Впусти меня. Майор Гром.

1937 год. Коммунальная квартира. Ленинград Григорий Васильевич Безславский, с прямой спиной, уверенно шагал по скрипучему коридору, остановился у последней двери и постучал. Три коротких удара, пауза, ещё два. С той стороны зашевелились, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить его. — Заходи, — прошептал Павел, втягивая Безславского внутрь. Комната была маленькой, заваленной ящиками, тюками, свёртками, пахнувшими типографской краской. Павел Васильевич Прокопьев был плотным, круглолицым мужчиной двадцати шести лет, с испуганными глазами и руками, которые вечно что-то теребили — рукав рубашки, угол стола, край собственного уха. Сейчас он выкручивал до хруста собственные пальцы. — Ну так что? — Павел прошёл в середину комнаты и обернулся. — Это правда? — Да. За тобой приедут, — спокойно выдохнул Григорий и провёл ладонью по аккуратно зачёсанным тёмным волосам. — Сегодня ночью. Они уже внесли в список твою фамилию и адрес. Григорий смотрел на своего подельника в чётко отработанном механизме. В комнате Павла была скрытая дверь, которая вела в помещение, где тот печатал фальшивые продуктовые карточки. Часть дохода доставалась Григорию и дальше по цепочке наверх, но теперь эта шестерёнка своё изжила. Теперь она была нужна для другого дела. — Ты уверен? — испуганно спросил Павел. — Уверен, — Григорий поправил воротник своего кожаного плаща. — Значит, всё, — Павел упал на табурет, уронив руки на колени. Григорий медленно прошёлся по комнате, касаясь своими тонкими пальцами ящиков, тюков, шершавой бумаги, чтобы дать Павлу время испугаться ещё сильнее. — Ты знаешь, что они с тобой сделают? — спросил он, не оборачиваясь. — Когда заберут? Допросы с пристрастием ночи напролёт. Пытки. Они будут требовать, чтобы ты назвал имена людей, которых потом тоже будут пытать. Лицо Павла стало серым, как та бумага, на которой он печатал карточки. Мужчина вскочил, опрокинув табурет, и заметался по комнате, натыкаясь на ящики, хватаясь за стены. — Нет, — закричал он. — У меня жена, сын! Мне нужно… мне нужно спрятать их! Мы уедем! Я знаю одного человека в Мурманске, он поможет… Мы сядем на поезд, сегодня же... Григорий стоял неподвижно, глядя, как Павел лихорадочно хватает какие-то бумаги, суёт их в портфель, вынимает, и снова засовывает. Его пальцы дрожали так сильно, что он не мог застегнуть пряжку. — Поезд? — театрально заговорил Григорий. — Ты думаешь, на вокзале тебя уже не ждут? Павел замер, держа в руках потрёпанный бумажник. Оттуда ему улыбалась женщина с уложенными волнами волосами и серьёзный мальчик лет пяти в клетчатой кепке. — Тогда… тогда я пойду к ним сам, — выдохнул Павел. — Скажу им, что это я всё один делал. Пусть только меня... — Убьют? — Григорий подошёл ближе. — Ты думаешь, они поверят, что ты печатал карточки в одиночку? Нет, Паша! Они будут тебя пытать, пока ты не назовёшь всех. И ты назовёшь им свою жену! Но есть кое-что, что ты можешь сделать. — Григорий повернулся и в тусклом свете его лицо казалось выточенным из камня — острые скулы, прямой нос, тонкие губы. — Ты можешь уйти сам и на своих условиях... тогда они ничего не получат. — Как это сам? Григорий подошёл к столу, открыл портфель, достал острую бритву и положил её на стол. — Нет, Гриша, я не могу! — глаза Павла расширились, в них проступили слёзы. — Это же грех! Я... — Это спасение, — перебил его Григорий. — Ты уйдёшь тихо, и никто больше не пострадает. Ни твоя семья, ни твои друзья. Он говорил спокойным, ласковым тоном, будто священник, который на исповеди. Только его улыбка стала острее, а в глазах загорелся огонёк предвкушения. Павел смотрел на бритву, его затрясло. — Гриша... ты же присмотришь за ними? За Верой и за Витенькой? Обещаешь? — Конечно, — соврал Григорий. — Обещаю, ты ничего не почувствуешь. Сначала будет тепло, потом наступит темнота. А после — покой. — Зачем ты мне помогаешь? — Павел поднял на него глаза, и в них снова мелькнула тень недоверия. — Ты же… ты же никогда ничего не делаешь просто так. — Я просто спасаю тебя от страшной смерти, — ответил Григорий так искренно, что даже сам этому удивился. — Ты умрёшь тихо и в родных стенах. А не в тёмном сыром подвале, когда они будут выбивать правду, которой у тебя нет. Григорий грациозно опустился на колени перед своим плачущим подельником, но даже так, ему приходилось смотреть на него сверху вниз, и вручил ему бритву. После, не давая мужчине опомниться, закатал его рукав и показал нужное место с голубыми нитями вен. — Сожми кулак, — тёмные глаза Григория казались совершенно чёрными, — так будет легче. Павел сжал кулаки и зажмурился. Григорий продолжал спокойно держать его дрожащую руку, чувствуя пульс. В этот момент, когда он ощущал чужую жизнь, которая сейчас уйдёт из тела, Григорий осознал, что снова чувствует трепет от того, что решает, кому жить, а кому умирать. — Гриша, — прошептал Павел и провёл лезвием вдоль своей вены. — А там... там будет хорошо? — Там будет тихо, — ответил Григорий, любуясь тёмно-вишнёвой струёй. — Там никто тебя не найдёт. Павел выдохнул, а когда открыл глаза, увидел, что Григорий поставил под струю стеклянную банку. — Зачем... — спросил Павел. В глазах уже мутнело, голос казался чужим. — ...тебе моя кровь? — Ты же сейчас умрёшь, — ответил Григорий с очень странной улыбкой. — Просто расслабься. Сил говорить не было, и Павел закрыл глаза. Кровь текла, наполняя уже вторую банку, а Григорий стоял над ним, держа его за руку, пока пульс не исчез, а тело не обмякло. Потом он вытер лезвие и убрал закрытые банки в портфель. Павел сидел на стуле, откинув голову, лицо его было спокойным, будто просто уснул. Григорий посмотрел на него в последний раз, подошёл к двери, прислушался. В коридоре было тихо. Только радио играло где-то далеко, да плакал чей-то ребёнок. Григорий вышел так же тихо и незаметно, как и вошёл.

***

Вода в ванной была тёплой, чуть розоватой от крови, которую Григорий смывал с прекрасного бледного тела. Обнажённый Сергей лежал перед ним, с мокрыми рыжими волосами, прилипшими к плечам, и позволял себя мыть. — Прости, я такой неаккуратный. — Древний вампир кокетливо прикусил нижнюю губу. — Ничего, — ответил смущённый Григорий, не поднимая глаз. — Но всё же, пей осторожнее, а то так вся кровь закончится. Сергей знал, что Григорий приносит ему кровь, которая стоит кому-то жизни. Он принимал это, как принимал всё, что давали: кров, защиту и дом. И знал, что за эту заботу нужно было платить. Серёжа часто специально пачкался, а потом просил Гришу себя помыть, потому что знал, что он очень этого хочет. Все эти годы, что они вместе, он боролся с “грехом плоти”. А так Сережа давал своему покровителю “легально” себя касаться. Таким образом можно было “без греха” и раздеть, и помыть, вытереть, а потом и одеть объект своих тёмных желаний. Григорий водил мочалкой по его груди, смывая последние следы, и пальцы его дрожали от желания, которое он с трудом контролировал. — Гриша, — игриво прошептал вампир. — Почему ты дрожишь? — Я простыл, — покачал головой Григорий с глупым выражением лица. Сергей лежал в ванной неподвижно, позволяя чужим сильным рукам касаться своего тела, и чувствовал, как они начинают скользить по кругу, очерчивая его грудь. — Гриша... — прошептал Сергей, а потом застонал, когда большой палец задел его сосок. Сергей знал, что сейчас произойдёт, и что ему снова придётся делать. И это была часть платы за свою безопасность. Григорий наклонился и коснулся губами гладкой кожи на Серёжиной шеи. Поцелуй был лёгким и длился секунду, после которой Григорий резко отшатнулся, будто бы обжёгся. — Прости! — закричал Гриша. — Прости, я не должен!! Сергей смотрел на мужчину, который сегодня убил человека, а теперь корил себя за короткий поцелуй. — Почему? — Сергей наклонил голову на бок ожидая уже знакомой исповеди. — Потому что это грех, — ответил Григорий. — Потому что ты... ты не человек. Ты нежить. А я... я не могу венчаться с тобой. Но так тебя желаю! Это кощунство! Я буду за это гореть в аду! Он говорил это с безумными глазами, полными похоти, которую он так старательно прятал за молитвами и постами. — Накажи меня, — голос Григория сорвался на хрип. — Прошу! Это... это единственное, что может меня очистить. В большой гостиной он скинул рубашку и опустился на колени. Сергей зашёл следом, всё ещё обнажённый, и направился к шкафу, где Григорий хранил свою коллекцию плёток. Он знал: Грише нравится, когда он делает это голым. Ещё один способ дать ему то, о чём он не смеет попросить сам. — Возьми ту, берестяную. — дрожащим от предвкушения голосом попросил мужчина. — Сильнее! — Григорий выдохнул от облегчения, когда кожа на спине вспыхнула красной полосой. Сила, наклон, ритм — техника была доведена до совершенства. Сергей бил так, как нравилось Григорий. — Господи, — шептал мужчина с улыбкой, пока слёзы текли по его лицу. — Господи, прости меня... прости меня, грешного... Когда Григорий, наконец, упал без сил, Сергей отбросил розгу и подошёл ближе. Вампир опустился рядом и положил свои холодные ладони на дрожащие плечи Григория, чувствуя жар кожи после ударов. Потом наклонился и провёл языком по свежей, кровоточащей полосе. — Господи... — взвизгнул Григорий. Сергей продолжал методично слизывать капельки крови с дрожащего тела, проводя языком от лопаток до поясницы, впитывая солоноватый металлический привкус. Каждый рубец, каждая ссадина — он не пропускал ничего. Григорий выгибался под ним, царапая ногтями ворс ковра, и из его горла вырывались сдавленные, надрывные звуки. Он стонал. — Ты... ты ангел, — шептал он, задыхаясь. — Мой ангел... Его тело выгнулось в последний раз, и Григорий кончил себе в штаны. 1967 год. Хрущёвка. Окраина Ленинграда. Большую квартиру в центре города пришлось оставить, а новая была гораздо меньше и воняла плесенью. Потолки были низкими, а стены такими тонкими, что слышно было всех соседей разом. Сергей сидел на подоконнике, свесив ноги, и смотрел на тонкую полосу света, пробивавшуюся между шторами. За окном был серый промозглый день. Такая погода, когда солнце не светит, а давит, пробиваясь сквозь многослойные тучи болезненным сиянием. Для Сергея и такого было достаточно, чтобы чувствовать, как кожа начинает зудеть, как в глазах появляется резь, как внутри просыпается древний, животный страх перед светом, который для него означал смерть. Он провёл пальцем по тыльной стороне ладони. Кожа была бледной, почти прозрачной, с заметной синевой вен. Если бы он высунул руку за штору, если бы позволил этому серому свету коснуться её — сначала было бы тепло, потом жарко, потом кожа пошла бы волдырями, а потом почернела. Это и произошло пару месяцев назад, когда Григорий, в очередном приступе белой горячки, распахнул шторы на окнах. Сергей тогда едва успел скатиться с кровати и отползти в угол, где тень была гуще, но часть руки всё равно обгорела. Его покровитель, в силу здоровья и возраста, уже не мог приносить достаточно крови, поэтому рука полностью восстановилась только через месяц. После Григорий плакал, стоял перед ним на коленях, целовал его ноги, клялся, что больше никогда так не поступит. Сейчас Григорий спал на диване, раскинувшись в нелепой позе, седая голова свесилась набок, рот был открыт, иногда из него вырывался хриплый, надсадный кашель. Рядом на полу лежала опрокинутая стопка чертежей курятника, которые он пытался рисовать на заказ для соседа, но его руки сильно дрожали, и линии расползались, превращаясь в карту безумного лабиринта. Сергей смотрел на эти чертежи и думал о том, какими же они были идеальными когда-то. Сорок лет назад Григорий нашёл его в подвале сгоревшей церкви в Брянске и увёз в Ленинград. Когда-то он был молодым, талантливым, полным сил. Он говорил о пропорциях и перспективе так, что у Сергея замирало сердце. Он обещал ему дом, тишину и безопасность. Дом был. Сначала — мастерская, потом большая квартира в центре, с высокими колоннами, и окнами, которые Григорий заколотил досками. Это было давно. После войны Григорий и его проекты оказались никому ненужными. Талантливому архитектору пришлось идти в ногу со временем и строить, презираемое им, стереотипное жильё для пролетариев. Григорий пил. Сначала по праздникам, потом каждый вечер, а потом и с утра. Пил портвейн, который продавали в ларьке за углом, пил самогон, который приносил сосед снизу, пил даже одеколон, когда не было денег. Раньше Григорий приносил ему кровь сам — находил тех, кого никто не хватится, привозил в мастерскую, делал всё чисто. Теперь Сергею приходилось выходитьна охоту одному. По ночам он бродил по улицам, притворяясь то дамой в беде, то проституткой, чтобы его приглашали к себе в дом. Нападать на людей ему было опасно, он уже имел неприятный опыт, поэтому он медленно соблазнял своих жертв, и те просыпались с порезом на теле и смутным воспоминанием о неземном блаженстве. Сережа заново учился быть быстрым, бесшумным и невидимым. Но в последний раз Сережу пригласил в квартиру молодой человек, со шрамом на губе, но внутри находились и другие люди... Сергей понял это сразу, как только переступил порог. Чудовищный запах перегара, табака и пота. Квартира была тесной от количества в нём тел. Кто-то сидел за столом, кто-то лежал на диване, двое курили у окна. Дверь за его спиной захлопнулась и щёлкнул замок. — Хорошенькая, — протянул тот, кто открыл. Сергей медленно переводил взгляд с одного лица на другое. На него смотрело восемь пар глаз. Слишком хорошо знакомый взгляд — без жалости, без сомнений, только жадность до чужого тела. Девятый, сидевший во главе стола, поднял голову. Самый крупный, с широкими плечами и тяжёлой челюстью. Он посмотрел на Сергея, прищурился, и лицо его медленно менялось — от недоумения к ужасу. Сергей попытался отступить назад, но его схватили за руку и швырнули ближе к столу. — Ты... ты откуда такой? — просипел главарь. — Колян, ты чего это? — спросил кто-то. Колян вскочил, опрокинув табурет и тяжело зашагал по скрипучим половицам к напуганному вампиру. — Малыш, сколько тебе лет? Десять? — прохрипел Колян. Мужчины за столом замерли. Кто-то нервно рассмеялся: — Какой ещё малыш? Это же... — Молчать! — рявкнул Колян и повернулся к тому, кто привёл Сергея. — Ты... ну ты и мразь... ребёнка где-то похитил?! Главарь схватил парня со шрамом на губе за грудки и приподнял над полом. — Сколько ему лет? — кричал Колян. — Да не знаю я! Восемнадцать, может... Колян ударил парня кулаком в живот и тот рухнул на пол, корчась и глотая воздух. — Вы все тут ради этого собрались? — заорал Колян, обращаясь к остальным. — Вы совсем охренели?! Мужчины за столом быстро засуетились. Кто-то пытался успокоить товарища словами, кто-то пятился к открытому окну четвёртого этажа, а кто-то, неуверенно, схватился за нож. — Колян, ты глюканул. Присмотрись нормально... — Сам смотри! — заорал Колян, указывая на Сергея. — У него же глазёнки какие большие, а сам маленький совсем! Нельзя так с детьми! По щекам бандита катились горькие слёзы, а в глазах читались ужас и боль от пережитого в прошлом. Колян бросился на первого, кто попытался приблизиться. Завязалась драка. Сергей отступил к двери, длинные пальцы скользнули по замку — щелчок. Он вылетел в подъезд и выскочил в холодную ночь. Уже у родного дома голод вернулся с новой силой. Сергей прижался спиной к обшарпанной стене и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали крики. И один грубый, но полный боли голос. «Нельзя так с детьми!» Сергей открыл глаза, посмотрел на свои бледные тонкие руки. «Бандит, а человеком остался» — прошептал он в темноту. Больше рисковать не хотелось, и сейчас вампир ждал уже третий день, пока кровь Григория очистится от спирта, чтобы можно было наконец поесть. Сергей просидел до темноты и уже собрался слезть с подоконника, когда внизу, во дворе, раздался звук, от которого он замер. Голос. Громкий, хриплый, с неуклюжим, но искренним чувством: — Ах, эта ночь так упоительна, а лунна, так светла! Сергей осторожно отодвинул край шторы. Внизу, на лавочке у подъезда, стоял молодой мужчина. Лет двадцати, коротко стриженный, в простой белой рубашке и серых брюках, которые сидели мешком на высоком стройном теле. В руках он держал гитару, и лицо его было поднято кверху, к окнам пятого этажа, к той самой щели, где Сергей прятался в темноте. — Эй! — крикнул парень, и голос его сорвался на фальцет. — Там есть кто? Я для тебя пою! Он был пьян. Не так, как обычно Григорий — не мертвецки, а легко, возбужденно, с тем особым блеском в глазах, когда человеку кажется, что мир наконец-то повернулся к нему лицом. Сергей знал этот взгляд. Он видел его не раз. Парень перехватил гитару, ударил по струнам и запел снова, на этот раз тише, будто обращался к кому-то одному: — Я спросил у ясеня, где моя любимая... Сергей смотрел на юного романтика и чувствовал в нём пустоту, которую тот хотел заполнить. Парень замолчал и уставился прямо в щель между шторами. Сергей отшатнулся, но было поздно. Тот уже увидел бледное лицо, рыжие волосы, глаза, которые в полумраке казались светящимися. — Я знал! Я знал, что ты там! Парень сорвался с места, и через минуту в подъезде загрохотали его шаги. — Гриша, — тихо позвал Сергей, присаживаясь на край дивана. — Гриша, проснись. К нам идут. Григорий открыл мутные глаза, с красной сеткой лопнувших сосудов. — Кто? — прохрипел он. — Опять эта, Леська? — Нет. Тот мальчик, которого я встретил полгода назад. Григорий сел, провёл рукой по лицу, смахивая остатки сна. Движения его были медленными, скрипучими, как у старого механизма, который вот-вот сломается. — Гони его, — требовал старик. — Гони, Серёжа. Не надо нам никого. Но в дверь уже заколотили. — Открывай! — в голосе за дверью звенел нетерпеливый голос. — Я знаю, ты дома! Я видел! Дверь распахнулась и на пороге стоял Альберт — высокий, в расстёгнутой на груди рубашкой, с тяжёлым мешком в одной руке и гитарой в другой. От него пахло морозом, портвейном и яблоками. — У вас тут дверь была открыта, — Альберт скинул на пол мешок, в котором зазвенело стекло, и разулся. — Вы бы хоть запирались, а то время сейчас такое. Всякое может случиться. Григорий встал, и на секунду Сергей увидел в нём того человека, который когда-то защищал его от опасного мира. Спина выпрямилась, плечи расправились, и даже в этом старом теле проступило что-то от прежнего Григория — гениального архитектора, образованного интеллигента, человека, который любил его. Мутные, воспалённые глаза Григория смотрели на непрошеного гостя с плохо скрытой ненавистью. — Кто вы такой? — спросил он сухим голосом. Альберт не ответил и перевёл взгляд на Сергея, и его лицо осветилось улыбкой. — Долго я тебя искал! — сказал он дрожащим голосом. — Я тебя... я вас... Сергей смотрел на него без удивления. Он привык к таким взглядам. К такой жадности и обожанию. За долгую жизнь он видел их сотни. И каждый раз знал, чем это кончится. — Зачем вы пришли? — снова спросил Григорий. — Познакомиться, — Альберт выдохнул, переступая с ноги на ногу. — И я не с пустыми руками. — Он кивнул на свой мешок и на пустой стол в тёмной гостиной. Альберт спокойно прошёл в зал и начал выкладывать на стол содержимое мешка. Копчённая курица в фольге, толстая палка колбасы, сыр, хлеб, бутылка «Столичной» и яблоки. Григорий смотрел на эти яства, и в его глазах загоралась жадность, ведь он тоже давно не ел по-человечески. — Садитесь, — голос старика вдруг стал вежливым. — Коли пришли с добром. Гостем будете. Альберт сел, разлил водку по трём гранёным стаканам и протянул один Сереже, но Григорий отдёрнул его руку. — Ему нельзя, — отрезал старик. — Почему? — удивился Альберт. — За знакомство же! — Он не пьёт и не ест такое. — отрезал Григорий. — У него здоровье слабое и особая диета. А вы, молодой человек, рассказывайте. Кто такие? Откуда будете? Альберт выпил, откусил кусок колбасы с бумагой и начал рассказывать. Он говорил громко, с хохотом, с выкриками, и в этой размашистой речи было что-то, что делало его похожим на ребёнка, который хочет понравиться. Он рассказывал о том как попал на улицу, потом по малолетке в лагерь, о том, как сидел, как выходил по амнистии, как теперь работает, а по вечерам поёт с ребятами во дворе. — А давайте я вам спою, — предложил он, вытирая рот. — Я хорошо пою. Он взял гитару, которую принёс с собой, и запел. Голос у него был грубый, некрасивый, но он вкладывал в песню душу и всю тоску по той жизни, которой у него не было. Он пел про «Милая моя, солнышко лесное», и смотрел на Сергея, и в его глазах было столько надежды, что Григорий, сидевший напротив, разозлился. — А ну, довольно, — закричал старик. — Что вы к нему пристали? Он не девка, чтобы серенады горланить. Альберт смутился ненадолго. Потом снова налил, выпил и закусил. — А вы, — спросил он, разглядывая Григория, — вы, значит, его отец? — А какая вам разница? — Григорий усмехнулся. — Guarda questo scimmione (Посмотри на эту обезьяну), — сказал он, поворачиваясь к Сергею. — Pensa di essere astuto, ma non sa nemmeno chi siamo. Vuole comprarti con quella sua voce da gallo e con quelle sue elemosine (Думает, что он хитрый, но даже не знает, кто мы такие. Хочет купить тебя своим петушиным голосом и этими подачками). Сергей слушал, не поднимая глаз. Григорий выучил итальянский много лет назад, когда обещал, что они вместе туда съездят. — È giovane (Он молод), — тихо ответил вампир. — Non capisce ancora niente (Он ещё ничего не понимает). — Giovane? — Григорий рассмеялся. — Giovane e stupido. E tu vuoi andartene con lui? Vuoi lasciarmi per questo scimmione che non sa nemmeno leggere? (Молод и глуп. И ты хочешь уйти с ним? Хочешь оставить меня ради этой обезьяны, которая даже читать не умеет?) — Non vado da nessuna parte (Я никуда не ухожу), — сказал Сергей, и в голосе его прозвучала усталость. — Sono qui. Con te. Come sempre (Я здесь. С тобой. Как всегда). Альберт переводил взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит. Но ему казалось, что они говорят о нём. Что Серёжа его защищает. А старик... ну, старики всегда всем недовольны. — Вы, это... говорите на русском, а не на этой тарабарщине, — сказал он, обращаясь к Серёже. — Я тебе помочь хочу! Ты же мне помог. Так в душу запал, что я больше никакой дряни не употребляю... У меня теперь дело своё и деньги имеются. Я могу... я могу помогать вам. У тебя отец старый уже, если тебе с ним трудно... — Это я старый? — Григорий вскочил на ноги. Его руки дрожали, а лицо налилось кровью. — Ты... щенок лагерный... Я его сорок лет... сорок лет... — Гриша, — Сергей медленно поднялся из-за стола. — Не надо. — А ну тихо! — Григорий повернулся к нему и облизал губы. — Spogliati. (Раздевайся) Сергей бросил взгляд на их гостя. — Spogliati! — Повторил Григорий. — Vieni qui. In ginocchio. (Иди сюда. На колени) — Гриша, прошу... — Ты есть хочешь? — Григорий подошёл к вампиру, схватил его за подбородок и заставил смотреть себе в глаза. — Я покормлю тебя, но сначала... Раздевайся и садись ко мне на колени. Альберт смотрел, раскрыв рот и не понимал, что происходит. Почему Серёжа должен раздеваться? Почему этот старый, спившийся человек говорит с ним таким тоном? — Эй, — возмутился юноша, вставая. — Вы чего это? — Молчи! — рявкнул Григорий. — Сиди и смотри. Это мой дом. Сергей медленно стянул с себя майку, ткань скользнула с плеч, обнажая бледную кожу. Затем он снял домашние штаны, под котором не было белья. И остался стоять перед ними голый, стройный и прекрасный. — Садись, — Григорий похлопал по своим коленям, опускаясь в кресло. Сергей подошёл и аккуратно забрался на колени к старику, как делал это раньше. Это был ещё один “легальный способ” дать к себе прикоснуться — во время кормления. Григорий обнял Сергея, прижал к себе, и его пальцы, старые, дрожащие, скользнули по обнажённой спине, по рёбрам, которые проступали сквозь кожу, как клавиши. — Вот так, — прошептал он. — Вот так, Серафимочка. Альберт смотрел на это и ему стало тяжело дышать. В его голове, затуманенной водкой вдруг всё перевернулось. Он хотел закричать, броситься, оторвать эти старые уродливый руки от прекрасного юного тела. Но, почему-то, он не мог двинуться с места. Григорий достал из кармана маленькое острое лезвие, прижал его к своему предплечью и провёл по коже. Кровь выступила почти чёрной в тусклом свете ндинственной лампочки на потолке. Альберт увидел, как Серёжа подался вперёд, как припал губами к ране, как начал жадно пить. Григорий гладил его по волосам, и на губах его играла странная, блаженная улыбка. — Пей, — шептал он, смотря в глаза непрошенному гостю. — Пей, мой сладкий. Альберт не мог оторвать глаз от этой сцены и не понимал, как ему на это реагировать. Но чувствовал, как в его штанах становится тесно. Сергей оторвался от раны и в его глазах вспыхнуло осознание. И ужас. — Гриша! Ты пил! — закричал голодный вампир. — Пил! — Рюмку, — прошептал Григорий, и лицо его, только что блаженное, исказилось гримасой вины. — Всего рюмку, я просто замёрз и... Сергей спрыгнул с его колен выбежал из гостиной. Григорий сидел, прижав окровавленную руку к груди, и смотрел ему вслед. — Всего рюмку, — повторил он в пустоту. Альберт стоял напротив, со стеклянными глазами, и трясущимися руками шарил по карманам в поисках портсигара. Нашёл, достал самокрутку и прикурил. Григорий молчал и смотрел на свои руки, которые больше не могли держать карандаш, не могли чертить, не могли строить дома, где его Серафимочка была бы в безопасности. — Ну может две... — прошептал он и по его щекам покатились слёзы. Сергей стоял на коленях перед унитазом, и его тело сотрясали спазмы. Кровь Григория, отравленная алкоголем, жгла горло, разъедала внутренности, выворачивала его наизнанку. Он успел выпить совсем немного — несколько глотков, прежде чем спирт ударил в голову. Вампир блевал долго, мучительно, хватаясь за холодный край унитаза побелевшими пальцами. В ушах шумело, перед глазами плыли красные круги. Голод, который сегодня должен был быть утолён, теперь нахлынул с удвоенной силой. Дверь скрипнула. — Серёжа... Альберт стоял на пороге и растерянно смотрел на обнажённую спину, на дрожащие плечи, на то, как Серёжа судорожно хватает ртом воздух, и в груди его разрывалось что-то горячее. — Уходи, — прохрипел Сергей, не оборачиваясь. — Прочь! Но, не смотря на эти крики, Альберт шагнул в тесную ванную и опустился на колени рядом. Его грубые и мозолистые руки, нежно коснулись рыжих волос, собрали их в пучок, отводя от лица. — Вот так, — заботливо произнёс он. — Я подержу. Сергей замер. Чужое тепло, чужое дыхание, чужая забота — это было так неожиданно, так непривычно. Альберт сидел рядом, одной рукой придерживая его волосы, другой гладя по его спине круговыми движениями. Когда спазмы стихли, Альберт помог ему подняться, подвёл к раковине, пустил воду. Сергей стоял, опираясь на его руку, и смотрел в мутное зеркало. На себя — бледного, исхудавшего, с красными глазами и бледными губами. На Альберта — высокого, крепкого, с мокрыми пятнами на рубашке. — Ты как? — спросил тот. — Я... я очень голоден... — прошептал Сергей. — Мне нужна кровь... чистая... Альберт очень хорошо знал, что такое настоящий голод. Он смотрел на то, как Серёжа трясётся и облизывает пересохшие губы, и его зрачки расширились. — Ты чем-то болеешь? — спросил мужчина и не дожидаясь ответа добавил. — И тебе нужна чистая кровь? Сергей закрыл глаза и кивнул. — Прости, я тоже выпил... Я же не знал... А кровь животных подойдёт? Сергей всхлипнул и покачал головой. — Тогда жди, — пообещал Альберт. — Я скоро вернусь. Он вышел, и Сергей остался один. Вампир стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как силы покидают его тело. В комнате за стеной уже храпел Григорий. Оставшись один в гостиной, он принялся есть и пить всё, что было на столе. В основном пить. Его храп смешивался с гулом батарей и тиканьем старинных часов, которые стояли когда-то в той забытой мастерской. Время тянулось медленно. Каждая минута казалась вечностью даже для векового вампира. Сергей смотрел на дверь, за которой исчез Альберт, без надежды на то, что тот вернётся. Но он вернулся. Альберт вошёл в ванную комнату, неся в руках двухлитровую банку, внутри которой плескалась тёмная и густая заветная жидкость. Комнату наполнил запах железа. Сергей протянул навстречу свои бледные руки. Голова кружилась, но он не чувствовал ничего, кроме этого запаха. — Вот, — сказал Альберт, протягивая банку. — Тебе как, в стакан или в блюдце налить? Вместо ответа, Сергей быстро схватил банку обеими руками, поднёс к губам и начал, захлёбываясь, жадно пить. Кровь лилась по подбородку, по шее, по груди, стекала на пол, но он продолжал. С каждым глотком силы возвращались: кожа перестала быть тусклой, губы наливались алым цветом, а глаза золотистым светом, который завораживал и пугал. Альберт смотрел на него и не чувствовал ни ужаса, ни отвращения. Только восторг и возбуждение. Это прекрасное создание, этот ангел с огненными волосами, пил кровь и становился ещё прекраснее. И ему захотелось, чтобы так было всегда. Чтобы он каждую ночь приносил эту банку и смотрел, как тот пьёт. Когда сосуд опустел, Сергей, мокрый от чужой крови, поднялся с пола и улыбнулся. — Я испачкался, — сказал он, и его голос уже звучал игриво. — Тебе придётся меня помыть. Альберт сглотнул и кивнул. Сергей залез в ванну и повернулся к Альберту, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. — Ну, — сказал он. — Раздевайся. Не заставляй себя ждать. Рубашка с оторванными пуговицами полетела на пол, следом — брюки и трусы. Мужчина забрался в ванну и включил воду. Сергей повернулся к нему спиной, и Альберт увидел россыпь золота на перламутровой коже. — Мой, — приказал Сергей. И Альберт осторожно, нежно, смывал кровь с его шеи, с груди, с рук. Он боялся сделать больно, боялся прикоснуться слишком сильно, но Сергей только убрал волосы, подставляясь под его ладони. — Ты не боишься меня? — спросил вампир. — А должен? — ответил Альберт. — Должен. — А я не боюсь. — С улыбкой ответил Альберт Сергей повернулся к нему, и их взгляды встретились в полумраке ванной. Вампир потянулся к мужчине, обвил руками его шею и прижался к тёплому телу. — Ты накормил, — прошептал Сергей. — Я хочу тебя отблагодарить. Тебе что-нибудь нужно? — Ты, — быстро ответил Альберт. — Мне нужен только ты! Они перебрались в гостиную, где на диване громко храпел старик, уронив голову на подушку. Альберт упал в кресло рядом, а Сергей опустился перед ним на колени, — Смотри на меня, — прошептал Сергей, и его алые губы плотно обхватили твёрдый член своего нового спасителя. — Серёжа... — успел прошептать Альберт, прежде чем его голос сорвался в хриплые стоны.

***

Альберт старался приходить как можно чаще. Он приносил еду и водку для Григория, а для Сергея банку свежей крови. Старик не спорил, только молча смотрел, как его ангела уводят в, когда-то, их общую спальню. Григорий пил, закусывал, и молча слушал, как из-за стены доносятся громкие звуки секса... Сергей лежал на спине, раскинувшись на смятых простынях, и смотрел в потолок. Тело его было расслаблено, но разум был холоден и ясен. Он чувствовал тяжесть Альберта, его нетерпеливые руки, его сбившееся от желания дыхание. И не чувствовал ничего. Ни трепета, ни жара, ни той сладкой истомы, которую, как он знал, испытывают люди. Он был пуст внутри, как фарфоровая ваза, и так же прекрасен. Альберт вошёл в него, и Сергей позволил своему телу выгнуться, губам приоткрыться, а голосу сорваться на сладкий стон, который он оттачивал столетиями. Сначала тихо, потом громче, пока звук не заполнил комнату, не пробился сквозь стены, не достиг гостиной, где на диване Григорий наливал себе дрожащими руками. — Да! — закричал Сергей. — Вот так... Сильнее! Альберт задвигался быстрее, тяжело дыша, и Сергей почувствовал, как его пальцы впиваются в бёдра. — Глубже! — закричал вампир, и голос его звучал так убедительно, что у Альберта зазвенело в голове. — Трахай меня сильнее... Сергей говорил пошлости, которых никогда не сказал бы, если бы не знал, что их слышит Григорий. Вампир выкрикивал их, изгибался, царапая спину Альберта ногтями, и в каждом движении, в каждом звуке была месть за последние годы. Почти пол века он был благодарен, послушен и терпелив, а теперь Григорий сидел там, за стеной, и слушал, как его ангел кричит. Сергей очень хотел, чтобы эти слова и стоны въелись в его проспиртованный мозг, как въедались следы от плётки. — Да, — выкрикнул Сергей, запрокидывая голову, и волосы его рассыпались по подушке огненным водопадом. — Да... ещё... Альберт послушно менял позы, переворачивал его, входил снова и снова. Сергей позволял всё, потому что тело, которое не знало желания, было его единственным оружием против жестокого мира.  И пока Альберт думал, что обладает им, вампир хладнокровно уничтожал остатки души человека за стеной. — Ты мой, — кричал Альберт, и в этом «мой» было столько обожания, что Сергей едва не рассмеялся. — Только мой... — Твой... — выдохнул Сергей, когда Альберт, наконец, кончил, и его стройное тело обмякло, прижимаясь к нему. — Это было великолепно... Вампир лежал неподвижно, чувствуя, как сердце мужчины колотится где-то у его груди; слыша, как за стеной скрипнул диван и что-то разбилось. Альберт обнял его, прижал к себе, зарылся лицом в волосы и заговорил. Он всегда говорил после. Это была ещё одна дань, которую Сергей платил. — Хочешь, я тебя отсюда увезу? Я дом построю, — шептал Альберт, гладя его по спине. — Большущий! И там будет всегда темно. Сергей слушал, как очередной спутник обещает ему дом. Но это всё равно было приятно, тембр голоса юноши был таким убаюкивающим, и в его обещаниях было много тепла. — И там сад будет, — продолжал Альберт. — Мы будем гулять по ночам. А хочешь, летом поедем на Чёрное море? Там тепло, Серёжа. Ты любишь тепло? — Люблю, — соврал Сергей. — Там красиво. И я буду тебе петь. Ты же любишь, когда я пою? — продолжил он. — Люблю... И опять ложь. Альберт совершенно не попадал в ноты своим грубым голосом. Но Сергей давно, ещё даже до Григория, научился искренне говорить «люблю». — Ну, я в душ. Альберт ещё раз поцеловал своего лисёнка в губы, встал с кровати, потянулся и вышел. Сергей остался лежать на кровати, глядя в стену и слушая, как за ней плачет Григорий. Сергей поднялся, накинул на себя новый шёлковый халат, который подарил ему его львёнок и прошёл в гостиную. Григорий сидел на диване, держа в руке полу пустой стакан, и пытался в нём что-то разглядеть. — Ну хоть соседей бы постеснялся! — донёсся хриплый голос старика. — Весь дом уже знает, чем ты там… чем вы там занимаетесь. Стыдоба! Сергей, только что закончивший завязывать пояс шёлкового халата, тихо рассмеялся. — Гришенька, — ответил он, поправляя рукав, — соседям полезно иногда послушать что-то кроме твоего пьяного дебоша. Может, хоть порадуются, что кому-то здесь бывает хорошо. — Ты специально, — спросил Григорий дрожащим голосом. — Ты... ты делаешь это чтобы я страдал?! — Нет, — Сергей включил свет на новом торшере и тьма гостиной озарилась медовым светом. — Я делаю это, чтобы выжить. — Пожалуйста, прекрати это! — из красных воспалённых глаз снова полились слёзы. — Я всё понял! Я исправлюсь, брошу пить... Только прогони этого... и мы заживём как раньше! Я правда брошу... — Гришенька... — Серёжа склонил голову на бок. — Ты же пьёшь прямо сейчас. Григорий хотел что-то ответить, но услышав шаги, отвернулся и осушил стакан. В это время, из кухни, с кружкой горячего чая, вернулся Альберт. Увидев Сергея стоящим посреди комнаты в его подарке, он улыбнулся ему. — Лисёнок, иди ко мне! — весело позвал Альберт, садясь в кресло. Сергей послушно сел к нему на колени и уронил голову на мускулистую грудь. Григорий посмотрел на то с такой тоской, что вампир на секунду почти пожалел старика. Ему почти захотелось вскочить и обнять прежнего покровителя, но он не стал. Потому что старик был прав, Сереже хотелось его помучить. — Ты слышал? — спросил Сергей, обращаясь к Григорию. — Мы поедем на чёрное море. Львёнок мне пообещал. Григорий молча налил себе ещё водки, а Альберт засмеялся. — Обязательно, — радостно заговорил он. — Я всё устрою! Я для тебя всё что угодно сделаю. Сергей улыбнулся, поднёс его кружку к своим алым губам и подул на горячий чай. — Я знаю, — ласково ответил вампир. — Мой львёнок самый лучший. Альберт просиял и начал пить свой чай. А Сергей смотрел на него, улыбался и думал о том, что этот человек, такой сильный, такой живой, тоже когда-нибудь состарится и устанет. А потом придёт кто-то другой, и Сергей будет сидеть уже на его коленях, и лежать под ним на кровати. Потому что это единственное, что покупало ему жизнь, это его тело. И талант искренне говорить «люблю». — Серёжа, — позвал Альберт. — О чём ты думаешь? — О море, — соврал Сергей. — О доме. О том, как мы будем гулять по ночам в саду. Альберт поставил пустую кружку на пол, и впился губами в нежную кожу на шее вампира. Григорий, сжав зубы, отвернулся. За окном, за новыми плотными шторами, тёк серый, ленинградский день.

***

Григорий сидел на диване, сжимая в руке пустой стакан и смотрел на дверь, за которой скрылся его ангел. На обвисшем, морщинистом лице медленно проступало выражение тоски и чёрной злобы. Альберт стоял посреди комнаты, заложив большие пальцы за ремень, и чувствовал себя победителем. Он молод, силён и теперь ещё и богат. И теперь он забирает своего лисёнка в их новый дом. Альберт достал пачку «Беломора», прикурил, выпустил дым в потолок и только потом повернулся к старику. — Ну что, отец, — юноша ухмыльнулся. — Не хочешь пожелать нам счастья? Григорий медленно поднял на него воспалённые глаза и улыбнулся жуткой улыбкой. — Счастья? — переспросил Григорий, и голос его скрипел, как несмазанная дверь. — Тупое ничтожество... Альберт нахмурился. Он мог пробить человек голову и за меньшее. Но старик был настолько жалок, что бить его — только руки марать. К тому же, это бы расстроило Серёжу. — Ты это брось, — сказал Альберт, стряхивая пепел прямо на пол. — Я своё счастье сам строю. А ты его упустил. — Упустил? — Григорий хрипло рассмеялся, и смех перешёл в кашель, долгий, надрывный. Когда он откашлялся, на губах выступила кровь, которую он вытер рукавом. — Ты думаешь, это навсегда? Думаешь, ты особенный? — Ну да, я особенный, — ответил юноша, затянулся и выпустил пар в сторону старика. — У меня дело своё, верные люди, деньги. Поэтому, Серёжа выбрал меня, и я его не обижу. Ему со мной будет лучше, чем здесь. Григорий смотрел на него, и в его глазах, за мутной пеленой алкоголя, горело странное и злорадное торжество. — Лучше? — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Послушай, щенок. Я сорок лет кормил его, защищал, любил, как умел. Думал — мы навсегда. А теперь посмотри на меня. На что я похож? Он развёл руками, обводя свою жалкую фигуру, обвисшую кожу, дрожащие пальцы. — Ты не заметишь, как сам станешь таким. Не заметишь, как годы пролетят, как силы уйдут, как ты начнёшь бояться каждого утра, потому что оно приближает тебя к тому дню, когда ты станешь ему не нужен. — Григорий подался вперёд, и голос его стал тише, но грубее. — И самое страшное, мальчик, что не будет точки, после которой ты сможешь расслабиться. Сереже никогда не будет достаточно, как бы ты ни старался. Ты не особенный, ты просто следующий. Когда твои силы иссякнут, он просто найдёт другого. Как нашёл меня. Как найдёт тебя. А потом — следующего. И следующего. В комнате повисла тяжёлая тишина. Альберт смотрел на старика, и впервые за долгое время, его уверенность дрогнула. В словах Григория была та страшная правда, которую он уже чувствовал, но не хотел признавать. 1993 год. Особняк Бехтеева. Пригород Санкт-Петербурга. Альберт Бехтеев стоял перед тяжёлой резной дверью из тёмного дуба. Дверь была похожа на ворота в храм, когда-то он заказывал её у монахов-резчиков с Валаама. Каждый завиток, каждая виноградная гроздь была покрыта сусальным золотом и должна была напоминать о вечности. О той вечности, которую он мечтал провести со своим лисёнком. Сейчас же эта дверь была закрыта. Альберт стоял перед ней и, в тишине тёмного коридора, слушал своё собственное хриплое дыхание. Его личный врач уже который год твердил «Вам нужно бросать курить!». Но он не бросал ни сигареты, ни коньяк и на диету отказывался садиться. Альберт Бехтеев — самый опасный человек в Петербурге. Тот, чьё имя заставляло дрожать бандитов и чиновников. А сейчас он стоял под дверью, как побитый пёс, и держал в трясущихся руках хрустальный кувшин с тёмной, густой кровью. — Лисёнок, — умоляюще шептал голос, привыкший отдавать приказы. — Ну прости меня. Я клянусь, больше не повторится. Тишина. Альберт прижался лбом к холодному дереву, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие кувшин. Он знал, что Сергей слышит. Лисёнок всегда всё слышит, но отвечает редко. Три дня, как Сергей заперся в своих покоях, а Альберт ходил кругами около двери, потому что не мог войти без приглашения. Это было правило, которое его лисёнок установил много лет назад. «Никогда не врывайся ко мне, Львёночек. Я позову, когда буду готов». — Пожалуйста, — шептал Альберт, — тебе нужны силы. Ты не ел три дня. А я... — он замолчал, сглотнул, и в голову пришла отчаянная мысль. — А знаешь что? Я тоже тогда буду морить себя голодом! Не буду есть, пока ты не откроешь! — и после добавил. — И таблетки свои тоже пить перестану! Альберт сказал это и сам ужаснулся такой глупости. Ему полтинник, он авторитет, который держит в страхе город. И он же торгуется, как мальчишка. Где та стальная хватка, которой он держит чужие судьбы? Где его гордость? Точно! Гордость умерла три дня назад, когда он поднял руку на Серёжу. В тот вечер Альберт был особенно напряжён. Он пил коньяк, смотрел, как Сергей читает книгу на каком-то иностранном языке, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Он хотел своего лисёнка, но стареющее тело всё чаще давало сбой. Раньше стоило Сергею только улыбнуться, только провести пальцем по его руке и Альберт был в полной боевой готовности. Он брал его прямо на месте, в машине, на диване, на столе, на ковре у камина, и Сергей стонал, выгибался, шептал: «Да, Львёнок, ещё...». Но со временем, тело ослабело и перестало удовлетворять его лисёнка. Альберт всё чаще стал слышать фальшь. Сергей начал стонать слишком ровно, слишком красиво. Как актёр, который играет роль. Альберт уже давно понял, что ему нужно было что-то посильнее, чтобы пробиться сквозь эту вежливую, фарфоровую пустоту. Несколько месяцев назад он приказал Ивану найти «особые» развлечения. Иван Викторович Прокопьев, его правая рука, двухметровый детина, который суровым взглядом разворачивал троллейбусы, перепугался не на шутку. — Шеф, там такое... — Иван покрутил в руках огромный чемодан, который привёз из Москвы. — Я, если честно, лицо прикрывал, когда забирал это. Тётки на почте на меня смотрели, будто я маньяк. Альберт поставил чемодан на стол и открыл. Внутри лежали непонятные ему предметы. Какие-то резиновые штуки разных форм и размеров — одни гладкие, другие с пупырышками, третьи какие-то изогнутые; цепочки с прищепками на концах; кожаные ремни с пряжками. Коробка с какими-то кассетами. Альберт покрутил в руках чёрную пробку, размером с кулак, и та внезапно завибрировала. — Оно что, на батарейках? — спросил он. — Ага, — Иван покраснел и отвернулся, — там ещё инструкция на немецком... Мужчина переминался с ноги на ногу, а его огромные ручищи, привыкшие ломать рёбра, не знали куда им деться. — Всё, шеф? Я пойду? — с надеждой спросил Иван. — Иди, — разрешил Альберт, и не глядя на помощника, пробормотал. — Интересно, а Серёжа знает немецкий? Иван кивнул и вылетел из кабинета так быстро, будто за ним гнались черти. — Смотри, — сказал Альберт, обращаясь к Сергею. — Я хочу попробовать вот это. Он достал одну из видеокассет с изображением того, что он раньше считал извращением. Как оказалось, теперь это единственное, что заставляет его вялый член твердеть. Он вставил кассету в видик. На экране замелькали картинки с людьми, которые двигались и звучали как животные. Альберт смотрел на это и чувствовал, как внутри разгорается странное возбуждение. Сергей смотрел на экран и его лицо осталось спокойным. Ни отвращения, ни удивления, ни даже обычного человеческого любопытства. Просто фарфоровая маска. — Хорошо, Львёнок, — проговорил древний вампир. — Как скажешь. Как скажешь!  Не «я тоже этого хочу». Не «это возбуждает меня». А «как скажешь». Как будто делает ему одолжение. Бехтеев скрипнул венирами, и они начали. На кровати были разложены инструменты — чёрные, блестящие, пахнущие резиной. Обнажённый Сергей лежал на спине, раздвинув ноги, и делал всё, что просил Альберт. Тот поначалу старался правильно ласкать своего лисёнка — целовал его, покусывая кожу, водил подушечками пальцев по глажкой коже. Но он не видел от этого никакого “нужного” эффекта. Альберт взял какой-то предмет, не глядя, и включил его и гул заполнил комнату. Он резко ввёл его в Сергея, и тот вскрикнул — может от боли, а может это опять такая игра. Альберт уже ему не верил. — Громче, — приказал он. Сергей закрыл глаза и красиво застонал. Как в том порно, которое Альберт смотрел по ночам, когда не мог заснуть от бессилия и злости. — Смотри на меня! — закричал Альберт, сжимая его плечи. — Смотри! Сергей открыл глаза, в которых не было страха. И в этот момент Альберт понял: его лисёнок смотрел сквозь него. — Ты не хочешь меня, — прохрипел Альберт. — Ты притворяешься! Ты всегда притворялся! — Ты просто устал. — успокаивал его Сергей, смотря в глаза. — Давай просто отдохнём сегодня, львёночек... — Не называй меня так! — Альберт занёс над ним дрожащий кулак. — Не смей! Я вытащил тебя из той конуры! Я твой хозяин! Ты моя вещь! Сергей молча смотрел ему в глаза. И Альберт ударил. Сергей считал. Раз, два, три, четыре... — Смотри на меня! Смотри, Тварь! — кричал Альберт. А когда он остановился, то увидел, что Сергей прижимает руки к лицу, и смотрит на своего некогда спасителя, сквозь окровавленные пальцы, с тем же спокойствием, с каким смотрел всегда. — Всё? — спросил вампир. — Тогда я пойду и приведу себя в порядок. Альберт остался один на большой кровати, глядя на красные пятна на белой шёлковой простыне и на свои перебитые костяшки. В комнате воняло резиной и железом. На полу гудел вибратор, в ванной шумела вода. Альберт закрыл лицо руками и заплакал. И сейчас он стоял под резной дверью с кувшином крови уже несколько часов, и когда уже хотел развернуться и уйти, за дверью раздался бархатный голос. — Альберт. Он рванул ручку двери и бросился внутрь, забыв о больных коленях, и о том, что минуту назад готов был умереть от стыда. Дверь открылась бесшумно — он смазывал петли каждый месяц, чтобы скрип не раздражал Серёжу. В комнате было темно. Горел только один торшер с тяжёлым зелёным абажуром, отбрасывая салатовый круг на центр комнаты. Сергей сидел спиной к двери, и его распущенные рыжие волосы, падали на плечи огненным водопадом. Он что-то писал при тусклом свете единственной свечи в стеклянном футляре. Старая чернильница, перо — он любил эту связь с прошлым, которую Альберт никогда не понимал. — Я принёс тебе кровь, — Альберт приближался медленно, будто боясь спугнуть. — Она свежая... Он говорил, а сам не мог оторвать взгляд от шёлковых волос, которые будто светились в этой тьме. Сергей сидел с прямой спиной и скрипел пером по бумаге. — Серёж... — Альберт подошёл ближе, поставил кувшин на стол и опустился на корточки рядом с креслом. — Прости меня. Я... я не знаю, что на меня нашло. Я больше никогда... Он замолчал, потому что увидел на столе конверт с обратным адресом и именем. Григорий Безславский. Та самая хрущёвка, откуда он когда-то забрал своего ангела. — Ты... — Альберт схватил бумагу и сжал в кулаке. — Ты пишешь ему? Ему?! После всего, что я для тебя сделал? Он яростно рвал письмо, и клочки бумаги летали в воздухе, как снег. Сергей спокойно пережидал очередную вспышку. — Если так скучаешь, то и возвращайся к своему старому пьянице! — закричал Альберт, сорвавшись на тонкий визг. Сергей медленно встал и повернулся, затем взял со стола подсвечник и поднёс свечу к своему лицу. Альберт увидел результат своей предыдущей вспышки ярости. Багровые синяки на лице, разбитая губа, следы пальцев на тонкой шее. Левый глаз был заплывшим и абсолютно чёрный. Альберт смотрел на лицо, которое когда-то назвал лицом ангела, и не узнавал. — Может, и вернусь, — тихо ответил Сергей и поставил свечу на место. — Вот, — жалобно прошептал Альберт, протягивая кувшин дрожащими руками. — Вот, выпей и всё пройдёт. Сергей взял и покрутил в руках тяжёлый хрустальный кувшин, ручной работы, с золотым тиснением. Альберт заказывал его у ювелира, чтобы его лисёнку было приятнее пить кровь. Вампир поднёс кувшин к лицу и посмотрел на Альберта сквозь стекло. А потом он развернулся и швырнул сосуд в стену. Хрусталь разлетелся с оглушительным звоном, кровь брызнула во все стороны. Тёмная, густая жидкость потекла по обоям, по паркету, по книгам, стоящим на полках. Запах железа заполнил комнату, и Сергей, который не ел три дня, жадно втянул его ноздрями, но не двинулся с места. Стоял посреди этой бойни, босой, в длинной шёлковой сорочке, и смотрел на Альберта. — Ты... — Альберт сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Да как ты смеешь!? Он бросился на вампира, его рука взлетела, готовая обрушиться на это прекрасное, уже и так разбитое лицо. — Бей, — Сергей медленно убрал волосы назад и подставил своё лицо под удар.— Если тебе от этого станет легче. Альберт опустил руку, сел на край кровати и закрыл лицо ладонями. Слёзы потекли сами по морщинистым щекам, на дорогой итальянский пиджак. — Прости, — умолял он. — Прости... Я больше никогда... Никогда... Сергей подошёл ближе и взял его лицо в свои ладони. Пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. — Львёночек мой... ты будешь смотреть на это лицо, столько, сколько потребуется. Альберт поднял глаза на деяния своих рук на этой фарфоровой коже, и чувствовал, как внутри загорается осознание, что однажды Сергей просто бросит его, как бросил того старика «Теперь старик это Я...» Он упал на колени, обхватил тонкую талию Сергея, и прижался лицом к его животу. Шёлковая сорочка была холодной, но кожа под ней была ещё холоднее. Альберт зарылся носом в ткань, вдыхая запах сандала и крови, и снова заплакал — громко, по-детски, ничего не стесняясь. — Я сделаю всё, что ты захочешь, — бормотал он, захлёбываясь слезами. — Абсолютно всё! Только прости меня! Только не уходи! Не бросай меня, как его... Я не выдержу... Я умру без тебя... Сергей стоял неподвижно, глядя на стену, где тёмная кровь медленно стекала по обоям, оставляя соблазнительные нити. Вампир облизнулся, потому что голод был невыносим. Кровь на стене пахла железом и солью, и этот запах сводил с ума. Хотя раньше Сергей мог терпеть неделями, но десятилетия сытости разбаловали его. — Я ещё подумаю, — сказал он, и голос его был ровным, как всегда. — Чего я хочу. Вампир отстранился, оставив Альберта на коленях, и медленно пошёл к стене. Там он опустился на корточки, провёл пальцами по тёмным линиям на обоях и поднёс их к губам. Кровь была тёплой, чистой и терпкой. Сергей приблизил лицо и принялся медленно облизывать стену, будто кошка лакает молоко. И когда набралось на глоток, по телу, наконец, разлилась волна облегчения. Он закрыл глаза, чувствуя, как возвращаются силы, как кожа перестаёт зудеть, как пелена перед глазами рассеивается. Альберт смотрел на него, не в силах двинуться с места. Даже в этой полутьме, он видел, как лицо Сергея меняется — кожа начинает светиться перламутровым светом, который он так любил. Как губы становятся алыми, как волосы — огненными. И в этот момент он понял, что он прощён. Завтра его лисёнок будет улыбаться ему, скажет «доброе утро», поцелует в щёку и будет делать вид, что ничего не случилось. Потому что Сергей не мог позволить себе роскошь долго обижаться и отказываться от подношений. — Лисёнок, — прошептал Альберт, подползая к нему на больных коленях. — Я больше никогда... — Я это уже слышал, — перебил Сергей, продолжая лакать кровь.— Много раз. — Но я правда... — Львёнок, — Сергей повернул голову и посмотрел на него. — Иди спать. Завтра мы поговорим. Альберт кивнул, со второго раза поднялся на дрожащих ногах и пошёл к двери. На пороге он остановился и обернулся. Сергей всё ещё собирал остатки чужой жизни с дорогих обоев. Длинные рыжие волосы касались паркета, пачкаясь в крови. — Я люблю тебя, — прохрипел Альберт. Сергей повернул голову, и на его разбитом лице появилась улыбка. — Я знаю, — ответил Сергей. Дверь закрылась. Альберт пошёл в своё крыло, в свою спальню, а Сергей остался сидеть на полу, в луже крови, и смотрел на осколки хрусталя, разбросанные по паркету. «Тридцать лет, — думал он. — Продержался Гриша, прежде чем начал сходить с ума и спиваться. Альберт продержался двадцать пять, прежде чем начал его бить. Сколько продержится следующий?» «Мог бы и подольше походить с таким лицом, — подумал он, слизывая кровь с ладони. — Пусть бы помучился подольше. Ещё день-другой. Неделю». Сергей открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа. «Мог бы... Но нельзя». Вампир слизнул кровь с уголка рта и вспомнил Алёшу. Вчера вечером он столкнулся с мальчиком нос к носу. Алёша выходил из большого зала, когда поднял глаза и увидел его, то застыл. — Серёжа... — выдохнул мальчик. — Серёжа, что с тобой? Мальчик смотрел на разбитые губы, на чёрный, заплывший глаз, на следы пальцев на тонкой шее. И горькие слёзы хлынули из его глаз. — Это папа?! — заревел Лёша. — Это папа тебя... прости его, пожалуйста. Прости! Он не со зла. Он просто... он любит тебя. Он просто иногда из себя выходит, но он старается! Пожалуйста, не уходи от нас. Не бросай меня... — Я никуда не ухожу, — мягко успокаивал его Сергей, подходя ближе и обнимая своего мальчика. — Я просто споткнулся и упал с лестницы. Вот такой я неуклюжий... Это всё из-за того, что много смотрю телевизор! А это вредно для зрения! — Врёшь, — невнятно возмутился Алёша, хватаясь за шёлковый халат и зарываясь в него лицом. — Ты не смотришь телевизор! Ты только книжки свои читаешь! Вот это вредно! Мальчик вытер нос рукавом своей пижамы и поднял голову. Только тогда Сергея увидел багровые синяки на шее ребёнка. Они тянулись вниз, под ткань, и выглядели так, будто мальчика душили. Сергей медленно протянул руку и взял Алёшу за подбородок. Дрожащими пальцами, он поднял лицо мальчика к свету, повернул, заглядывая в рот. Там, где ровными рядами должны были стоять белые зубы, зияли чёрные провалы. — Лёша, — медленно протянул Сергея, стараясь, чтобы его голос был спокойным. — Что с тобой случилось? Алёша дёрнулся, пытаясь отвернуться, но Сергей держал крепко. — Я... я просто упал. Как и ты. Споткнулся на лестнице. — Не лги мне, — сказал Сергей, и в голосе его впервые зазвенела сталь. — Я знаю, как выглядят следы от падения. Это не они. Алёша всхлипнул и закусил губу. А потом слова полились — быстрые, невнятные, с тем отчаянным желанием оправдать того, кого оправдать было невозможно. — Я... я не хотел, Серёжа, честно. Я просто... я зашёл в твою комнату, потому что мне было грустно. А там... там на кровати лежала твоя блузка. Я взял её, я просто хотел... хотел почувствовать твой запах. А потом... я не знаю, что на меня нашло. Это неправильно, я знаю. Папа сказал, что я больной. Но он меня воспитывает, Серёжа! Он просто хочет, чтобы я вырос нормальным. Правда! Он потом извинился! И зубы мне починят на следующей недели! Я, правда, сам виноват... Если бы ты знал, что я сделал... ты бы тоже меня ударил. Мальчик говорил и плакал. А Сергей слушал и чувствовал, как внутри него, в том месте, где уже ничего не должно было чувствоваться, разрастается ледяная ярость. — Я бы никогда тебя не ударил! Ты просто растёшь и меняешься. Я дам тебе одну книгу, там всё подробно описывается. Хорошо? — А там много картинок? — с надеждой спросил мальчик. — Много. — улыбнулся Сергей, беря Лёшу за руку. — Уже поздно. Пойдём. Я вскипячу тебе молока, чтобы лучше спалось. Просторную кухню освещали только тусклая лампа на столе и луна, заглядывающая в окно. Алёша сидел на высоком табурете, болтая ногами, и смотрел, как Сергей греет молоко на плите. — С мёдом? — спросил мальчик, шмыгая носом. — С мёдом. Алёша кивнул и вдруг спросил, с детской надеждой. — А можно мне кофе? Как папа пьёт? — Нельзя, — мягко ответил Сергей, помешивая молоко. — Детям кофеин вреден. — Я не ребёнок, — надулся Алёша, и в его голосе прорезалась знакомая, капризная нотка, как и у его отца. — Мне скоро четырнадцать! Я уже взрослый! Сергей поставил перед ним его любимую кружку, с иллюстрацией из сказки про Буратино. Тёплый пар поднимался над напитком, пахло липовым мёдом. —Для меня, ты всегда будешь ребёнком, — Сергей сел рядом и подул на горячее молоко. — Пей. Это успокоит тебя и настроит на сон. Алёша взял кружку и сделал маленький глоток, затем начал игриво переводить взгляд с Сергея на пустую тарелку рядом с кружкой. И обратно. — Нет. Есть ночью вредно! Алёша склонил голову на бок и жалобно заскулил. — Ладно. — сдался древний вампир и потянулся к хлебнице. Достал оттуда бисквитное печенье с варёной сгущёнкой и выложил несколько штук на тарелку. — Вот. Больше не получишь! Алёша схватил печенье, макнул в молоко и откусил. Крошки посыпались на стол, на пижаму, но ему было всё равно. Ребёнок с аппетитом жевал лакомство, болтая ногами, и на его лице, ещё минуту назад мокром от слёз, появилась счастливая улыбка, которую Сергей помнил и любил ещё с его младенчества. — Серёжа, — сказал Алёша, прожевав. — Ты обещаешь, что никогда меня не бросишь? Сергей смотрел, как из-под ворота пижамы расползается фиолетовый синяк, на тонкие губы, за которыми выбиты зубы. На мальчика, которого держал на руках в день его рождения. — Обещаю. И он не солгал. Сергей действительно не бросит Алёшу и будет с ним до самого конца. А после будет платить за его лечение, ждать и верить, что тот мальчик, который бегал за утками и плакал над мультиками, ещё вернётся. Он будет делать это до самого конца. Даже когда концом станет выстрел из пистолета в живот. Сергей просто опять будет считать: раз, два, три... Алёша допил молоко, доел последнее печенье и облизал губы. Потом зевнул, потёр глаза и посмотрел на Сергея сонным, доверчивым взглядом. — Ты проводишь меня до комнаты? — Хорошо, — кивнул Сергей. Он взял мальчика за руку и повёл по тёмному коридору. Мимо комнаты Альберта, откуда доносился тяжёлый храп. Мимо собственной спальни, где на полу всё ещё лежали осколки хрусталя и засыхала кровь. У двери в комнату, мальчик остановился и обнял вампира, прижался щекой к животу. — Серёжа, я люблю тебя. — Я тебя тоже, Лёшенька. Дверь закрылась. Сергей постоял секунду, прислушиваясь к тишине, а потом медленно пошёл обратно в свою комнату. Он боялся, что Лёша вырастет, и его детская любовь превратится во что-то другое. В то, что Сергей уже видел сотни раз. «Может быть, этот будет другим». Он видел изменения в мальчике и знал, что это самообман. Но ему нужно было во что-то верить.