Впусти меня. Майор Гром.

Гармония, как и всё в их мире, оказалась хрупкой, как лёд. Игорь вошёл в гостиную после утренней зарядки, ещё не зная, что этот день навсегда отпечатается в его памяти, как дата катастрофы. Сергей сидел в своём кресле у окна, но в этот раз всё в нём было совершенно необычно. Да, он был одет в свой чёрный шёлковый халат. Но сидел не с грацией хищника, а ссутулившись, уставившись в стену. Игорь замер в дверях, не решаясь сразу подойти. Что-то было не так. — Серёж? — позвал он почти шёпотом. — Ты как? Тот не шелохнулся. Только спустя долгую минуту его пустой голос донёсся до Игоря: — Всё нормально. Это было неправдой. Игорь чувствовал это каждой клеткой своего тела. Он сделал несколько шагов к креслу, остановился, не зная, как подступиться. — Слушай, — начал он, стараясь говорить мягко. — Я тут подумал... Может, купить специальную плёнку на окна? Которая ультрафиолет не пропускает. Тогда можно будет открывать шторы, и тебе не придётся сидеть в темноте. Я слышал, такие есть, наклеиваются на стекло... Сергей очень медленно, повернул к нему голову. В его глазах горел ледяной огонь. — Очень давно. — Голос Сергея звучал отстранённо, словно он читал вслух неинтересную книгу. — Я оказался в степи. Ни домов, ни пещер, ни деревца. Солнце вставало, и мне негде было спрятаться. Пришлось руками копать себе яму, зарываться в землю... и лежать там целый день, чувствуя, как песок набивается в рот, в глаза, в лёгкие. А ночью выползать и идти дальше. Он замолчал. И Игорь почувствовал как тишина в комнате стала на него давить. — После этого, — продолжил Сергей, глядя куда-то, — мне нужна не просто темнота. Не просто отсутствие света. Тьма, которая давит, которая напоминает, что я спрятан, что я в безопасности. Шторы — это моя земля. Без них я не могу. Игорь стоял, не зная, что сказать. Комок застрял в горле. Он никогда не думал об этом. О том, что значит быть вампиром на самом деле. О том, что за красивыми глазами и бархатным голосом стоит вековой ужас. — Прости, — выдохнул он наконец. — Я не знал. Сергей снова отвернулся к стене. Его плечи, такие хрупкие под тонкой тканью чёрного халата, были напряжены. Игорь помялся ещё немного, но понимал: сейчас лучше не давить. Он уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг вспомнил: — А где Олег? Сергей медленно повернул к нему голову. — Он в больнице. Три слова, и мир под ногами Игоря качнулся. В глазах вспыхнула паника, знакомая, животная. — Что случилось?! Он ранен? Кто… — его рука инстинктивно потянулась к месту, где раньше была кобура. — Ничего, — ответил Сергей голосом, лишённым всякой интонации. Он отвернулся обратно к стене. — У него отец в пятьдесят умер от инфаркта. Он каждый год проходит полное обследование. Профилактика. Игорь замер, а затем выдохнул так, будто его самого только что откачали. Профилактика. Да, конечно. Олег был дотошен во всём, что касалось его тела. Просто проверка. Всё в порядке. Весь день Игорь чувствовал на затылке холодящий взгляд или его отсутствие. Сергей не двигался с места. На робкие вопросы следовал один и тот же безжизненный ответ: «Всё нормально». Но нормально не было. Тишина, висевшая в комнате, была неправильной. Игорь попытался вернуть день в привычное русло. Вытер пыль, которой не было. Вычистил до блеска уже сияющие ручки на дверях. Даже вновь попытался взяться за проклятое серебро, через час бросил. Зашёл на кухню, попытался что-то придумать на ужин. Но его руки беспомощно замерли. Он отступил. Это был Олегов удел. Его магия. Без него всё рассыпется. Ровно в семь, когда сумерки окончательно впитались в стены, Сергей позвал его. Голос прозвучал чётко, властно. — Игорь. Садись за стол. На большом дубовом столе, обычно пустом, стоял открытый ноутбук. Чужая, современная, мерцающая вещь в этом царстве старины и теней. Олег вернулся. Дверь открылась, и он вошёл, снимая куртку. На его лице была привычная улыбка. Он обменялся с Игорём коротким кивком, взгляд его тут же потянулся искать Сергея. И нашёл. И улыбка застыла, медленно сползла, как маска. Он тоже это почуял. Он всегда чувствовал. — Серёж… — начал он, делая шаг вперёд. — Что-то случилось? Сергей поднял на него глаза. Теперь в них было не холодная пустота, острая сталь. — Как прошло обследование? — Всё хорошо, — быстро ответил Олег, но в его голосе прозвучала лёгкая, вопросительная нотка. — Как обычно. — И ничего не нашли? — Сергей наклонил голову набок, как птица. Олег нервно кашлянул, потирая ладонью шею. — Нет... — Значит, ты абсолютно здоров? — перебил его Сергей. Его голос стал острее. Олег замер, потом резко, почти судорожно кивнул. — Да. Здоров. Сергей медленно перевёл взгляд на Игоря. — Игорь, открой медицинскую карту на рабочем столе. Волков Олег Давыдович. Игорь, чувствуя, как по спине ползёт ледяной пот, опустился перед ноутбуком. Его пальцы, неуклюжие, нашли файл. Откуда у Сергея доступ к медицинской карте Олега? — мелькнула где-то на периферии мысль, но тут же утонула в нарастающей тревоге. — Все результаты скинули тебе на почту, Олег, — продолжил Сергей, не отрывая взгляда от бледнеющего гиганта. — Да, у тебя есть почта. И да, я умею ею пользоваться. Ты думал, я не узнаю? Игорь щёлкнул по файлу. Перед ним открылись сканы, таблицы, цифры. Он пробежался взглядом, ища знакомые слова. — Читай вслух. В самом конце. — Прозвучал спокойный голос Сергея. Игорь облизал пересохшие губы, чувствуя, как ладони становятся влажными, начал читать, спотыкаясь о медицинские термины: «...хроническая железодефицитная анемия тяжёлой степени... предположительно, на фоне регулярных кровопотерь неясной этиологии...» Он замолчал, проглотил комок. Это было ожидаемо. Ужасно, но ожидаемо. Потом его взгляд пополз дальше, и голос стал тише, недоумевающим: «...отмечаются обсессивно-компульсивные черты личности... выраженная тревожность... депрессивный эпизод?.. отказ от консультации клинического психолога... отказ от дополнительных исследований для уточнения источника кровопотери...» Игорь поднял глаза на Олега. Тот стоял, не двигаясь. Но теперь Игорь видел: его огромное тело дрожало, как натянутая струна. Лицо исказилось гримасой, которую невозможно было прочитать: боль, стыд, отчаяние. Из тёмных глаз, смотревших на Сергея, текли слёзы. Он не вытирал их. Он даже не моргал. Просто стоял и молча плакал, и капли падали на футболку, оставляя тёмные пятна. — Это... это записи за пять лет, — прошептал Игорь, листая дальше. Пять лет. Диагнозы росли... Анемия лёгкой степени. Тревожность. Отказы. Анемия средней степени тяжести. Снова отказы. В голове у Игоря всё перевернулось. Он смотрел на этого гиганта, на это воплощение силы и дисциплины, и видел теперь не статую, а поломанный механизм, который упрямо отказывался чинить себя. «Идиот! Невменяемый идиот! Если бы он взял паузу в самом начале, подлечился, всё можно было бы исправить! Но нет, он тянул, скрывал, врал...» — Олег, — голос Сергея раздался тихо, но в нём была та самая стальная нить, от которой сжималось сердце. — Я тебя трижды спросил. Трижды. И трижды ты мне прямо в глаза врал. Олег вздрогнул, словно от удара. Его губы шевельнулись, он хотел что-то сказать, но звук не вышел. Только судорожный, сдавленный выдох. Слёзы текли сильнее. — Ты не просто болен, — продолжил Сергей, медленно поднимаясь с кресла. Он казался маленьким рядом с Олегом, но его присутствие заполнило комнату леденящим давлением. — Ты испорчен. Ты настолько привязался к этим ощущениям, что готов был убивать себя годами, только бы не потерять возможность их получать. Твоя преданность превратилась в наркотическую зависимость. И ты врал. Врал мне. Игорь переводил взгляд с одного на другого. Сердце колотилось, в ушах звенело, в собственных глазах уже стояли слёзы. Он чувствовал себя ребёнком, застрявшим между ссорящимися родителями, которых любит одинаково и не может выбрать. Шаг к Олегу — и предаст Сергея. Шаг к Сергею — и бросит Олега в его безмолвном горе. Он замер, разрываясь, не в силах пошевелиться. — Убирайся, — сказал Сергей, и это прозвучало уже не как приговор, а как констатация окончания некоего долгого, утомительного эксперимента. — Прочь из моего дома! Олег всхлипнул - коротко, беззвучно. Его плечи затряслись, но он не издал ни звука. Он только кивнул. Один раз. С тем же видом человека, принявшего неизбежное. Развернулся и пошёл к выходу. Не к своей комнате за вещами, а просто к двери. Его походка была ровной, почти автоматической, но Игорь видел, как дрожат его руки, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Подожди! — сорвался Игорь, делая шаг вперёд. Он побежал было за Олегом, но голос Сергея ударил, как хлыст: — ИГОРЬ! Бывший маойр замер на полпути. — Если ты выйдешь за эту дверь, — голос Сергея был ледяным, — обратно можешь не возвращаться... Игорь обернулся. В глазах Сергея не было гнева — только бездонная пустота. Он не шутил. Игорь перевёл взгляд на Олега. Тот уже взялся за ручку двери. Остановился на секунду, обернулся. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах, встретившихся с Игорем, не было упрёка. Только бесконечная усталость и что-то похожее на прощание. Он словно говорил: «Вот видишь, что бывает. Не будь мной». Дверь открылась, и Олег шагнул в темноту коридора. — Олег! — крикнул Игорь, но дверь уже закрылась с тихим, неумолимым щелчком. Игорь рванул к двери, но на полпути замер. Рука сама взлетела ко рту, зажимая собственный крик. Слёзы хлынули по его лицу. Он стоял посреди комнаты, сжимая свой рот, чтобы не закричать, не разрушить последнее, что у него осталось. Право быть здесь. Но внутри всё кричало, рвалось, выло. — Олег... — прошептал он в пустоту сквозь пальцы. Тишина. В комнате воцарилась тишина, густая и тяжёлая, как сироп. Игорь стоял, сжимая кулаки, чувствуя во рту привкус собственных слёз, металлические нотки от прокушенной губы и злости, которая уже начинала превращаться в леденящий ужас. Сергей снова сел в кресло. Он выглядел измождённым. — Он был лучшим из многих, — тихо произнёс он, глядя в пустоту. — Но даже лучшие ломаются о собственную природу. Жажда ощущений. Страх стать ненужным. Это... утомительно. Потом он поднял глаза на Игоря. Золотой взгляд был усталым, но проницающим. — Ты злишься на него. Это правильно. Но запомни: злость — это роскошь. Я не могу себе позволить злиться. Я могу только констатировать непригодность и устранять угрозу. Теперь ты здесь один. Ты — моя единственная опора. Не подведи меня, Игорь. Эти слова не были нежностью. Это была инструкция по выживанию. Игорь кивнул. Голова была тяжёлой, мысли путались. Идиллия умерла. На её месте осталась лишь ледяная, одинокая ответственность и пример Олега — того, кто слишком любил, чтобы остановиться, и потому был выброшен за борт. До конца дня Сергей продолжал молча сидеть в кресле. Он не плакал. Он просто смотрел в стену, и в его прямой спине, в неподвижно сложенных на коленях руках читалось не горе, а древняя, изъеденная временем печаль. Он страдал. Да. Но он страдал слишком долго и слишком часто, чтобы оно всё ещё могло прорваться наружу бурей чувств. Оно давно стало фоновым шумом его существования — тихим, постоянным гулом, как шум кровотока в ушах у того, кто слишком долго слушал тишину. Потеря любовника, слуги, источника… это была старая, знакомая математика убыли. Её нельзя было изменить, можно было лишь принять как неизбежную потерю в бесконечной игре. Игорь не мог пошевелиться. Он сидел за столом, руки лежали на столешнице ладонями вниз. Он не чувствовал ничего. Ни боли от падения идеального мира, ни усталости в мышцах, ни даже знакомого сосущего чувства голода. Был только густой шок, который отсекал все сигналы извне и изнутри. Сознание плавало в нейтральной, серой жидкости. Он смотрел на дверь в прихожую, за которой исчез Олег, и его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Очнулся он уже в полной темноте, от ноющей боли в боку. Он лежал на полу гостиной. Под головой была подушка с дивана, а сверху — тяжёлое шерстяное одеяло. Серёжа постарался. Эта мысль проскочила автоматически. Минимальная забота. Подушка и плед для питомца, упавшего в забытьи. Игорь сел, скинул одеяло. Голова гудела пустотой. Он поднялся на ноги, пошатываясь, и его взгляд сразу потянулся к двери в комнату Сергея. Она была закрыта. Не было щели, из которой струился бы свет. Закрыта. В ушах всплыл голос Олега, звучавший с первой недели, низкий и не допускающий возражений: «Правило первое. Дверь. Если она приоткрыта — можно постучать или задать вопрос. Если Сергей сам позвал или сказал: “Приди ко мне в такой-то час” — дверь можно открыть. Но если она закрыта — нельзя. Ни стучать, ни звать, ни пытаться открыть. Это табу. Ты его не нарушаешь. Никогда. Понял?» Тогда Игорь кивнул, приняв это как ещё один странный ритуал. Теперь он смотрел на эту дверь и понимал: это не просто дверь. Это граница миров. За ней сейчас древнее существо переживает свою вечную печаль. Оно отгородилось. Игорь стоял, глядя на тёмное дерево, и ждал. Ждал, что вот-вот она откроется. Что Сергей позовёт его, как звал всегда, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Чтобы дать ему, Игорю, почувствовать себя новой, единственной опорой. Дверь не открывалась. Час. Два. Игорь заварил травяной чай — руки делали всё сами. Выпил. Дверь оставалась закрытой. Прошёл день. Потом ещё один. Он пытался заниматься делами. Вытирал пыль, пытался чистить тусклое серебро, готовил себе безвкусную еду по памяти, вспоминая движения Олега. Всё выходило криво, не так. Дом, этот отлаженный механизм, давал сбой без своего главного дирижёра. Тишина стала не уютной, а зловещей. Она давила на барабанные перепонки. На десятый день Игорь подошёл к двери вплотную. Поднял руку, чтобы постучать. Рука замерла в сантиметре от дерева, будто упираясь в невидимое силовое поле. Внутри всё сжалось от первобытного страха — от страха нарушить незыблемый закон мироздания. Он опустил руку. Желание быть единственным, которое он так жаждал, когда делил внимание с Олегом, теперь обрушилось на него всей своей тотальной, удушающей массой. Он был один в огромной, тёмной квартире с запертой дверью, за которой находилось единственное существо, придававшее всему этому смысл. И это существо его игнорировало. На двадцатый день Игорь вдруг понял: Олег врал из страха, что Сергей перестанет пить его кровь. Он уже понял, после своего первого раза, как это приятно. И он сам мечтал это поскорее повторить. Неужели и у него разовьётся такая же зависимость? А когда его кровь станет пустой, его тоже выгонят? На тридцатый день Игорю казалось, что он сходит с ума. Он начал разговаривать сам с собой. Шептать отчёты о проделанной работе в тишину гостиной. «Пол вымыл. Обед приготовил. Сегодня... сегодня дверь всё ещё закрыта.» Сорок дней. Дверь в комнату Сергея оставалась закрытой сорок дней. За это время Игорь прошёл через шок, ярость, отчаяние, апатию и, наконец, странное, оцепеневшее смирение. Он выучил каждый узор на паркете, каждый переплёт книг в библиотеке. Он стал призраком в этом доме-гробнице, бесшумно скользящим по залам, чьё существование зависело от щели одной-единственной двери. Он тоже был наказан. За компанию... Он был наказан молчанием. И он выучил самый главный урок, который Олег не смог ему передать словами, но передал своим изгнанием: ты либо функционируешь безупречно в рамках системы, либо ты никто. И тебя стирают как ненужную надпись с доски. Молчанием. Сорок первый день Игорь уже перестал ждать. Он просто существовал в этом подвешенном состоянии. Вечером в пустой гостиной раздался мягкий, едва слышный щелчок. Резная дверь медленно отворилась. Но из проёма потянуло ледяным, ветром пустоты, и вместо комнаты в нём зияла абсолютная, бархатная тьма. Она пульсировала забытыми голосами, мерцала отблесками чужих жизней и, как чёрная вода, медленно и неумолимо затопляла сознание, затягивая внутрь. Степь Бескрайняя степь была единственным свидетелем. Сумерки сгущались и в этой тишине, звучало тяжёлое, сбитое дыхание, периодически срывавшееся на короткий крик — выдох паники, которую уже некому было услышать. Он бежал. Без оглядки, без мысли, ведомый одним животным инстинктом — прочь. Его тело, бледное в наступающих сумерках, было обнажено. Кожа, испещрённая царапинами от колючих ветвей, и длинные, спутанные медные волосы, хлеставшие по лицу. В глазах, широко распахнутых, застыл первобытный ужас. Страх того, что было там, в пылающем замке за спиной, откуда ещё долетал сладковатый запах гари. Нога нащупала пустоту вместо опоры, тело стало вдруг тяжёлым, и он полетел вниз, кубарем катясь по склону песчаной сопки, сминая сухую траву, пока не рухнул на спину в мелкую лощину. Лежал, не в силах пошевелиться, уставясь в темнеющее небо. Глаза его смотрели на кровавый отблеск на горизонте — то место, где раньше горделиво возвышались островерхие крыши замка Рубинштейна. Теперь там были только чёрные плотные столбы дыма, памятник его очередному сгоревшему миру. Затем взгляд наткнулся на тонкую, хрупкую полоску на востоке. Нежно-лимонную. Рассвет. Рассвет! Сергей медленно поднялся, опираясь на дрожащие руки. Пыль и песок прилипли к его мокрой коже. Он глубоко, с хрипом вдохнул степной воздух, пахнущий полынью и холодом. В груди что-то оборвалось и рухнуло, оставив после себя не боль, а оглушительную, всепоглощающую пустоту. «Всё, — пронеслось в его сознании, ясно и чётко. — Хватит. Слишком... долго. Я устал.» Устал от побегов. От новых имён. От неизбежной развязки, которая настигала его снова и снова, как предсказуемый конец дурной пьесы. Устал быть призраком в чужих историях, впитывать чужие страсти, хоронить своих друзей. Рассвет. Всего несколько минут. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть... Он поднял голову, глядя, как от той самой полоски по небу начинают расходиться тончайшие, розовые нити. Первые лучи растекались по фиолетовому полотну, вышивая на нём причудливый узор. Это было красиво. Безумно, невыносимо красиво. Красота последнего утра. И в эту самую секунду, когда смерть казалась желанным покоем, внутри содрогнулось и взвыло нечто древнее и сильнее усталости. Голый, слепой, нерассуждающий инстинкт. Инстинкт выживания. Паника нахлынула волной, смывая всё — и усталость, и отчаяние, и разум. Сдавленный крик вырвался из его горла. Он не смотрел на горящий замок. Он смотрел на розовеющее небо, и в его глазах отражался нарастающий, панический ужас. — Нет! Нет-нет-нет-нет! Он рухнул на колени, потом на четвереньки, и его руки, изящные и бледные, впились в холодную землю. Он начал копать с безумной, лихорадочной скоростью, сдирая ногти, забивая под них землю и корни. Яму. Надо яму. Глубокую. Темную. Чтобы спрятаться. Чтобы свет не нашёл. Чтобы жить. Слезы, солёные и жгучие, текли по его грязному лицу, смешиваясь с пылью. Он рыл, задыхаясь от усилий, повторяя про себя одно и то же. —Я не готов. Я не готов умирать. Я не готов. Я не готов...Не готов! Покаяние в чертежах Тишину нарушало назойливое жужжание ночных насекомых. Помещение, бывшая чертёжная мастерская, освещали лишь два керосиновых фонаря, отбрасывавших пляшущие, дрожащие тени на стены, завешанные огромными ватманами. На них причудливыми спиралями и строгими линиями расходились проекты будущего — дома культуры, санатории, безупречные в своей утопической геометрии. В ореоле жёлтого света, стоял мужчина лет двадцати— Григорий Васильевич Безславский. Лицо интеллигентное, с умными, но вечно беспокойными глазами. На нём — просторная, вылинявшая рубашка, закатанные по локоть рукава. Он водил чертёжным карандашом по огромному листу, и в его голосе звучала редкая, почти детская восторженность. — Смотри, Серафимочка. Видишь этот простор? Окна во всю стену. Солнца будет… — он запнулся, ловя себя на слове, и быстро поправился, — …воздуха будет очень много. Комната для тебя — самая большая. И отдельная, вот здесь, подальше от входа, чтобы никто не беспокоил. Рядом, полулежа в старом вольтеровском кресле, сидела она. Серафима. Длинные, огненно-медные волосы были заплетены в тяжёлую, толстую косу, лежавшую на плече. На ней было простое шерстяное платье болотного цвета, скрывающее худобу и подчёркивающее кошачью грацию. Пальцы с длинными, бледными фалангами лениво перебирали конец косы. Она смотрела на чертёж, и на её лице, вечно юном, играла одобрительная улыбка. — Жду не дождусь, Гришенька, — её голос был тихим, бархатным. — Там будет… тихо. — Тише, чем здесь, — с жаром подхватил Григорий. Он отложил карандаш и повернулся к ней, его глаза горели. В них смешивались обожание архитектора перед своим идеальным проектом и нечто гораздо более тёмное, глубоко личное. — Я всё продумал. Всё предусмотрел. Никто не придёт, никто не узнает. Ты будешь в безопасности. Он взял её руку — холодную, удивительно маленькую в свои мозолистые ладони. Поднёс к губам и замер, глядя ей в глаза. В них, синих, как зимний лёд, он видел отражение пламени фонарей и бесконечную, непроницаемую глубину. Глубину, манившую и пугавшую его до самого нутра. Импульс был сильнее разума. Он резко потянул её к себе, прижался губами к её холодным пальцам, потом, потеряв остатки осторожности, нашёл её губы. Поцелуй был жадным, отчаянным, полным всего, что годами копилось в нём — обожания, страха, запретного желания. Он отстранился так же резко, как и начал, будто обжёгся. Лицо его исказила гримаса не наслаждения, а настоящего ужаса. — Нет… Нет, я не должен… — он забормотал, отступая. — Это грех. Мерзость. Ты же… ты же… Он не мог выговорить слово «Упырь» или «Нежить». Слова из сказок и страшных историй, которые вдруг стали единственной реальностью его жизни. Его величайшей тайной и величайшей мукой. Серафима поднялась и сделала шаг к нему, движение её было плавным, бесшумным. — Гришенька, успокойся. Это просто поцелуй. Разве он может быть грехом, если в нём нет зла? — Может! — выкрикнул он, и в голосе его слышались слёзы. — Потому что ты — создание не от Бога! Я… я желаю тебя. Я молюсь в храмах, я целую иконы, а в мыслях у меня: твои волосы, твой голос, твоя холодная кожа! Я не могу венчаться с тобой. Не могу привести тебя под церковные своды. Это кощунство! Я служу тебе, скрываю тебя, я вожделею к тебе… и за это я гореть буду в вечном огне! Истерика прорвалась наружу. Со слезами, катившимися по щекам, он сорвал с себя рубашку, швырнул её на пол и повернулся к ней спиной. Лампы бросили свет на его спину. Она была широкой, сильной. И вся она, от лопаток до поясницы, была изрисована паутиной шрамов. Старые, побелевшие рубцы пересекались со свежими, ещё розовыми и воспалёнными полосами. Следы ремня, плётки, розг. Самоистязание верующего, пытающегося выбить из плоти демона запретной страсти. — Накажи, — прохрипел он, ухватившись руками за край стола, костяшки пальцев побелели. — Ты должна. Это… это единственное, что может меня очистить. Только боль. Я буду читать молитву. Сергей смотрел на эту спину. На эту физическую карту его муки. В его обычно спокойных глазах мелькнуло что-то сложное — не жалость, а скорее усталое понимание бесконечного цикла человеческого страдания, в которое он снова оказывался вплетён. Он медленно наклонился и поднял с пола ту самую берестяную розгу, что лежала всегда наготове в углу. Подошёл. — Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… — начал Григорий Первый взмах. Свист в воздухе, глухой удар по плоти. Григорий вздрогнул всем телом, стиснул зубы. — …и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое… Ещё удар. Ещё. Сергей бил методично, без злобы, но и без жалости. Исполнял его странный, мучительный ритуал. Каждый удар был и наказанием за его «грех», и странной, извращённой формой их связи — единственным способом, которым он мог примирить свою любовь к ней с любовью к Богу. А он, вековое существо, слушал его прерывистую молитву и думал, глядя на дрожащие мускулы его спины, что люди, пожалуй, куда более изощрённые мазохисты, чем любая нежить. Они умудряются находить страдание даже в том, что должно было бы быть спасением. Но Сергею был обещан дом, где его больше никто не потревожит. Обещание Его звали Альберт. Он вернулся из колонии под амнистией, тощий, как тень, с глазами цвета мутного стекла и пустотой внутри, которую можно было заполнить только водкой, порошком, адреналином от чужого кошелька в кармане. Город его не ждал. Квартира родителей была отдана кому-то, другие родственники не признавали. Единственной реальностью были грязь под ногтями, металлический привкус страха и временное забытьё. А потом он увидел Его. Это случилось в скверике у канала. Существо вышло из тени арки, и Альберт замер, сигарета забыта между пальцев. Он думал, что глюки, такого не бывает. Длинные, огненные волосы. Лицо — нечто высеченное из льда и оттенённое веснушками, будто кто-то на него золотой пылью дунул. И глаза… Глаза смотрели сквозь него, сквозь грязь его одежды, сквозь позор его жизни, видя что-то за пределами. Альберт, двадцатилетний отброс, забыл всё. Забыл голод, забыл ломку. В его иссохшей душе болезненно вспыхнуло нечто — жажда прикоснуться к этому совершенству, стать его тенью, его преданной собакой. Он носился по городу, как одержимый. Рвал цветы у палисадников. Украл с витрины «Берёзки» брошь — безвкусную, но блестящую и самую дорогую. Подкараулил Его у того же сквера и, запинаясь, протянул свои дары, не смея поднять глаз. Существо посмотрело на цветы, на брошь, потом на самого Альберта. Взгляд был не брезгливым, а… скучающим. — Брось ты эту дрянь, — сказал Сергей. Голос был тихим, бархатным. — Наркотики. Водку. Тогда… может быть, и посмотрим. И Альберт бросил. Не сразу. Не легко. Ломка выворачивала его наизнанку, сводила с ума. Но перед глазами всегда стояло то лицо, те ледяные глаза, говорившие «может быть». «Может быть» стало его новой дозой. Альберт не стал святым. Он стал хищником. Его пустота, не заполненная химией, потребовала другой пищи — власти, денег, страха. Он собрал вокруг себя таких же отбросов, создал ОПГ. Он был жесток, расчётлив, умён — звериный ум, отточенный на зоне, нашёл применение. Деньги потекли рекой. Чёрный рынок, цехи, скупка антиквариата у запуганных старух — всё шло в дело. Прошло несколько лет. Не «может быть», а «должно быть». Он больше не был тощим зэком. Он был Альбертом Бахтиевым! Его имя с уважением и страхом произносили в определённых кругах. Он пригнал свою «Волгу» под наглухо зашторенные окна на пятом этаже одной старой хрущовки. Он знал, что его услышат. Поднял голову и крикнул в чёрный прямоугольник окна, голос его, грубый и надтреснутый от папирос и команд, нёсся в полуденной тишине: — Я всё бросил! Смотри! Всё, как ты просил! Молчание. Потом, едва заметно, в одном окне дрогнула тяжёлая портьера. — Я для тебя стал таким! — его крик сорвался на рёв, полный торжества и боли. — Видишь? Машины, шубы, деньги! Всё! И я не отступлю! Ты слышишь? Всё равно моим будешь! Моим будешь. Это стало его новой тюрьмой.

Слёзы на щеках.

Ложь стала болезнью.

Дверь закрылась. Прочь.