Запретный элемент

Сон, когда он пришёл, был не милостью, а продолжением истощения — чёрным, бездонным, без сновидений. Антон провалился в него, как в трясину, и вынырнул из него так же внезапно, с ощущением, что прошла целая вечность или всего лишь мгновение. Он медленно, с тихим стоном, сел на кровати. Тело отозвалось глухой ломотой в мышцах, голова была тяжёлой, но странно... чистой. Той оглушительной боли и паники больше не было. Осталась лишь пустота и смутное, давящее воспоминание о катастрофе. Он машинально поднял глаза к часам на стене. Десять сорок пять. Цифры проявились в сознании не сразу. Через пятнадцать минут завтрак. Мысль о еде вызвала лёгкий спазм в желудке, но не голод, а что-то вроде тошноты. И тут он огляделся. Осознание пришло не сразу. Сначала — просто восприятие: комната. Его комната. Потом — несоответствие. Что-то было не так. Он прекрасно помнил. Помнил с чудовищной, постыдной ясностью. Истерику. Рёв. Грохот падающих вещей. Белый вихрь бумаг в воздухе. Острые осколки на полу, блестящие на свету, как его собственные слёзы. Но сейчас... Он медленно провёл взглядом по полу. Чисто. Ни пылинки. Ни клочка бумаги. Он посмотрел на стол. Стул, который он с дикой силой швырнул в стену, теперь стоял на своём месте, у стола, чуть криво, но стоял. Вещи, сметённые им со стола, лежали на нём. Не в идеальном порядке, не так, как любил раскладывать их Антон, но аккуратно: учебники стопкой, ручки в стакане, наушники аккуратно свернуты. Листы бумаги, разлетевшиеся по всей комнате, были собраны в ровную пачку и придавлены той же стопкой книг. Антон замер, сердце пропустило удар. Его взгляд заскользил, ища подтверждения безумию. Разбитая кружка. Её не было. Ни одного осколочка. Ни на полу, ни под кроватью. Как будто её никогда и не существовало. Комната не сияла чистотой. Пыль на полке, скомканная простыня в углу, след от стула на стене. Но хаос был убран. Следы бури ликвидированы с какой-то поразительной, почти военной эффективностью и... бережностью. Антон потёр виски, чувствуя, как в голове начинает нарастать новый шум — шум недоумения. «Чёрт. Чёрт. Чёрт. Что это было?» Воспоминания хлынули, уже не расплывчатые, а чёткие, тактильные. Звук ключа в замке. Шаги. Голос. «Блять». И... тепло. Вес головы на чьих-то коленях. Шершавая, тёплая ладонь в его волосах. Это не было сном. Слишком реальным было ощущение, слишком ясным остался в памяти контраст между ледяным одиночеством и этим внезапным человеческим теплом. И тогда мысли, которые он отгонял, полезли в голову, наглые и невероятные. Ну нет. Ну не мог же это прийти Арсений. И успокаивать меня. Он стал лихорадочно прокручивать всё. Голос. Низкий, хрипловатый, сдавленный ругательством. Чей ещё? Дима? У Димы голос выше, светлее, даже когда он сердится. Кто-то из младших тренеров? Но у них не было ключей от всех комнат, только от своих групп. Старший тренер по ОФП? Тот вообще вряд ли бы стал возиться с уборкой. Вахтёрша? У неё ключи есть, но голос... женский. И она бы сразу начала орать. Оставался один человек. Человек, который кричал на него утром так, что стёкла звенели. Человек, который мог иметь ключи от всего. Человек с грубыми руками и низким голосом. Но это же бред! — внутренне закричал Антон. — Он же меня ненавидит! Он же хотел выгнать! Он... И тут всплыла деталь, маленькая, но невероятно важная. Запах. Тот чистый, холодный запах мыла и свежего белья. парфюм. Арсений всегда пах... Так Антон встал с кровати, подошёл к столу. Он провёл пальцем по поверхности. Ни пыли. Значит, убирали не просто метлой сгрёб мусор. Протёрли. Он поднял пачку собранных листов. Они были ровные, не мятые. Их аккуратно расправили. Он посмотрел на осколки фигурки. Они лежали на чистом листе бумаги, будто кто-то специально подстелил его, чтобы не поцарапать стол. Это была не просто уборка. Это было... приведение в порядок. После него. После его дикого, позорного срыва. Сердце начало биться чаще, но уже не от паники. От чего-то другого. От странной, щемящей и абсолютно непонятной смеси стыда, облегчения и дикого, всепоглощающего любопытства. И страха. Потому что если это действительно был он... то это означало, что Антон вообще ничего не понимал. Ни в тренере. Ни в самом себе. Антон медленно перевёл взгляд с аккуратного стола на кровать. И только сейчас заметил деталь, которая ускользнула раньше. Подушка лежала не сброшенной на пол, а на изголовье. А сверху, чуть сползши набок, лежало одеяло. То самое одеяло, которое он вышвырнул в порыве ярости. Оно было на нем пока он спал. Он сбросил его, когда садился, даже не заметив. Кто-то не только убрал осколки и расставил мебель по местам. Кто-то накрыл его, пока он спал. Мысль была настолько нежной, настолько противоестественной для всего, что происходило в последние сутки, что Антон почувствовал новый приступ того же щемящего, непонятного чувства, что и при виде чистого стола. Он отвернулся, как будто прикосновение одеяла всё ещё можно было ощутить кожей. Ему нужно было отвлечься. На что-то реальное, простое. Он потянулся к телефону, который, как оказалось, тоже лежал не где попало, а был аккуратно положен на тумбочку рядом с кроватью, рядом с зарядкой. Экран вспыхнул, ослепляя в полумраке комнаты. И на нём... цифры. 143 Количество непрочитанных сообщений в Telegram стремилось к полутора сотням. Все от Серёги. Антон открыл мессенджер, и перед ним поплыла бесконечная лента паники. Серый: Антон, ты как? Придешь в себя, напиши. Серый: Антон, ты как?? Серый: Антон, ты не парься Серый : Антон, всё нормально? Отзовись хоть. Серый: Антошенька, ну пожалуйста... Серый: Ладно, не пишу, наверное, спишь. Но как проснешься...напиш Серый : Хочешь, я тебе завтрак из столовой принесу? Спишь? Серый: Антон, ну хоть бы знак какой... И так далее, почти каждые пять-десять минут, почти два часа. А потом, около десяти тридцати, сообщения прекратились. Видимо, решил не доставать. Антон медленно, будто его пальцы были чужими, стал набирать ответ. «Серый, да всё в порядке, успокойся. Бывает, да, ты прав. Ты сейчас где? Пойдём? Подходи к моей комнате, вместе пойдём на завтрак.» Он отправил. И почти мгновенно статус «был недавно» сменился на «печатает...», а потом на «онлайн». Серый : АНТОН! Слава богу! Я уж побоялся, ты себе какой-нибудь вред причинишь. Антон хмыкнул. Звук вышел сухим, безжизненным. «Боже», — подумал он без всякого пиетета, просто как констатацию абсурда. Он попытался ответить в своей привычной, язвительной манере, чтобы вернуть хоть каплю нормальности. Антон: Ага, пошёл вешаться после того, как узнал, что я набрал 2 кг. Ответ пришёл не текстом, а стикером — дурацким котиком с широко раскрытыми от ужаса глазами и подписью «NOOOO!». Серёга явно оценил сарказм И тут Антона накрыло с новой силой. Всё то, от чего его отвлекли странности в комнате и сообщения друга. Мысль о завтраке. О том, чтобы выйти из этой комнаты. Он не хотел. Не хотел идти. Не хотел есть. Еда вызывала у него теперь почти физиологическое отвращение — эти два килограмма стали проклятием, якорем, который тянул его на дно. Но дело было даже не в еде. Он не хотел выходить туда, где его все видели. Где все, наверняка, уже знали. Новости в их закрытом мирке распространялись со скоростью света. Все слышали, как Арсений орал в медкабинете. Все слышали, как он, Антон, позже орал и громил свою комнату — звуки наверняка разносились по всему этажу. Они все знали. Значит, будут смотреть. Шёпот. Косые взгляды. Слова Леры, которые уже, наверное, стали общим мнением: «Он уже давно не спортсмен. Тренировку испортил». И самое главное — он не хотел встречаться с тренером. С любым. Но особенно с ним. Как он посмотрит ему в глаза теперь? После утреннего крика, после своего срыва... и после того, что, возможно, случилось здесь, в этой комнате? Если это был он... то как? Как можно совместить в одном человеке ледяную ярость и это тихое, бережное приведение в порядок? Антон чувствовал, что если увидит Арсения сейчас, его лицо выдаст всё: и страх, и стыд, и это дурацкое, нелепое недоумение. А он не мог этого позволить. Не мог показать слабину. Уже показал больше, чем достаточно. Он посмотрел на дверь, за которой уже, наверное, топтался Серёга, готовый поддержать, похлопать по плечу, тянуть в столовую. И Антону вдруг стало невыносимо жаль этого простого, глупого, но преданного друга Он натягиванул мягкую хлопкововую майку, а поверх неё чёрную кофту — казалось, возвращало его в какое-то подобие человеческого облика. Он выбрал не свои привычные лосины для тренировок, а более свободные спортивные штаны, тёмно-серые. Он глубоко вздохнул и открыл дверь. В коридоре, прислонившись к противоположной стене, действительно стоял Серёга. Увидев Антона, его лицо сначала отразило облегчение, а потом — такую искреннюю, бесхитростную заботу, что Антона на мгновение передёрнуло. Сергей шагнул вперёд и, не дав опомниться, крепко, по-дркжески обнял его, хлопнув ладонью по спине. — Боже, Антон! — выдохнул он прямо над его ухом. — Клянусь тебе, я убью тебя сам когда-нибудь! Так пугать! Антон замер в этом объятии, не зная, как реагировать. Сергей отстранился, держа его за плечи, и пристально, почти сканирующе посмотрел ему в лицо. — Антошенька, ты мне скажи, ты как? Нормально себя чувствуешь?— В его голосе не было ни капли насмешки, только беспокойство. Антон заставил свои губы растянуться в кривую улыбку. Он голос прозвучал с лёгкой издёвкой: — Ты, Серый, да всё нормально. Что ты со мной как мама возишься? Хватит уже. Серёга, кажется, поверил в эту браваду. Его лицо просветлело, и он сам ухмыльнулся в ответ. — Ладно, ладно.. Пошли, дурень, опаздываем уже! И они пошли. Каждый шаг по коридору отдавался в Антоне эхом напряжения. Он ждал. Ждал взглядов. Шёпота за спиной. Указующего пальца. Он мысленно уже готовился к этому — к тому, чтобы втянуть голову в плечи, сделать лицо каменным, пройти, не видя никого. И встретили первых фигуристов. Девчонки из младшей группы, болтающие о чём-то своём. Они шли навстречу. Антон внутренне сжался. Но... ничего. Девочки посмотрели мимо него, скользнули взглядом по Серёге, продолжили свой разговор и прошли дальше, даже не замедлив шаг. Антона это удивило. Он мысленно уже возвёл себя на эшафот всеобщего осуждения, а его... не заметили. Потом прошли ещё двое парней из группы хоккеистов, живших на другом крыле. Они что-то обсуждали, один из них даже случайно толкнул Антона плечом, пробормотав «ой, сорян», и улыбнулся пошел дальше Тишина. Обычная, будничная жизнь интерната текла своим чередом. Никто не смотрел на него с осуждением. Никто не шептался. Это было настолько неожиданно, что сначала Антона охватило лёгкое, почти головокружительное облегчение. Может, не все знают? Когда Антон зашёл с Серёгой в столовую, его накрыла волна привычного шума, запахов и света. И что самое неожиданное — его встретили не молчанием и не взглядами исподтишка. Пара девушек, сидевших у входа, заметив их, улыбнулась и помахала рукой — не бурно, а по-дружески, как обычно. «Привет, Антон!» — крикнула одна. Кто-то из парней за соседним столом, увидев Серёгу, крикнул ему что-то про вчерашнюю игру, а потом кивнул и Антону. Подошли двое ребят из их же группы по фигурному катанию, пожали руки, обменялись парой ничего не значащих фраз про погоду и ранний подъём. Всё было как всегда. Антон, отвечая на приветствия, на автомате улыбался, кивал, но его мозг работал на повышенных оборотах, пытаясь найти подвох. Не было косых взглядов. Не было шёпотов за спиной, которые обрывались бы при его приближении. Даже те, кого он вчера вроде бы видел в очереди на взвешивании, когда всё случилось, смотрели на него... нормально. Именно тогда его взгляд, скользя по залу, зафиксировал отсутствие. Явное, бросающееся в глаза. Леры нигде не было. Не было за их «девичьим» столиком, где она обычно восседала, окружённая подругами. Её не было в очереди за кашей или чаем. Её не было видно у раздачи или у окна. Она просто отсутствовала. Антон знал её привычки — она не опаздывала. Она приходила раньше многих, всегда аккуратная, собранная, будто готовая не к завтраку, а к фотосессии. Её отсутствие было знаком. Нехорошим. Серёга, ничего не замечая, увлёк его к их столу у окна. Сегодня на завтрак была овсяная каша с мёдом и сухофруктами, пара кусочков сыра, яблоко и чай — сегодня, видимо, с ромашкой, что было признаком осенне-простудного сезона. Антон сел, посмотрел на тарелку. Каша пахла сладко и по-домашнему уютно. И именно этот запах вызвал в нём спазм. Где-то глубоко, на подкорке, организм требовал пищи — он же почти ничего не ел с прошлого дня. Но сознание, занозой в котором сидели эти два килограмма, протестовало. Чётко и ясно. Нет. Не буду есть. Мысли крутились вокруг одной точки: если он набрал, не съев ничего существенного, то что будет, если он сейчас поест? Цифры на весах взлетят до небес. Арсений... мысль о тренере заставила его вздрогнуть. Он бы съел всё на тарелке и даже попросил добавки, если бы это могло стереть тот взгляд, тот крик. Но это не сработает. Единственное, что он мог сейчас контролировать — это не дать ситуации стать ещё хуже. Пусть тарелка останется полной. Он отодвинул её от себя чуть дальше и взялся за чашку с чаем. Ромашковый аромат был нейтральным, безопасным. Вокруг него кипела жизнь. Ребята ели, болтали, смеялись. Никто не обращал на Антона особого внимания, никто не спрашивал, почему он не ест. Это было одновременно и облегчением, и новой формой пытки. Его оставили в покое. Игнорировали ли его проблему или просто не хотели лезть — было неясно. Он даже начал понемногу расслабляться, глотая горячий чай и слушая, как Серёга что-то рассказывает про нового тренера по ОФП. Но его спокойствие было хрупким. Потому что его смущало не только отсутствие Леры. Его смущало то, что должно было случиться вот-вот. Через пять, максимум десять минут, в столовую войдут тренеры. Все. В том числе и Арсений. Что будет тогда?