Я не бабник, Чимин. Мне не нужны сотни омег. Мне нужен был только ты, и теперь, когда ты меченый мной, когда ты носишь мою фамилию внутри себя... никакая Сумин не имеет права даже стоять рядом со мной. Чимин смотрел на него, не веря своим ушам. Этот тиран, этот властный директор, который шел по головам ради успеха, просто выбросил на помойку сделку стоимостью в миллиарды ради омеги, которого он сам же и похитил. — Ты сумасшедший... — прошептал Чимин, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Я одержим, — поправил его Чонгук, прижимая Чимина к своей груди так сильно, будто боялся, что тот испарится. — И теперь у нас впереди вся вечность. Только ты, я и наш ребенок. И мне всё равно, сколько раз ты скажешь, что ненавидишь меня. Теперь ты принадлежишь мне официально. *** Эти три недели в особняке изменили всё. Стены, которые раньше казались Чимину тюрьмой, теперь стали коконом, внутри которого реальность за пределами леса перестала существовать. Метка на шее зажила, превратившись в нежно-розовый след, который пульсировал каждый раз, когда Чонгук входил в комнату. Стокгольмский синдром, магия истинности или просто истощение от ненависти — Чимин не знал, что именно это было, но он перестал бороться. Чонгук увез его в закрытый отель высоко в горах, где из окон была видна только луна и облака. Огромная кровать казалась целым островом. Чонгук лежал на спине, тяжело дыша, пока Чимин, сидел на нем сверху. Чимин двигался упорно, с каким-то отчаянием в глазах. Он впивался пальцами в плечи Чонгука, чувствуя каждый его вдох. Его движения были рваными, жадными, будто он пытался через этот ритм выплеснуть всё то, что копилось в нем эти месяцы. Когда волна невыносимого, острого оргазма накрыла его, Чимин закинул голову назад, и с его губ вместе со стоном сорвалось то, что он клялся никогда не произносить: — Я люблю тебя... Чонгук... Боже, я так сильно тебя люблю... Мир для Чонгука в этот момент взорвался. Эти слова от Чимина были ценнее всех акций, всех побед и всей власти в Сеуле. Его омега, его строптивый художник, наконец-то произнес это добровольно, находясь в экстазе от его близости. — Повтори... — прорычал Чонгук, и в его глазах блеснули слезы счастья, смешанные с безумным вожделением. — Повтори это еще раз! — Люблю... — всхлипнул Чимин, припадая к его груди. Чонгук не выдержал. Он перехватил Чимина за талию, мгновенно переворачивая под себя. Счастье превратилось в яростную энергию. Он начал вбиваться в Чимина с такой сокрушительной, первобытной мощью, что кровать ходила ходуном. Это были не просто толчки — это был акт окончательного слияния душ. Чонгук брал его так глубоко и жадно, будто хотел оставить свой след в самой ДНК Чимина. — Ты мой! Теперь ты навсегда мой! — шептал Чонгук, покрывая лицо Чимина быстрыми, горячими поцелуями, не замедляя темпа ни на секунду. Когда спустя час всё затихло, Чимин лежал совершенно обессиленный, его ноги дрожали и отказывались подчиняться. — Чонгук... — прохрипел Чимин, пытаясь пошевелиться, но чувствуя лишь приятную тяжесть во всем теле. — Ты сумасшедший. Я снова... я снова не смогу ходить целую неделю. Ты просто сломал меня. Чонгук притянул его к себе, укрывая одеялом и целуя в висок. — У тебя есть я, чтобы носить тебя на руках, — тихо ответил он. Чимин, вопреки всей боли и прошлому горю, вдруг слабо улыбнулся. Он уткнулся носом в шею своего альфы, вдыхая его запах. Он знал, что их история началась с пепла и насилия, но сейчас, в этой тишине, он впервые за долгое время почувствовал себя дома. Чонгук никогда не знал, что такое настоящий, леденящий душу страх, пока не услышал глухой звук падения из спальни. Он стоял на кухне, пытаясь собственноручно приготовить Чимину завтрак — нелепая попытка быть «нормальным» мужем, — но в ту же секунду он уже был наверху, буквально выламывая дверь. Чимин лежал на ковре, бледный как мрамор, его ресницы мелко дрожали, но глаза не открывались. — Чимин! Дыши, черт возьми, дыши! — Чонгук рухнул перед ним на колени, подхватывая его обмякшее тело. Он трясся от ярости на самого себя. «Я сломал его. Я был слишком груб. Я загонял его до смерти», — эти мысли пульсировали в голове альфы, пока он набирал номер личного врача. Через двадцать минут особняк напоминал растревоженный улей. Чонгук мерил шагами коридор, его глаза покраснели от напряжения, а кулаки были разбиты о стену. Когда врач вышел из спальни, Чонгук едва не сбил его с ног, хватая за лацканы халата. — Говори. Если с ним что-то серьезное, я сотру тебя в порошок, — прорычал он. Пожилой врач спокойно поправил очки и жестом попросил Чонгука успокоиться. — Господин Чон, успокойтесь. С вашим омегой всё в порядке. Обморок — это естественная реакция на колоссальный стресс и... гормональную перестройку. — О чем ты говоришь? — Чонгук замер, его хватка ослабла. — Тошнота, обмороки, повышенная чувствительность к запахам... — врач слабо улыбнулся. — Поздравляю. Ваша истинная связь и те страстные ночи, о которых говорят все отметины на его теле, дали результат. Срок еще маленький, около 4 недель, но плод закрепился очень крепко. Чимин-ши беременен. Чонгук на мгновение перестал дышать. Весь мир вокруг него замолчал. Тот самый «предлог», который он использовал, чтобы похитить Чимина, та самая ложь о «наследнике», стала правдой. Внутри его омеги теперь росла его кровь, его жизнь. Он медленно вошел в спальню. Чимин уже пришел в себя и сидел, прислонившись к спинке кровати, прижимая ладонь к животу. В его глазах был шок, смешанный с тихим осознанием. — Ты слышал? — прошептал Чимин, глядя на Чонгука. — Ты получил то, что хотел с самого начала. Теперь я привязан к тебе не только меткой. Чонгук подошел к кровати и опустился перед ним на колени. Он не стал смеяться или торжествовать. Он просто прижался лбом к животу Чимина, и его плечи дрогнули. — Я хотел этого как оправдания, Чимин-а, — глухо произнес Чонгук. — Но сейчас... сейчас я чувствую только то, что готов убить любого, кто хотя бы посмотрит в твою сторону. Ты не просто носишь наследника. Ты носишь нашу жизнь. Он поднял взгляд на Чимина — в этом взгляде была такая безумная, фанатичная преданность, что Чимину стало жарко. — Теперь никакой работы, никаких выходов в свет без моего надзора. Ты будешь есть с моих рук, спать только на моей груди. Я сделаю этот дом самой роскошной крепостью в мире, чтобы ни одна пылинка не упала на тебя. Чонгук мягко перехватил ладонь Чимина, которая всё еще лежала на животе, и переплел их пальцы. На его губах заиграла та самая самоуверенная, чуть хищная улыбка, которую Чимин одновременно и ненавидел, и обожал. — А ты помнишь ту ночь у обрыва? — вкрадчиво спросил Чонгук, придвигаясь ближе и опаляя ухо омеги горячим дыханием. — Когда шел ливень, и ты, мой гордый художник, впивался в меня так, будто хотел вырвать душу? Чимин густо покраснел, вспоминая свое безумие под дождем, свои крики и то, как он сам требовал от Чонгука быть грубее. — Мы оба тогда потеряли реальность, — продолжал Чонгук, и его голос стал низким, вибрирующим от удовольствия. — Пока смерть дышала нам в спину у самого края бездны, мы создавали жизнь. Именно там, в той грязи и под тем небом, я впечатал в тебя это маленькое чудо. Мой узел, твоя течка... природа сама решила за нас. Мы буквально зачали его на краю гибели. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сладко сжимается от этих воспоминаний. — Ты сумасшедший, — прошептал Чимин, слабо толкая его в плечо. — Ты шутишь об этом так, будто это было свидание, а не попытка самоубийства. — Это было лучше любого свидания, — Чонгук притянул его к себе и крепко обнял, утыкаясь носом в меченую шею. — Теперь это место станет священным. Я прикажу построить там беседку, чтобы мы могли возвращаться туда и вспоминать, как ты стал моим окончательно. А пока... Чонгук серьезно посмотрел на Чимина, и его взгляд стал почти осязаемо тяжелым. — Пока ты будешь только отдыхать. Врач сказал, что тебе нужны силы. Больше никаких нагрузок. Я буду носить тебя в ванную, буду сам тебя кормить и сам буду тебя переодевать. Ты — моя драгоценная омега, которая совершила невозможное. Ты подарил мне смысл, ради которого я теперь готов сжечь весь этот город. Чимин улыбнулся, несмотря на слабость. Он понял, что отныне его жизнь превратится в абсолютное поклонение со стороны этого тирана. ***** Прошло пять месяцев, и особняк превратился в настоящий храм, где единственным божеством был Чимин. Чонгук изменился до неузнаваемости для внешнего мира: жесткий акула бизнеса теперь каждое утро начинал с того, что по полчаса разговаривал с животом Чимина, прежде чем просто встать с кровати. Чимин заметно округлился. Его кожа словно светилась изнутри, а движения стали плавными и ленивыми. Он привык к тому, что его ноги почти не касаются пола — Чонгук носил его везде: на кухню, в сад, в ванную. После визита врача, который подтвердил, что беременность протекает идеально и «умеренная интимная близость» даже пойдет на пользу, в спальне повисло тягучее, сладкое напряжение. Чимин, одетый лишь в легкую шелковую рубашку Чонгука, которая едва прикрывала его бедра и туго обтягивала круглый живот, сидел на краю кровати. Чонгук вошел в комнату, расслабляя галстук, и замер. Чимин смотрел на него с той самой лукавой и манящей улыбкой, которую он выучил за эти месяцы. — Врач сказал, что нам можно... — прошептал Чимин, медленно расстегивая верхние пуговицы. — Я скучал по тебе, Чонгук-а. И он, кажется, тоже. Чимин потянул альфу за руку, заставляя его сесть рядом, и направил его ладонь на свой живот. В ту же секунду под кожей ощутилось отчетливое, сильное движение — малыш внутри словно приветствовал отца. — Чувствуешь? — выдохнул Чимин, его глаза блестели. — Он толкается. Он знает, что ты здесь. Он хочет, чтобы ты был ближе. Почувствуй его... внутри меня. Чонгук сглотнул, его зрачки расширились. Эта картина — его меченый омега, носящий его ребенка и добровольно предлагающий себя — была пределом его мечтаний. Он осторожно, почти благоговейно, начал покрывать живот Чимина поцелуями, прежде чем подняться выше. — Я буду очень осторожен, — прохрипел Чонгук, притягивая Чимина к себе. — Но я возьму тебя так, чтобы и ты, и он знали: вы оба принадлежите только мне. Чимин оседлал его, как тогда, у обрыва, но теперь в его движениях не было ярости — только бесконечная нежность и страсть. Когда они соединились, это было глубоко и медленно. Чимин выгибался, подставляя шею под поцелуи и укусы альфы, чувствуя, как ребенок внутри снова толкнулся, реагируя на близость родителей. — Он передает тебе привет... — простонал Чимин, закидывая голову назад. — Чонгук... сильнее... я хочу чувствовать твою мощь. Чонгук сошел с ума от этих слов. Он начал двигаться мощнее, поддерживая живот Чимина ладонями, создавая для него и малыша надежную опору. В каждом движении, в каждом грязном и нежном слове, которое он шептал на ухо Чимину, была клятва — он никогда не позволит этому счастью разрушиться. Когда они достигли пика, Чонгук еще долго не отпускал Чимина, прижимаясь ухом к его животу и слушая, как два сердца внутри его омеги бьются в унисон с его собственными. *** Восемь месяцев превратили Чимина в воплощение мягкости и домашнего уюта. Его живот стал большим и тяжелым, кожа на нем натянулась, став почти прозрачной и невероятно нежной. Чонгук стал одержим этим состоянием: он часами мог лежать рядом, положив голову на бедра Чимина, и слушать, как внутри его омеги ворочается новая жизнь. — Ты самое прекрасное, что я когда-либо создавал, — шептал Чонгук, целуя растяжки на животе Чимина, которые он считал самыми дорогими шрамами в мире. — Я люблю тебя. Я люблю его. Вы — всё, что у меня есть. Но идиллия была разрушена в один миг. Сумин, которая все эти восемь месяцев потратила на то, чтобы отыскать скрытый особняк, прорвалась через внешнее кольцо охраны. Она ворвалась в гостиную как фурия, но замерла на месте, увидев картину, которая ударила её сильнее любого оружия. В центре комнаты, в мягком кресле, сидел Чимин. Он был одет в светлый кашемировый кардиган, который не скрывал огромный живот. Он выглядел умиротворенным, пока не увидел её. — Так вот ради чего ты всё разрушил? — взвизгнула Сумин, указывая дрожащим пальцем на Чимина. — Ради этого грязного художника и его... приплода? Чонгук, ты бросил меня, ты уничтожил репутацию моей семьи ради этого?! Она бросилась вперед, её лицо исказилось от ненависти. — Я убью тебя! — закричала она Чимину. — Я вырву это отродье из тебя, чтобы ты знал, что такое настоящая потеря! Ты украл мою жизнь! Чимин вздрогнул, инстинктивно закрывая живот руками, но он не успел даже испугаться. Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и ледяным. Из кабинета вышел Чонгук. Его аура была настолько темной и пугающей, что даже Сумин задохнулась от страха. Он встал перед Чимином, закрывая его своей широкой спиной, словно несокрушимый щит. — Замолчи. — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался рокот приближающейся смерти. — Если ты посмеешь хотя бы дышать в сторону моей семьи, Сумин, я забуду, что ты женщина. — Ты защищаешь его?! — плакала она от бессилия. — Я защищаю свой мир, — Чонгук сделал шаг к ней, и его глаза вспыхнули алым. — Я оборвал все связи восемь месяцев назад, потому что ты для меня — пыль под ногами по сравнению с его волоском. Послушай меня внимательно: если с головы Чимина упадет хоть один волос, если он хотя бы раз вздрогнет от страха из-за тебя... я уничтожу не только тебя. Я сотру с лица земли твоего отца, его бизнес и всё ваше генеалогическое древо. Я — монстр, Сумин. И ты только что разбудила меня в моем доме. Чонгук обернулся к охране, которая уже вбежала в зал. — Уберите это отсюда. И если она еще раз приблизится к забору — стреляйте без предупреждения. Когда Сумин, рыдая и выкрикивая проклятия, была выведена вон, Чонгук мгновенно опустился на колени перед Чимином. Его стальной голос тут же сменился нежным шепотом. — Тише, маленькое солнце... — он положил ладони на дрожащий живот Чимина. — Она ушла. Никто не тронет тебя. Папа здесь. Чимин выдохнул, чувствуя, как ребенок внутри буйно забился от пережитого стресса. Он обхватил лицо Чонгука руками. — Она вернется... она сумасшедшая. — Пусть возвращается, — Чонгук поцеловал его ладони. — Я построю вокруг тебя армию. Ты родишь нашего сына в полной безопасности. Я обещаю. *** Прошёл ещё один месяц. Чимин был уже на девятом месяце беременности — до родов оставалось совсем немного. Вместе с Чонгуком они с любовью обустроили уютную детскую комнату для своего будущего ребёнка, выбирая каждую мелочь с трепетом и надеждой. В тот день Чонгуку пришлось уехать всего на час, чтобы решить срочные офисные дела. Возвращаясь домой, он заметил в витрине магазина любимые вкусняшки Чимина — от одних только мыслей о них у того текли слюнки. Улыбнувшись, Чонгук купил всё, что мог, представляя, как Чимин обрадуется. Но когда до дома оставалось всего 59 минут, и Чонгук только вышел из машины… особняк взорвался. Тот самый дом, в котором были Чимин и их ещё не рождённый ребёнок. Черный дым застилал небо, превращая ясный день в сумерки. Чонгук вылетел из машины еще до того, как она полностью остановилась. Его сердце, которое он всегда считал сделанным из камня, сейчас разрывалось от первобытного ужаса. Перед ним лежали руины. Его крепость, его дом, где он еще час назад целовал круглый живот Чимина и спорил о цвете колыбели, превратился в груду дымящихся обломков. Охрана — лучшие бойцы, отобранные лично им — лежали бездыханными в пыли. — ЧИМИН!!! — крик Чонгука перекрыл гул догорающего пламени. Его не пускали внутрь — огонь был слишком сильным. Чонгук вырывался, бился, кричал, пока силы не покинули его, и он не рухнул на колени прямо на холодную землю. Перед глазами всплывали воспоминания: как Чимин смеялся, сидя на полу детской, как держал руку Чонгука и шептал: «Совсем скоро мы станем родителями», как он жаловался на cravings и просил именно те самые сладости, что сейчас лежали раздавленные под ногами. — Я же… я просто уехал на час… — шептал Чонгук, сжимая кулаки до крови. — Я должен был быть рядом… Он бросился к огню, не чувствуя жара, готовый голыми руками разгребать раскаленные кирпичи, но его верный помощник перехватил его, сбивая с ног и удерживая на земле. — Господин, там никого нет! Они забрали его до взрыва! — кричал помощник, пока Чонгук бился в его руках, рыча от боли и ярости. — Сигнал маячка... Сумин и её отец... они увозят его в сторону старых складов у реки! Чонгук замер. На его лицо упал пепел от сгоревшего дома. Впервые в жизни по щекам этого беспощадного тирана потекли слезы — не от бессилия, а от осознания того, что его омега, на восьмом месяце беременности, сейчас в руках безумцев. Чимин очнулся от резкого удара. Он лежал на холодном бетоне заброшенного склада. Руки были прикованы к ржавой трубе над головой, а огромный, тяжелый живот мешал даже вздохнуть. От удара и страшного стресса внутри всё скрутило. — Проснулся? — Сумин стояла над ним, её лицо было искажено ненавистью. Рядом её отец спокойно заряжал пистолет. — Твой Чонгук сейчас оплакивает твой труп в обломках дома. Но я решила, что смерть в огне слишком милосердна для тебя. — Пожалуйста... — прохрипел Чимин, чувствуя, как по ногам потекло что-то теплое. — Ребенок... он... Воды отошли. Организм Чимина, не выдержав ужаса, запустил процесс родов раньше срока. Резкая, режущая боль прошила низ живота. — О, посмотрите-ка, — Сумин оскалилась, поднося нож к животу Чимина. — Кажется, твой щенок хочет выйти поздороваться. Как жаль, что он умрет вместе с тобой. В этот момент ворота склада разлетелись в щепки. Чонгук ворвался внутрь на своем джипе, даже не нажимая на тормоза. Он выскочил из машины еще на ходу, открыв огонь с двух рук. Его взгляд нашел Чимина — бледного, прикованного, страдающего от схваток. В ту же секунду аура Чонгука стала настолько смертоносной, что люди Сумин замерли, парализованные страхом. Это был не человек, это был зверь, защищающий свое гнездо. — Отойди. От. Него. — голос Чонгука вибрировал от ярости. Отец Сумин попытался поднять оружие, но пуля Чонгука прошила его руку быстрее, чем он успел нажать на курок. Чонгук действовал на чистых инстинктах. Как только цепи пали, он обернулся к Сумин и её отцу, которые пытались отползти в сторону. Его лицо было маской из запекшейся крови и ледяной ярости. — Смерть для вас — это слишком роскошный подарок, — прорычал он, и эхо его голоса ударилось о стальные балки склада. Два выстрела прогремели почти одновременно. Пуля раздробила локоть Сумин, а вторая — колено её отца. Склад наполнился их истошными криками, но Чонгуку было плевать. Он уже не видел их. Его мир сузился до одного человека. Помощник помог Чимину подняться, но омега был настолько слаб, что его ноги подкосились в ту же секунду. Именно в этот момент горячая волна вод окончательно хлынула на бетонный пол. Чимин ахнул, теряя сознание от резкого спазма, но Чонгук, словно предчувствуя это, рванулся вперед. Он поймал его у самой земли, прижимая к своей груди так бережно, будто Чимин был сделан из тончайшего хрусталя. — В машину! Живо! — скомандовал Чонгук, перепрыгивая через обломки. Черный джип летел по ночному шоссе со скоростью, за гранью возможного. Чонгук одной рукой крутил руль, втискиваясь в узкие промежутки между машинами, а второй крепко сжимал ладонь Чимина. Омега лежал на заднем сиденье, его голова покоилась на коленях помощника, но пальцы мертвой хваткой вцепились в руку своего альфы. — Потерпи, маленькое солнце, — шептал Чонгук, вглядываясь в зеркало заднего вида. — Дыши ради меня. Мы почти на месте. Когда они ворвались в родильное отделение элитной клиники, Чонгук выглядел как безумный бог войны — в разорванной одежде, в копоти, с окровавленными руками. Врачи бросились к ним с каталкой, но Чимин не разжимал пальцев. — Чонгук... не уходи... — стонал он, когда его перекладывали на операционный стол. — Я здесь. Я никуда не уйду, слышишь? — Чонгук шел рядом, игнорируя протесты медсестер, которые пытались остановить его у входа в блок. — Я буду смотреть, как он придет в этот мир. Я буду первым, кто защитит вас обоих. В родильном зале пахло стерильностью и железом. Чонгук стоял у изголовья, позволяя Чимину сжимать свою руку так сильно, что кости хрустели. Он смотрел в глаза своего омеги, передавая ему свою силу, свою ауру альфы, поддерживая его жизнь своим присутствием. — Толкай, Чимин-а! — подбадривал он, целуя его потный лоб. — Еще один раз! За нас! За всё, что мы прошли! С последним, отчаянным криком Чимина, комната наполнилась оглушительным, требовательным плачем. Врачи подняли крошечного, сморщенного младенца. — Альфа! — воскликнул акушер. — Здоровый мальчик! Чонгук замер. Слезы, которые он сдерживал всю дорогу, снова потекли по его лицу. Он смотрел на своего сына, на продолжение своей крови, рожденное из ненависти, которая превратилась в самую безумную любовь на свете. Врачи положили ребенка на грудь Чимину. Омега, едва дыша, коснулся крошечной ручки и посмотрел на Чонгука. В этом взгляде не осталось обид — только усталость и бесконечная принадлежность. Чонгук накрыл их обоих своими огромными руками, закрывая от всего мира. Теперь он знал точно: он восстановит особняк, он построит новую империю, и никто больше никогда не посмеет даже дышать в сторону его семьи. Мониторы в родильном зале запищали в унисон, превращая триумф рождения в кошмар. Лицо Чимина, только что озаренное слабой улыбкой, внезапно стало пепельно-серым, рука, сжимавшая ладонь Чонгука, безвольно соскользнула на простынь. Глаза закрылись. — Мы теряем его! Давление падает! — выкрикнул врач, и вокруг кровати началась хаотичная, профессиональная суета. Медсестра осторожно, но быстро забрала крошечного, кричащего малыша и протянула его отцу. Чонгук на мгновение прижал своего сына к груди — он почувствовал его тепло, его запах, но всё его внимание было приковано к неподвижному телу Чимина. В его голове вспыхнули слова, которые он сказал у обрыва: «Если ты умрешь, то и я тоже». Это не была угроза. Это была его реальность. — Заберите его! — Чонгук почти насильно всунул ребенка в руки опешившей медсестры, не в силах даже взглянуть на него сейчас. Он бросился к Чимину, расталкивая врачей, которые пытались его оттеснить. Он рухнул на колени у изголовья, хватая лицо омеги в свои дрожащие ладони. — Чимин! Чимин, смотри на меня! — его голос сорвался на надрывный хрип. — Не смей... слышишь? Не оставляй меня одного в этом аду! Я не справлюсь, Чимин! Я не смогу вырастить его без тебя! Он прижался своим лбом к его холодному лбу, игнорируя крики врачей о стерильности. Его аура альфы, обычно подавляющая и властная, сейчас была полна отчаяния и мольбы. — Если ты уйдешь, я уйду следом. Прямо здесь, прямо сейчас. Я не останусь в мире, где нет твоего дыхания. Пожалуйста, любовь моя... вернись к нам. Врачи работали молниеносно: дефибриллятор, адреналин, системы переливания крови. Чонгука силой вывели из палаты, и эти несколько часов ожидания в коридоре стали для него страшнее, чем взрыв особняка. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, глядя на свои руки, покрытые кровью и грязью, и просто беззвучно рыдал. Прошло пять часов. Дверь палаты наконец открылась. — Он пришел в себя. Состояние стабилизировалось, но он очень слаб. Можете войти, но только на минуту. Чонгук влетел в палату. В нос ударил запах лекарств. Чимин лежал на белоснежных простынях, облепленный датчиками, но его грудь мерно вздымалась. Когда Чонгук подошел к кровати, веки Чимина дрогнули и приоткрылись. — Чонгук... — едва слышный шепот. — Я здесь, солнце. Я здесь, — Чонгук припал к его руке, осыпая пальцы поцелуями. — Ты вернулся. Ты не оставил меня. — Где он?.. — Чимин слабо шевельнул пальцами, ища ребенка. — С ним всё хорошо. Он настоящий боец, как и его папа, — Чонгук шмыгнул носом, вытирая слезы рукавом. — Теперь мы в безопасности. Я уничтожил всех, кто мог нам угрожать. С этого дня... только ты, я и наш сын. Чимин слабо улыбнулся, и в этой улыбке была вся его прощающая любовь. Чонгук осторожно прилег рядом, боясь причинить боль, и впервые за долгое время закрыл глаза, зная, что его мир — здесь, в этой палате, — наконец-то в целости и сохранности. *** После выписки из больницы Чонгук не вернулся в Сеул. Он не хотел, чтобы Чимин хоть на секунду вспомнил запах гари от взорванного особняка. Они уехали в его самое секретное поместье — старый загородный дом, спрятанный в густых лесах, о котором не знал ни один партнер по бизнесу. Здесь не было мрамора и стали. Только запах сосен, уютный камин и тишина. Чонгук лично обустроил спальню для Чимина и детскую для их сына, которого они назвали Чонсоном. — Мы уедем, — сказал Чонгук однажды вечером, когда Чимин кормил малыша, сидя у окна. — В Швейцарию или на частный остров. Я уже готовлю документы. Я продам всё, что связывает меня с этим городом. Я хочу быть просто твоим альфой и отцом этого мальчика, а не мишенью для врагов. Чимин посмотрел на него и увидел в глазах Чонгука то, чего не было никогда прежде — покой. Но прежде чем навсегда закрыть страницу прошлой жизни, Чонгуку нужно было закончить одно дело. Пока Чимин и Чонсон спали под охраной его самых преданных людей, Чонгук спустился в глубокий подвал загородного дома. Там не было уюта. Там царила тьма и запах сырости. В центре подвала, прикованные к стальным стульям, сидели Сумин и её отец. Их раны были грубо зашиты — Чонгук не позволил им умереть от потери крови, потому что он еще не закончил. Когда Чонгук вошел, его аура изменилась. Он снова стал тем самым беспощадным тираном, который наводил ужас на всю страну. Он медленно снял пиджак и закатал рукава рубашки. — Вы думали, что взрыв моего дома — это финал? — Чонгук взял со стола тяжелый хирургический инструмент. — Нет. Это было только начало вашего персонального ада. Сумин пыталась что-то прохрипеть через кляп, её глаза расширились от ужаса. — Ты хотела забрать моего сына, — прошептал Чонгук, склоняясь к её уху. — Ты хотела сжечь моего омегу. Теперь ты будешь чувствовать каждое их страдание, умноженное на сто. Я не убью вас сегодня. И завтра тоже. Вы будете жить здесь, в этой темноте, пока я не решу, что ваша кровь достаточно искупила те слезы, которые пролил Чимин. Крики из подвала не долетали до жилых комнат. Там, наверху, Чимин проснулся от того, что маленький Чонсон заворочался во сне. Через несколько минут Чонгук вернулся в спальню. Он тщательно вымыл руки, смывая запах подвала, и лег рядом с Чимином, обнимая свою семью. — Всё хорошо? — сонно спросил Чимин, прижимаясь к его груди. — Теперь — да, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. — Теперь мы действительно свободны. Через неделю частный самолет поднял их в воздух. Чонгук смотрел в окно на удаляющийся Сеул, крепко сжимая руку Чимина. Подвал загородного дома был замурован навсегда, а впереди их ждала новая жизнь в стране, где никто не знал их имен. Вечер был наполнен уютом и светом праздничных гирлянд. В их новом доме в Швейцарии пахло хвоей и имбирным печеньем. Чимин, выглядевший невероятно счастливым и расслабленным, сидел на диване, а маленький Чонсон играл на ковре у его ног. Чонгук только что принес бутылку дорогого вина, когда в дверях появился неожиданный гость. Это был Тэхён — старый друг Чимина из прошлой жизни, альфа, с которым они когда-то вместе учились в художественной академии. Увидев Чимина, Тэхён просиял и, прежде чем кто-то успел среагировать, быстро подошел и крепко обнял омегу, по-дружески приобняв его за талию. — Чимин-а! Боже, я едва нашел тебя! Как ты изменился, стал еще прекраснее! — воскликнул Тэхён, не замечая, как воздух в комнате внезапно стал ледяным. Чонгук замер. Вид чужих рук на талии его омеги мгновенно пробудил в нем зверя, которого он так долго усмирял. Его глаза потемнели, а челюсти сжались. Он медленно поставил вино на стол и подошел к ним, излучая такую мощную ауру собственника, что Тэхён невольно отстранился. — Чимин, — низким, предупреждающим голосом произнес Чонгук, кладя свою тяжелую ладонь на плечо мужа, обозначая свою территорию. — Познакомишь нас? Чимин, почувствовав вспышку ревности своего альфы, мягко улыбнулся и взял Чонгука за руку. — Тэхён-а, познакомься, это мой муж — Чон Чонгук. Мы поженились три года назад, сразу после переезда. А это наш сын, Чонсон. Тэхён застыл в полном шоке, переводя взгляд с властного, пугающего Чонгука на маленького мальчика, который был маленькой копией своего отца. — Муж? Сын? — Тэхён часто заморгал, его голос дрогнул. — Но... Чимин, я не понимаю. Весь Сеул тогда говорил, что ты счастлив в браке с Джином... Ты же был женат на нём, он был твоим альфой! Как всё это произошло? Чонгук сделал шаг вперед, притягивая Чимина к себе за талию и собственнически вжимая его в свой бок. Он посмотрел Тэхёну прямо в глаза — холодно и торжествующе. — Джин был просто ошибкой прошлого, — отрезал Чонгук, и в его голосе прозвучала сталь. — Он был временным эпизодом, который Чимин уже давно забыл. А я... Чонгук повернулся к Чимину и запечатлел на его губах властный, долгий поцелуй прямо на глазах у ошеломленного друга. — А я — его судьба. Его истинный альфа, отец его ребенка и единственный мужчина, которому он принадлежит душой и телом. Чимин слегка покраснел, но не отстранился. Он прижался к Чонгуку, показывая всем своим видом, что слова мужа — абсолютная правда. Тэхён, видя эту искру между ними и метку, которая ярко горела на шее Чимина, понял: здесь нет места прошлому. — Прости, я не знал... — пробормотал Тэхён, окончательно признавая поражение. — Ты выглядишь... по-настоящему живым, Чимин. Вечер продолжился, но Чонгук весь остаток праздника не отходил от мужа ни на шаг, продолжая держать руку на его талии, напоминая всем — и прежде всего самому Чимину — кто здесь единственный хозяин его сердца. Когда Тэхён, наконец, ушел, атмосфера в доме мгновенно сменилась с праздничной на искрящуюся. Как только за дверью повернулся ключ, Чонгук обернулся к Чимину. Его взгляд был тяжелым, темным, наполненным той самой первобытной ревностью, которую не могли стереть даже годы мирной жизни. — Обнимал за талию? — вкрадчиво переспросил Чонгук, медленно сокращая дистанцию. — Он так уверенно коснулся тебя, будто имел на это право. Чимин тихо рассмеялся, обнимая мужа за шею и глядя ему прямо в глаза. — Чонгук-а, он просто старый друг. Ты же знаешь, что я вижу только тебя. Ты мой единственный альфа. Чонгук подхватил его под бедра, заставляя Чимина обвить его талию ногами, и понес в их спальню. Малыш Чонсон уже давно крепко спал в своей комнате, и теперь весь мир принадлежал только им двоим. — Мне мало одного наследника, — прорычал Чонгук, бросая Чимина на мягкие простыни и нависая сверху. — Я хочу, чтобы этот дом был полон наших детей. Чтобы каждый в этом мире знал, чьи это омега и сыновья. Нам пора создать еще одну жизнь, Чимин. Прямо сейчас. Чимин, вместо того чтобы подчиниться, внезапно перехватил инициативу. Он уперся ладонями в грудь Чонгука и одним ловким движением перевернул его на спину, оказываясь сверху. Его глаза блеснули вызовом и нескрываемой страстью. — В этот раз я буду управлять, — прошептал Чимин, медленно избавляясь от одежды. — Я хочу чувствовать, как ты принадлежишь мне, Чонгук. Он медленно опустился на него, заполняя себя до предела, и закинул голову назад, издавая надломленный стон. Чимин начал двигаться — ритмично, упорно, заставляя Чонгука сжимать пальцами простыни. — Я люблю тебя... — шептал Чимин, наклоняясь к его лицу и касаясь своими губами губ мужа. — Я люблю тебя больше жизни. Ты мой монстр, мой спаситель... мой муж. Чонгук слушал эти признания, и внутри него всё плавилось. Но когда Чимин ускорился, доводя их обоих до грани, доминирующая натура Чонгука взяла верх. Он не смог больше терпеть роль ведомого. — Хватит... — выдохнул Чонгук, резко перехватывая Чимина за талию и снова впечатывая его в матрас. Он взял полное доминирование, вбиваясь в омегу мощно и глубоко, забирая каждый стон, каждое признание. Это был не просто секс — это было подтверждение их союза, их власти друг над другом. — Ты родишь мне еще одного сына, — шептал Чонгук, кусая Чимина за плечо, прямо над старой меткой. — Ты будешь носить моих детей одного за другим, пока в твоем сердце не останется места ни для кого, кроме меня. В эту ночь их спальня превратилась в поле битвы и любви одновременно. Чимин отдавался без остатка, чувствуя, как семя его альфы снова заполняет его, обещая новое начало. Они заснули только под утро, сплетенные телами, зная, что их семья скоро станет еще больше, а их связь — еще крепче.