Control | Контроль

Примерно раз в неделю Шейн позволяет себе поныть о том, как сильно он ненавидит свою грёбаную диету. Он старается не думать о еде слишком часто. Главное — это питание; тщательно сбалансированное, чтобы точно соответствовать его потребностям и поддерживать в отличной форме. Его диетолог тщательно рассчитал количество макронутриентов, чтобы Шейн чувствовал себя сытым и полным энергии для своей физически напряжённой работы и ничто не могло его замедлить. Он придерживается своей диеты, потому что это полезно для него, и он говорит себе (и всем вокруг), что это работает, он действительно чувствует разницу в уровне энергии и работоспособности. Ну и что с того, что это самое пресное и скучное дерьмо, которое он когда-либо ел? Какое это вообще имеет значение в долгосрочной перспективе? Он контролирует себя, своё тело и свои желания и не нарушит диету, как бы сильно ему ни хотелось откусить от бургера Ильи. Он качает головой в ответ на предложение Ильи перекусить и, стараясь не дуться, запихивает в рот соцветие (слегка обжаренной, слегка приправленной, без масла) брокколи. Он чертовски ненавидит брокколи.

***

Илья практически перестал придираться к рациону Шейна. Он по-прежнему часто предлагает ему что-нибудь из своей тарелки, но Шейн считает, что это скорее проявление подсознательной потребности Ильи заботиться о тех, кого он любит, чем критика его еды. После свадьбы их отношения стали проще. Шейн никогда не думал, что его каминг-аут сгладит столько острых углов в его жизни, но скрывать свою ориентацию тоже было непросто. Даже если это был один из самых страшных моментов в его жизни, он готов переживать его заново каждый день, если это означает, что Илья снова сможет вздохнуть с облегчением. Теперь они больше разговаривают друг с другом. Илья говорит ему, когда чувствует, что это уже слишком и ему нужно побыть одному или, что чаще, когда ему просто нужно, чтобы Шейн был рядом, обнимал его, любил его. Он знает, что во многом это заслуга терапии, которую Илья проходит, и того факта, что Шейн наконец-то вытащил голову из задницы и заметил, насколько несчастным стал его муж. Но какова бы ни была причина, Шейн рад, что в глазах Ильи снова появился свет. Они разговаривают, смеются и занимаются сексом. Они вместе ходят куда-нибудь поесть с друзьями, и Илья постоянно держит руку на пояснице Шейна или на его затылке, заземляя, чтобы чувствовать его рядом и чтобы это было чертовски заметно. Иногда это всё ещё страшно, но так захватывающе, что каждый в любой комнате, где они находятся, может ясно видеть, что они принадлежат друг другу. У них всё так хорошо складывается, что Шейн как-то забывает сказать Илье, что у него самого, возможно, не всё гладко. Не то чтобы он лгал, нет, конечно. Просто… Иногда Шейну кажется, что он тонет. Нет, это слишком драматично. Иногда Шейн чувствует себя немного подавленным, вот и всё. Он плохо спит, просыпается от боли в плече и думает: «Чёрт, как же мне теперь играть?» Но ничего страшного, Шейн делает растяжку, которую ему посоветовал физиотерапевт, когда он только восстанавливался после перелома ключицы, и он готов к утренней тренировке. Его предупредили, что у него могут возникнуть проблемы с тугоподвижностью плеча, которые будут усугубляться с возрастом, но это нормально. Он становится старше, его тело через многое прошло, он справится. Это не та проблема, которой он должен беспокоить Илью, особенно зная, что у его мужа и без того хватает забот. Он наблюдает за тем, как непринуждённо Илья смеётся вместе с их командой, и с трудом сдерживает чувство вины, вспоминая те месяцы — месяцы, Холландер! — когда этот смех звучал редко, а он просто не обращал на это внимания. Шейн старается не думать об этом, но иногда его мозг любит напоминать ему, как одинок был Илья в самый тяжёлый депрессивный период своей взрослой жизни. Иногда это напоминание бегает по кругу, бесконечный поток мыслей: ты не заметил, ты не помог, ты оставил его одного, одного, одного, одного, и всё, что ему было нужно, это ты. Но это его бремя. Он изо всех сил старается подавить эти мысли, не желая, чтобы даже намёк на них просочился наружу настолько, чтобы Илья заметил. В большинстве случаев ему удается преодолеть это, но в те дни, когда мысли выходят из-под контроля, он с головой уходит в тренировки, пока физически не истощится и не сможет думать. У него есть система. (Иногда Шейну снится, что самолёт разбился, а не совершил безопасную посадку, или как дрожал голос Ильи, когда он признавался, что не склонен к суициду, но, может быть, может быть… Он просыпается от этих снов в холодном поту и, прежде чем встать с кровати, успокаивает Илью, чтобы тот снова заснул. Он ничего не говорит об этих снах, как никогда не говорил о снах, в которых он просыпается в больнице и не может пошевелиться. Он просто встаёт, готовит себе свой самый нелюбимый завтрак из своего рациона питания и заставляет себя есть и пить горький травяной чай, пока его не перестанет трясти.) Но всё в порядке, всё хорошо. Теперь всё отлично. У него есть муж, которого он любит больше жизни, у него есть новая команда, в которой они могут играть (вместе! наконец-то!), и в этом году они приведут «Кентавров» к победе, он это знает. Они с Ильёй живут открыто, у них есть собака и друзья, а также родители Шейна, которые любят и поддерживают их обоих. У него есть диета, которую он ненавидит, но это тоже нормально, потому что у него также есть самоконтроль, чтобы её придерживаться. И, возможно, это и есть награда — то, как приятно чувствовать себя способным полностью контролировать хотя бы одну часть своей жизни.

***

Илья готовит курицу с пармезаном. Пахнет восхитительно. Шейн заходит на кухню, пока тот готовит, и чуть не фыркает, увидев, что Илья приготовил еды на двоих. Он решает ничего не говорить, не желая ссориться, когда Илья явно в хорошем настроении. Тот пританцовывает на кухне, пока готовит, и напевает себе под нос. Увидев Шейна, он широко улыбается и бросается к нему, чтобы нежно поцеловать в щёку. — Я приготовил ужин, — объявляет он, махнув рукой в ​​сторону горячей плиты. — Курица с пармезаном, что-то вроде того. Курица на гриле, а не жареная, и я могу не добавлять сыр в твою порцию. О! И я нашел эту протеиновую пасту; она выглядит отвратительно, поэтому я подумал, что тебе понравится. Садись, она почти готова. Илья выглядит таким гордым собой, таким счастливым, когда начинает раскладывать еду по тарелкам. Выглядит так же аппетитно, как и пахнет, и у Шейна слюнки текут при мысли о том, чтобы это съесть. Но сегодня у него в меню лосось. Он весь день этого боялся. — Илья, ты же знаешь, что я не могу это есть, — вздыхает Шейн. Он идёт к холодильнику, чтобы достать заранее расфасованный ужин. — Почему нет? Это вкусно. Ты раньше любил пасту. — Голос Ильи становится чуть более сдержанным, чуть более осторожным. — Да, но паста не входит в мой рацион — слишком много углеводов, — отмахивается Шейн. Он смотрит в холодильник и ждёт, когда же его охватит чувство контроля, сдержанности и дисциплины. Этого не происходит. Илья на мгновение замолкает позади него, и, когда наконец заговаривает, его голос звучит с той самой натянутой непринужденностью, которую Шейн ненавидит слышать. — Но почему? Да, это углеводы, но они всё равно полезны, и тебе они нравятся. Тебе стоит попробовать. Шейн захлопывает дверцу холодильника и резко оборачивается. Он вдруг приходит в ярость. Ему казалось, что они уже пережили это, думал, что Илья наконец-то решил оставить его наедине с его дурацкой диетой. — Не могу! Боже, прекрати уже! Я думал, ты перестал издеваться над моей диетой. Илья выглядит застигнутым врасплох. Он в замешательстве хмурит брови, его губы недовольно поджаты. Ужин забыт на стойке позади него. — Почему ты злишься? Я задал вопрос, я не издеваюсь. Шейн пытается сдержать гнев, видя серьёзность Ильи. Злиться проще всего. Он может злиться и думать, что Илья просто ведёт себя как придурок, и забыть об этом разговоре. Он не позволяет себе смотреть на Илью. — Я злюсь, потому что мне надоело, что ты осуждаешь меня за то, что я ем! Его голос срывается на крик. Он задыхается от паники, о которой даже не подозревал, что она нарастает в его груди. Шейн чувствует, что они близки к чему-то важному, что Илья на цыпочках подбирается к истине, в которой он не признавался даже самому себе. Ярость, за которую он так отчаянно цеплялся, исчезла. Он по-прежнему не смотрит на Илью. — Шейн, — говорит Илья таким невероятно нежным голосом, что Шейн замирает. Илья подходит к нему медленно, словно к испуганному животному, и протягивает руки, чтобы обхватить его лицо своими тёплыми ладонями. Он не заставляет Шейна поднять на него глаза, не навязывает зрительный контакт, как будто знает, что Шейн и так слишком уязвим, чтобы давить на него дальше. Он прижимает их лбы друг к другу и говорит: — Я не осуждаю. Я… волнуюсь. Это как удар под дых. В голосе Ильи слышится дрожь, которая появляется, только когда он пытается не заплакать. Он гладит Шейна по подбородку, где тот напряжённо сжимает челюсти. Шейн ничего не говорит, не может говорить из-за кома в горле. — Милый, ты несчастен из-за этой дерьмовой еды. Думаешь, я не вижу? Ты дуешься и обижаешься каждый раз, когда тебе приходится её есть. Зачем ты так с собой поступаешь? — Я… Илья ждёт, когда он закончит, но дело в том, что у Шейна нет хорошего ответа или, по крайней мере, такого, который он мог бы дать, не показавшись смешным. Как ему сказать, что он не знает, как остановиться? Что он начал соблюдать диету, когда они ещё скрывались, и всё время так боялся, что его раскроют. Именно строгая диета позволила ему вернуть хоть какой-то контроль над своей жизнью. Как ему признаться Илье, что он боится отстать от него физически? Удар, полученный много лет назад, так сильно его напугал, что любое напоминание о нём, любая боль или спазм в мышцах возвращают его в то туманное состояние, когда он не понимал, парализован он или нет. Как ему сказать этому человеку, которого он так отчаянно и безгранично любит, что единственный способ хоть немного простить себя за то, что его не было рядом, — это помучить себя, совсем чуть-чуть, пока чувство вины, возможно, не начнет утихать? В его глазах слёзы. Шейн поднимает взгляд и почти жалеет об этом. Илья плачет. Илья никогда не должен плакать. — Это всего лишь еда, Илья. Я просто пытаюсь поддерживать форму, — пытается отшутиться он, но в его голосе нет уверенности, а в горле стоит ком, потому что он изо всех сил старается не заплакать. Илья прижимает их друг к другу, обнимает Шейна, уткнув его лицом себе в шею, и отчаянно целует в макушку. — Я думаю, — шепчет он прерывисто и хрипло. — Я думаю, возможно, у тебя возникли проблемы, с которыми ты не можешь справиться самостоятельно. И, может быть, проблема не в еде, а в… может быть, это какой-то инструмент? Который ты используешь, чтобы причинить себе боль? — Я не причиняю себе боль, Илья. У меня нет депрессии или чего-то в этом роде, — бормочет Шейн, уткнувшись в рубашку Ильи. — Из-за чего мне вообще впадать в депрессию? Я люблю свою жизнь, я чертовски счастлив быть здесь, с тобой. И у меня не было… У меня нет травмирующего прошлого или чего-то такого, из-за чего можно было бы впасть в депрессию. «Не то что у тебя», — не говорит он. Он не грустит, не так, как грустит Илья. Шейн слышал, как люди описывают депрессию — апатию, глубокую печаль, которая охватывает все аспекты жизни. Кажется неправильным даже сравнивать его состояние с тем, через что прошёл Илья. Илья отстраняется, всё ещё держа лицо Шейна в ладонях. — Я понял, что для того, чтобы чувствовать себя плохо, не обязательно, чтобы с тобой происходили плохие вещи. Нет, может, у тебя и не депрессия. Но, Шейн, ты не в порядке. Шейн сдается. Он так долго это отрицал. С ним всё в порядке, он в норме, всё хорошо, с ним всё в порядке, с ним всё в порядке, с ним всё в порядке. Илья подхватывает его, когда он рыдает, его сильные руки обнимают Шейна, удерживая, пока он распадается на части. — Прости меня, — выдыхает он между всхлипами. — Прости, что я был не в порядке и не мог тебе об этом сказать. Прости, что меня не было рядом и что я так долго причинял боль нам обоим. Прости, что я до сих пор чувствую, что заслуживаю боли, даже когда мы оба наконец-то можем быть счастливы. Он не произносит ничего из этого вслух, но, кажется, Илья всё равно всё слышит. Он подводит их к дивану и усаживает Шейна к себе на колени. Руки Ильи слегка дрожат, когда он перебирает волосы Шейна. Он не пытается его успокоить, не пытается остановить его слёзы, потому что знает, как отчаянно Шейну нужно дать им выход. Когда Шейн чувствует себя опустошённым и измученным, он подносит одну из рук Ильи к своим губам и целует костяшки пальцев. — Я люблю тебя, — шепчет он. — Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете. Илья молчит несколько долгих минут, а потом перекладывает их, пока не оказывается на диване, а Шейн, свернувшийся калачиком, наполовину лежит сверху, наполовину прижимается к спинке дивана. Шейн утыкается носом ему в грудь и довольно мычит, когда Илья начинает снова гладить его по волосам. — Ты бы поговорил с кем-нибудь, как я? С психотерапевтом? Если ты не готов говорить со мной, ты всё равно заслуживаешь с кем-то поговорить, Шейн. Он на мгновение задумывается, заставляя себя преодолеть смутное чувство стыда, которое начинает нарастать при мысли о том, что ему нужно обратиться к психотерапевту. — Думаешь, мне это нужно? Психотерапия? — Да, — мягко, но решительно отвечает Илья. — О. Его мысли — это клубок, который он никак не может распутать. Шейн хочет возразить, просто рефлекторно, и сказать, что он в порядке. Он не в порядке. — Хорошо, — шепчет он. Илья крепко обнимает его, и Шейн чувствует, как напряжение покидает их обоих. Узел в груди, о котором он даже не подозревал, начинает медленно рассасываться. Утром он начнёт искать информацию о психотерапевтах, но сегодня ему кажется, что всё, что ему нужно, — это чувствовать, как его муж прижимается к нему. — Как думаешь, ужин испорчен? У Ильи перехватывает дыхание, но потом он громко и удивлённо смеётся ему в ухо: — Я могу разогреть, если хочешь. Ты хочешь, чтобы я это сделал? — Да. Просто, через минуту? Илья тихонько напевает. Шейн поднимает голову и нежно, неторопливо прижимает их губы друг к другу. С ним не всё в порядке, но… он будет.