Сладкое лекарство

— Маленький зверёныш, пришёл и даже дверь не закрыл. Шэнь Цинцю медленно поднял подбородок, подчёркивая линию горла, — это движение было одновременно вызывающим и насмешливым. В уголках его глаз, между длинных, дрожащих ресниц, скопилась та самая холодная, ледяная острота, что была знакома многим — едва заметный блеск хищника, знающего себе цену. Тонкие губы, часто изрыгающие жёсткие, отточенные слова, теперь скользнули в насмешливую дугу, будто на них застыла память об издевательской усмешке. Его лицо казалось выточенным из нефрита, правильные черты выдавали аристократизм, но стоило задержаться взглядом дольше — и перед тобой был только утончённый негодяй, словно с каждым выдохом подчёркивающий свою испорченность. Руки Шэнь Цинцю были подняты вверх, зафиксированы на цепях — холодный металл царапал кожу запястий, оставляя алые борозды. Передняя часть его одежды напоминала полотно для мазков крови: густые пятна разных оттенков, впитавшие не только свежую, но и уже подсохшую кровь, большей частью его собственной. Судя по всему, несколько часов назад он бился яростно, беспорядочно, отчаянно, пытаясь вырваться — теперь одежда распахнулась, скользнула с плеча, обнажив промеж лоскутов бледную кожу. На груди — две уязвимые точки, нетронутые, мягкие, вызывающе невинные среди всего этого хаоса и боли. Ло Бинхэ смотрел на него. Его взгляд уже не был полон мрака — теперь в нём скользило что-то едва сдерживаемое, изголодавшееся, страстное. Мысли о том, чтобы унизить учителя до последней крупицы достоинства, медленно перетекали в другое — он хотел бы растоптать, сломать, смотреть, как владыка пика Цинцзин теряет остатки самоуважения… хотел бы слышать, как он захлебнётся рыданиями, склонив голову. Горячий отвар — Ло Бинхэ держал миску осторожно, в пальцах дрожала решимость. Рецепт этот он вычитал в древней книге, где между строк пряталась жестокость алхимии. Писали: стоит влить глоток — и малейшее движение вызовет боль, словно сотни демонов впиваются когтями в нутро. Если же заставить выпить всю миску, пару ударов плетью хватит, чтобы довести до мучительных судорог, выбить стоны, растерзать гордость. Но Ло Бинхэ отставил плеть. Этого казалось ничтожно мало для того, кто стоял перед ним, измождённый, но ещё держащийся за остатки своего величия. Он поднёсся ближе, чувствовал исходящее тепло, затаённый запах крови, стершихся духов. Он хотел бы прижать учителя к сырой, шершавой каменной стене, удерживать крепко и — не щадить, не слушать мольбы, трахать без пощады, пока дыхание сбивается в хриплые рыдания, пока цепи не натягиваются до предела… — Шизун, если будет больно — обязательно плачь в голос. Улыбка Ло Бинхэ изменилась, лишилась прежней тёмной, хищной тени — теперь в ней проступала странная, настоящая радость, живая, без притворства, какая бывает только у людей, получивших долгожданную игрушку в руки. Она вспыхивала на его лице мягким светом, размывала острые черты, делала его моложе и опаснее — потому что искренняя радость во взгляде такого человека всегда сулит бурю. Шэнь Цинцю не сразу понял, что происходит — взгляд скользнул по чужому лицу, зацепился за уголки губ, будто ища знакомый холод. Он нахмурился, в бровях пролегла резкая складка, дыхание сжалось в груди. Едва ощутив опасность, он попытался вырваться, — неуклюже, цепляясь взглядом за лицо Ло Бинхэ, разомкнул губы, чтобы бросить в него проклятие или хотя бы жёсткое слово. Но времени не хватило. Горькая жидкость хлынула в рот — Ло Бинхэ действовал быстро, уверенно, безжалостно. Его пальцы сдавили подбородок, и Шэнь Цинцю почувствовал, как отвар прожигает горло, скользит внутрь огнём, вынуждая глотать, задыхаться, забыть обо всём, кроме жжения. Слова, полный гнев, застряли где-то между языком и гортанью, растворились в горечи. На секунду ему захотелось прикусить язык, разорвать эту нить унижения — но тело предало, рефлексы оказались сильнее злости. Он проглотил большой, жгучий глоток, ощущая, как отвар разливается по телу тугой, вязкой волной, и лицо его исказилось от злости, досады и беспомощности. — Ну, говори, — хрипло выдавил Шэнь Цинцю, — это «Пять шагов до смерти» или «Журавлиная вершина»? Глаза его покраснели, но тон стал мягче, острота притупилась. Конечно, он не верил, что Ло Бинхэ принёс лекарство для лечения. — А если ученик скажет, что это отвар для укрепления духа и основы — Шизун поверит? — Естественно, нет. Шэнь Цинцю устало покосился на него. Одежда распахнулась ещё шире, обнажив почти всю грудь. — Вот и правильно, — улыбнулся Ло Бинхэ. — Это чудесное снадобье из древности, послевкусие незабываемое. Шизун, пробуйте внимательно. Ло Бинхэ, не отводя взгляда, ловко сжал пальцами подбородок Шэнь Цинцю, заставил поднять лицо вверх, раскрыть себя для насмешки и власти. Его ладонь была горячей, цепкой — такой, от которой не уйти, как ни дёргайся. В глазах Ло Бинхэ плясало злорадство, яркое, детское, почти безумное: он наклонился ближе и впился губами в чужие — те самые тонкие, всегда ядовитые, всегда язвительные. Поцелуй вышел не мягким, не прощающим — а требовательным, грубым, со вкусом победы и глухой злости, накопленной за долгие месяцы. В этот момент пустая миска выскользнула из ослабевших пальцев, отлетела в сторону, ударилась о каменный пол и разлетелась на десятки осколков. Короткий, сухой звук разносился эхом по тесному пространству, будто подчеркивая, что путь назад отрезан. Шэнь Цинцю дернулся, вскрикнул, хрипло, срываясь — не от страха, а от резкой боли, полоснувшей по губам. В тот же миг по его коже пробежал холодный, липкий пот, словно тело отозвалось на новую порцию унижения дрожью. На губах мгновенно проступил металлический привкус — острый, узнаваемый, как железо на лезвии. Маленькая, едва заметная ранка от укуса налилась алой росой, затуманивая взгляд. На какой-то миг всё потемнело — не от слабости, а от того, что в глазах встала неосознанная, глухая тьма, родившаяся где-то в глубине черепа, там, где боль и унижение становятся почти сладкими. — Что ты мне влил? — голос его дрожал, словно в горле застрял всхлип, хрипел неестественно. С покрасневшими глазами он выглядел так, будто его уже тысячу раз надругались. Этот вид разжёг в Ло Бинхэ пламя, готовое вот-вот полыхнуть пожаром. — Почему Шизун плачет? — улыбаясь, он коснулся пальцами уголка его глаза и стёр тёплую влагу. Шэнь Цинцю будто оттолкнулся от этого прикосновения, резко отвернулся и сплюнул: — Мерзость. — Ах так? — протянул Ло Бинхэ. Рука скользнула под одежду, точно нашла мягкую точку на груди и легонько потерла. — Тогда Шизун хочет пожёстче? Например, вот так… Пальцы Ло Бинхэ, крепкие и бесцеремонные, сжали бледный сосок Шэнь Цинцю с такой силой, что в этом не было ни намёка на ласку. Его прикосновение было грубым, выверенным, наполненным желанием причинить боль — проверить, как далеко можно зайти, прежде чем хрупкое тело вздрогнет или предаст. Шэнь Цинцю дернулся, но ни крика, ни стона — только дрожащий холодный пот выступил на висках, стекал по щекам, оставляя после себя липкий след стыда. Глаза на секунду утратили фокус, поплыли, будто сам воздух между ними и Ло Бинхэ сгустился, стал мутным. Ло Бинхэ, не скрывая досады, отпустил зажатый сосок, но пальцы всё же провели по коже ещё раз, медленно, будто смакуя чужую слабость. Тишину прорезал тихий всхлип — почти неразличимый, украденный у самого себя, и всё же услышанный. Это, казалось, доставило Ло Бинхэ особое удовольствие; он разом натянул на лицо маску заботы, вдруг стал внимательным, почти добрым, приблизился к лицу Шэнь Цинцю так, что их дыхание смешалось. — Шизун, больно? — прозвучало мягко, заботливо, почти искренне. Но Шэнь Цинцю в этот миг собрал остатки достоинства в кулак. Тот проблеск боли, мелькнувший во взгляде, исчез мгновенно — остались только ледяная решимость и ярость. Он впился в Ло Бинхэ взглядом дикого зверя, что до последнего держится за свободу, и, сквозь стиснутые зубы, низко, хрипло, прошипел: — Скотина. Вон. Ло Бинхэ не отступил. Он ловко раздвинул полы одежды Шэнь Цинцю, словно вскрывал чужую тайну с расчётливой медлительностью. Ткань мягко соскользнула с плеч, обнажая бледную грудь с пятнами крови и следами чужих пальцев. Его взгляд задержался на покрасневшем, припухшем соске — кожа вокруг чуть лоснится от боли, налилась глубоким румянцем. Это зрелище возбуждало и раздражало одновременно, будто он рассматривал нечто извращённо прекрасное. Он наклонился медленно, позволяя дыханию скользить по обнажённой коже, и только потом коснулся соска кончиком языка — не жёстко, а почти осторожно, будто бы пробовал на вкус запрещённый плод. Тепло его рта обожгло измученную плоть, язык был шершавый, как наждачная бумага, — скользнул по тугой вершине, оставляя после себя едва уловимый след. В этом лёгком прикосновении было что-то унижающее, но в то же время пугающе интимное, как между двумя врагами, чьи тела вдруг заговорили на языке, которого сами они стыдятся. Шэнь Цинцю вздрогнул резко, вскинулся, как под током — мышцы на руках напряглись до боли, пальцы вцепились в холод цепей. Металл звякнул, оглушительно громко для такой тесной, пропахшей кровью и потом комнаты. Каждый звук отдавался внутри, будто разбивая его остатки достоинства о каменные стены. — Прочь… отойди от меня! В его голосе уже дрожала едва уловимая слёзная нотка, предательская, почти незаметная, но Ло Бинхэ уловил её мгновенно. Взгляд Шэнь Цинцю утратил прежнюю ледяную собранность, стал растерянным, словно он на миг потерял опору под ногами, не зная, куда спрятать себя, своё тело, свои реакции. Ло Бинхэ наклонился и взял воспалённый сосок в рот. Медленно, смакуя, посасывая его с влажным, откровенно непристойным звуком, словно нарочно подчёркивая каждое движение языка, каждое прикосновение губ. Иногда он поднимал глаза, ловя выражение на лице Шэнь Цинцю — и чем сильнее тот хмурился, чем отчаяннее пытался вернуть себе контроль, тем шире и светлее становилась улыбка Ло Бинхэ. В ней плескалось торжество, густое, тягучее, почти болезненное. Он опустился ниже, скользнул ладонями по напряжённым бёдрам, не давая ни секунды на осознание происходящего, и одним резким движением стянул штаны вниз, до самых лодыжек. Ткань шуршала по коже, цеплялась за колени, падала на каменный пол, оставляя Шэнь Цинцю обнажённым, выставленным напоказ, лишённым последних иллюзий защиты. Шэнь Цинцю опустил веки. Пылающий, тяжёлый взгляд Ло Бинхэ обжёг низ живота, прошёлся по оголённой плоти, будто горячим клеймом. Кровь словно застыла в жилах, тело предательски задрожало мелкой, нервной дрожью, выдавая слабость, которую он ненавидел больше всего. Гордость рушилась, крошилась, осыпалась в пыль; насмешливость, служившая ему бронёй, рассыпалась в прах. Он зажмурился, стиснув зубы до боли, чтобы не дать вырваться ни звуку, ни вздоху. Внутри поднималась ярость — чёрная, вязкая, обжигающая: почему он не убил этого зверя раньше? Почему тогда, в день принятия в ученики, всего лишь плеснул в него чаем? Почему не разбил чашку о его голову, не раскроил череп, не позволил этому существу исчезнуть ещё тогда, прежде чем оно выросло в это чудовище? Ло Бинхэ медленно, почти лениво провёл взглядом от тонких лодыжек вверх, вдоль напряжённых икр, коленей, бёдер — к обмякшему члену, внимательно, с пугающей сосредоточенностью, словно изучал каждую мелочь, каждый отклик чужого тела, каждую судорожную реакцию, впечатывая их в память. — Какой красивый цвет у Шизуна, — сказал он небрежно. Пальцы Ло Бинхэ двинулись плавно, без стеснения — уверенно обвили ствол, сжали у основания, чуть погладили, словно проверяя, как быстро откликнется измученное тело. Он играл с мошонкой, покатывал её между пальцами, вызывая едва сдерживаемую дрожь, а затем — неожиданно — ногтем провёл по чувствительной головке, царапнул лёгким, почти дразнящим движением. Это было жестоко, нарочно выверено — не для удовольствия, а чтобы напомнить о власти, о том, кто теперь командует каждым вдохом, каждым стоном. Шэнь Цинцю и без того всегда отличался болезненной чувствительностью, а теперь, после целой миски ядовитого отвара, казалось, все нервы обнажились, любая ласка превращалась в пытку. Тело содрогалось судорогой, дрожь накатывала волнами, будто что-то внутри разрывалось пополам. Он резко распахнул глаза — взгляд стал красным, воспалённым, на грани истерики, подёрнутым прозрачной, нестерпимой влагой. Ни капли милости, ни намёка на пощаду: только унижение, только слабость, которую невозможно спрятать. — Хватит, — выдохнул он. — Нет, — в улыбке Ло Бинхэ не было ни тепла, ни жалости. Он наклонился, и этот жест был медленным, почти торжественным — как если бы сам воздух в камере затаил дыхание. Его губы сомкнулись вокруг члена Шэнь Цинцю неглубоко, осторожно, без резкости, лишь прижимая, удерживая, лишая возможности отстраниться. Язык скользнул лениво, дразня, оставляя после себя ощущение горячей, влажной тени. Шэнь Цинцю словно ударили тупым молотом по вискам. Мир на миг перекосился, в ушах зашумело, в голове стало пусто и гулко. Жар рванулся снизу вверх, разливаясь по телу, обжигая внутренности. Он откинул голову, задыхаясь, будто в груди не осталось воздуха, будто его бросили в пламя — сухая трава, вспыхнувшая мгновенно, без надежды на спасение. Трава без корней. Пути нет. Ло Бинхэ взял глубже — слишком. Движение вышло резким, неожиданным. На секунду его собственное дыхание сбилось, тело дёрнулось, и он был вынужден отстраниться, резко выдохнуть, сдерживая спазм. Этого мгновения хватило, чтобы натянутая до предела струна в голове Шэнь Цинцю лопнула. Всё вокруг побелело, исчезло, рассыпалось в пепел. Он почти не почувствовал разрядки — лишь глухой толчок где-то внизу живота и затем пустоту, тяжёлую, ватную. Когда зрение прояснилось, он увидел лицо Ло Бинхэ совсем близко — перепачканное, растрёпанное, с выражением странного, болезненного удовлетворения. Ло Бинхэ машинально стёр след с щеки, задержал взгляд на опустошённом, потухшем лице Шэнь Цинцю. Потом поднял его ногу, удерживая за бедро. Пальцы впились в мягкую кожу, оставляя на ней красные отметины. Шэнь Цинцю тихо всхлипнул — звук вырвался сам, против воли, как короткий, сорванный вдох. Дальнейшее слилось в смазанную, болезненную череду ощущений. Тело отзывалось вспышками острой, режущей боли, будто его раз за разом ломали изнутри. Сознание цеплялось за обрывки света, за белые пятна перед глазами, за ощущение каменного холода под босыми ступнями. Ноги подкашивались, дрожали, отказывались держать вес, и если бы не цепи, он бы рухнул на пол, рассыпавшись, как сломанная кукла. Всё происходящее казалось дурным сном — слишком ярким, слишком плотным, чтобы быть настоящим, и слишком жестоким, чтобы когда-либо закончиться. — Шизун такой тугой, — прошептал Ло Бинхэ ему в ухо, горячее дыхание обожгло кожу. Впервые Шэнь Цинцю не нашёл в себе ни злости, ни сарказма, ни даже короткого возражения. Было слишком больно — боль стояла сплошной стеной, звенела в ушах, не оставляя места для мыслей. Слова Ло Бинхэ долетали до сознания, как глухой, далёкий рокот, не складывались в смысл, а только раздражали. Одежда, насквозь пропитанная потом, прилипла к телу, тяжело, словно мокрый груз, свисала с плеч. Губы стали почти белыми, кровоточащие трещины от укусов запеклись. Взгляд потух, провалился в себя. Никогда в жизни Шэнь Цинцю не был так слаб, так беспомощен и беззащитен — не только перед Ло Бинхэ, но и перед собственным телом. Палец внутри продолжал жестокую работу, не давая ни малейшей пощады. Он шарил, искал, цеплялся за чувствительные складки, пока не нащупал то самое место, где жар смешивается с болью, а удовольствие — с унижением. Шэнь Цинцю резко дёрнулся, все мышцы на мгновение напряглись, будто он попытался вырваться из невидимых оков, но цепи лишь звякнули в пустоте. Ло Бинхэ, не отпуская его, одной рукой обнял за спину, плотно прижал к себе. Другой рукой снова нажал — прицельно, безошибочно, словно читал его тело на ощупь. В этот момент Шэнь Цинцю не выдержал: из груди вырвался крик — хриплый, с разорванными связками, нечеловеческий по силе и по стыду. Внутри сработал рефлекс, и тело выдавило на палец немного влаги, отчаянно пытаясь хоть как-то облегчить происходящее, обволакивая его, облегчая трение. Ло Бинхэ был близко, как никогда. Их лица почти соприкасались, дыхание сливалось в единую, рваную мелодию, полную ярости и боли. Два человека, всю жизнь скрывавших под масками учителя и ученика взаимную ненависть, оказались теперь рядом, на расстоянии сдавленного, надтреснутого вдоха. Шэнь Цинцю сдался — обмяк, опустил голову, лоб уткнулся в плечо Ло Бинхэ. Каждый толчок пальца внутри отзывался дрожью по всему телу; плечи тряслись едва заметно, словно он наконец позволил себе плакать. Ло Бинхэ замер, вытащил палец медленно, будто нарочно, затем пальцами поднял подбородок Шэнь Цинцю, заставил взглянуть прямо в лицо. На скулах дрожали и скользили слёзы — прозрачные, горячие дорожки, выжигающие кожу. Красные, воспалённые глаза смотрели снизу вверх, совершенно по-другому: жалко, отчаянно, слишком по-человечески. — Скотина… — дрожащим голосом повторял он одно и то же. — Пусть будет скотина, — ответил Ло Бинхэ. Он знал нрав Шэнь Цинцю и не собирался растаять от одной слезы и разыгрывать трогательную сцену примирения. Раздвинул его ноги шире, подтянул вверх, собрал три пальца и вошёл силой. Крик Шэнь Цинцю перешёл в короткий визг, тут же оборвался — видимо, порвал голосовые связки. Ло Бинхэ будто не слышал, продолжал растягивать, выворачивая стенки наружу. Шэнь Цинцю затих, словно уснул; волосы закрывали лицо, босые пальцы ног судорожно сжались от боли. Обморок, подумал Ло Бинхэ. Ничего, трахну — проснётся. Шизун, за все эти годы ты должен мне гораздо больше. Закончив расширение, он убрал руку, подхватил Шэнь Цинцю под бёдра, поднял — тот висел в воздухе, удерживаемый только цепями и руками Ло Бинхэ. Спина упёрлась в ледяной камень, холод пробрал до костей; сознание прояснилось лишь отчасти, голова всё ещё безвольно свисала. Шэнь Цинцю слышал о том, как мужчины занимаются любовью друг с другом, но никогда не думал, что Ло Бинхэ применит это к нему. Безумец. Скотина. В мыслях он ругался последними словами. Член Ло Бинхэ без предупреждения вошёл в узкий проход — будто нож расколол скалу. Такой боли Шэнь Цинцю не испытывал никогда; казалось, лицо его перекошенно, спина взмокла, словно после купания. Он словно раскололся надвое: одна половина холодно наблюдала, другая умирала под Ло Бинхэ. Цепи внезапно ослабели — Ло Бинхэ духовной силой снял оковы. Шэнь Цинцю на миг пришёл в себя, потянулся к горлу Ло Бинхэ, но сил не хватило; пальцы лишь обхватили его шею, будто ища опоры, словно прося объятий. Он больше не сдерживался — всхлипывал в голос, слёзы падали в ворот Ло Бинхэ, горячее дыхание обжигало ухо. Ло Бинхэ повернул его лицо, слизнул слёзы со щёк, но внизу стал ещё жёстче. Смазки не хватало, каждый толчок давался с трудом. Постепенно стало легче — кровь послужила смазкой. Шэнь Цинцю превратился в мертвеца: даже плакать не мог, только прерывисто стонал. Выносливость Ло Бинхэ была поистине звериной: он держал Шэнь Цинцю на весу и сотню раз входил в него с размаху; кровь, вытекающая из заднего прохода, под ударами превращалась в алую пену. — Как же не хочется покидать внутренности Шизуна, — вздохнул он, облизывая мочку уха и ловя потухший взгляд. Оргазм Ло Бинхэ длился долго; он кончил прямо внутрь, струя за струёй заполняя проход Шэнь Цинцю. Тот даже не дёрнулся — только смотрел на него пустыми глазами. Ло Бинхэ пришёл лишь развлечься; после он не собирался обнимать Шэнь Цинцю и укладывать спать. Привёл себя в порядок, поправил на Шэнь Цинцю сползшую одежду, с интересом глянул на белую жидкость, стекающую по внутренней стороне бедра. Он приподнял подбородок Шэнь Цинцю и чмокнул в уголок губ — скорее подаяние, чем поцелуй. — Шизун, это куда интереснее прежних наказаний. Завтра продолжим. Он улыбался, как демон из адского пламени. Шэнь Цинцю молчал, опустив веки. Ло Бинхэ громко рассмеялся и ушёл, не оглядываясь. Шэнь Цинцю, ещё раньше прикусивший язык от боли, повернул голову и сплюнул кровь. Глядя в спину Ло Бинхэ, хрипло выдохнул: — Маленький зверёныш…