Семь минут рая.

Воздух в гостиной был густым, как сироп: смесь запаха дешёвой колы, солёного попкорна, пота от недавних танцев и сладковатого аромата лака для волос, который одна из девушек, Стейси, принесла с выпускного вечера. Музыка из кассетного магнитофона — что-то ритмичное и нарочито бунтарское — билась о стены снятого на выходные домика у озера, но уже на тихой громкости, превратившись в фон для общего гула голосов. Им всем было по семнадцать. Граница между детством и чем-то огромным, взрослым, прочерченная сегодня линией выпускного бала, ощущалась каждым, даже если никто не говорил об этом прямо. Поэтому и родилась идея: не расходиться по домам после официальной части, а скинуться и уехать сюда, на старую дачу дедушки Уилла, под предлогом «прощального летнего кемпинга». Только вот кемпинг быстро свёлся к пицце, музыке и теперь вот к этой тесной, тёплой компании, разваленной по потрёпанному ковру и старому кожаному дивану цвета авокадо. Джейн Хоппер, которую все, кроме официальных учителей и Макс, звали Оди или Одиннадцать, сидела в углу того самого дивана, поджав под себя ноги. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсировала у неё за висками. Она возникла не внезапно — начиналось всё с лёгкого давления ещё на танцполе, когда мигающие огни ударяли по глазам, а громкая музыка вибрировала в костях. Теперь же боль расцвела в полную силу, сжимая череп невидимым обручем. Оди прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от шума, сосредоточившись на ровном дыхании. Её пальцы бессознательно терли виски. - Эй, народ, слушайте сюда! — голос Лукаса, громкий и полный азарта, перекрыл общие разговоры. Он стоял в центре комнаты, держа в руках пустую стеклянную бутылку из-под колы. - Сидеть и тухнуть — скучно. Давайте сыграем во что-нибудь. Настоящее, взрослое. - Во что? — с подозрением спросил Уилл, отрываясь от разглядывания обложки кассеты. - Семь минут в раю, — выпалил Дастин, и его глаза загорелись озорным блеском. Рядом с ним сидевшая Стейси фыркнула, но не без интереса. Майк, прислонившийся к стене рядом с телевизором, покосился на Оди, сидевшую с закрытыми глазами. - Не знаю… Может, просто в карты? - Карты? Серьёзно, Уиллер? Мы же не в детском саду, — Лукас крутанул бутылку на полу, и та, звякнув, описала неуверенную дугу. — Все правила знают. Двое заходят в кладовку, — он кивнул на маленькую, едва заметную дверь в углу прихожей, — их закрывают на семь минут. А что они там делают… - Он многозначительно замолчал, и несколько голосов захихикали. Оди приоткрыла глаза. Кладовка. Тесное, тёмное пространство. Мысль о том, чтобы оказаться там запертой с кем-то, пока все снаружи будут ждать и смеяться, заставила её желудок сжаться. Боль в голове усилилась. -Я — за! — сказала Стейси, подмигнув своей подруге Хлои. - Давайте, чего уж там, — пробормотал кто-то из парней-одноклассников, которых прихватили с собой почти для массовки. Постепенно, с неохотным ворчанием или сгорающим от любопытства согласием, группа дала добро. Все взгляды невольно переместились на Оди, всё ещё сидевшую на диване. Она была тихим, немного отстранённым островком в этом бурлящем море подростковой энергии. Все знали, что она… особенная. Не в плохом смысле. Просто ей иногда было тяжело даваться то, что другим — легко. Шум, толпа, прикосновения. - Оди? — тихо спросил Майк, делая шаг в её сторону. Его голос был мягким, без давления. Оди посмотрела на круг ожидающих лиц. На Дастина, готового взорваться от азарта. На Лукаса с его победной ухмылкой. На Уилла, который смотрел на неё с понимающей симпатией. Отказаться сейчас — значило сломать игру, выделиться ещё больше, стать причиной разочарования. А больше всего на свете за последние годы она научилась бояться быть причиной неудобства. Быть странной. Она так хотела, чтобы этот вечер, эта «нормальная» жизнь с её «нормальными» ритуалами, была и её жизнью тоже. С трудом, превозмогая тошнотворный импульс боли, исходящий от висков, она кивнула. Медленно, будто её конечности были налиты свинцом, она поднялась с дивана. Пол под ногами слегка плыл. Она прошла и опустилась на ковёр рядом с Уиллом, в круг, который тут же сомкнулся. Пахло пылью, попкорном и её собственным страхом. - Отлично! Правила просты, — Лукас снова оказался в центре внимания. — Крутим по очереди, по часовой стрелке. Первый, на кого покажет горлышко, — идёт в кладовку и ждёт. Второй, на кого покажет после второго круга, — присоединяется. Дверь закрывается. Ровно семь минут по таймеру, — он потряс наручными часами. — Выходят вместе. Всё ясно? Кто первый? Первой вызвалась Хлоя. Она решительно щёлкнула ногтем по бутылочному горлышку, закружив его по полу. Все затаили дыхание, следя за вращением. Стекло, ловя отсветы от торшера, мелькало, как предсказатель судьбы. Оно замедлилось, дрогнуло и остановилось, указав прямо на сияющего Дастина. - О да! — воскликнул он, поднимая руку в победоносном жесте. - Спокойно, Хендерсон, тебе ещё напарника искать, — усмехнулся Лукас. — Крути ещё раз. Дастин с азартом раскрутил бутылку снова. Все смотрели, как она описывает круг за кругом. И снова, с какой-то насмешкой судьбы, замедлилась и указала на его же кроссовок. В комнате повисло недоумённое молчание, а затем её разорвал взрыв хохота. - Дастин в раю… с самим собой! — задохнулся от смеха Лукас. - Это нечестно! Перекрут! — возмутился Дастин, красный как помидор. После коротких споров решили, что результат не считается. Крутить стала Стейси. Бутылка завертелась, заскребя по полу, и на сей раз чётко указала на Хлою. Второй круг — и она остановилась на одном из одноклассников, Джейке. Та пара, слегка смущённая, поднялась под одобрительные улюлюканья и скрылась в тёмном проёме кладовки. Лукас с торжественным видом закрыл дверь и завёл таймер на своих часах. Семь минут тянулись мучительно долго. В комнате пытались шутить, но все уши были напряжённо прислушивались к тишине за дверью. Оди сидела, обхватив колени, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Ей хотелось, чтобы эти семь минут растянулись в вечность, лишь бы не наступала её очередь. Боль в голове теперь отступила на второй план, её сменила паника, холодная и липкая. Наконец раздался звук щелчка, и дверь открылась. Хлоя и Джейк вышли, стараясь выглядеть невозмутимыми, но лёгкий румянец на щеках и избегание взглядов выдавали их. -Ну? — начал было Дастин, но Джейк лишь отмахнулся, садясь на место. - Следующий! — объявил Лукас, и очередь перешла к Уиллу. Уилл бросил Оди быстрый, полный сочувствия взгляд перед тем, как крутануть. Бутылка завертелась. Оди зажмурилась, мысленно умоляя её остановиться на ком угодно, только не на ней. Звон стекла о пол стал для неё оглушительным. Она услышала, как круг ахнул, а затем наступила тишина. Оди медленно открыла глаза. Горлышко бутылки смотрело прямо на неё. Чётко, недвусмысленно, как обвинительный приговор. Всё внутри её оборвалось. Воздух перестал поступать в лёгкие. Комната поплыла, звуки стали приглушёнными, как из-под воды. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а пальцы на руках задрожали, цепляясь за материал её простого синего платья. - Нет, — прошептала она сама себе, но звук застрял в горле. — Нет, нет, нет… Оди, всё в порядке? — голос Майка прозвучал совсем рядом. Он присел перед ней, блокируя собой вид на остальных. Его лицо, обычно озабоченное или саркастичное, сейчас выражало только беспокойство. Он видел её панику — ту самую, редкую, но знакомую, которая иногда накрывала её в переполненных местах или когда что-то шло не по плану. Оди не могла говорить. Она лишь слабо помотала головой, чувствуя, как слёзы предательски подступают к глазам. Её трясло. - Эй, ребят, — Майк обернулся к остальным, его голос стал твёрже. — Минутку тишины. Он снова повернулся к Оди, опустившись на уровень её глаз. - Слушай, это просто игра. Всего семь минут. Ты можешь просто посидеть там, ничего не делать. Никто не заставит тебя делать то, чего ты не захочешь. Обещаю. Он говорил тихо, только для неё. Его слова не были магическими, но тон — спокойный, уверенный, — был якорем в её нарастающей буре. Он взял её холодную, дрожащую руку в свои и слегка сжал. - Просто вдохни. Глубоко. Оди послушалась. Вдох. Выдох. Дрожь немного утихла. Майк был прав. Это была просто комната. Просто семь минут. Она кивнула, едва заметно, отпуская его руку. - Я… я готова», — выдавила она. - Отлично, — Майк облегчённо улыбнулся и поднялся. — Всё ок. Крути второй раз, Уилл. Оди не смотрела. Она опустила голову, уставившись в узор ковра, пытаясь сосредоточиться на дыхании, чтобы не заплакать. Она слышала, как бутылка снова завертелась, слышала её звон, слышала, как она замедляется… и останавливается. В комнате на секунду повисла напряжённая пауза, а затем её нарушил возмущённый, резкий вздох и знакомый, слегка хрипловатый голос: - О, просто замечательно. Идеально. Оди подняла глаза. Макс Мэйфилд, откинув прядь рыжих волос с лица, смотрела на бутылку, указывавшую прямо на её колено, с выражением глубочайшего раздражения и доли классического Майфилдовского сарказма. Она явно была не в восторге. Вообще, Макс на протяжении всего вечера держалась чуть особняком, с её неизменной лёгкой ухмылкой и позой, говорившей «мне на всё наплевать, но я здесь, потому что скучно». Она участвовала в танцах, подтрунивала над Лукасом, ела пиццу, но эта игра, казалось, выводила её из себя больше всех. - Мэйфилд, не тяни резину! — крикнул Дастин. Макс закатила глаза так выразительно, что, казалось, вот-вот увидит собственный мозг. С неохотным, подчёркнуто медленным движением она поднялась, отряхнула джинсы и, не глядя на Оди, направилась к кладовке. Её осанка, прямая и немного вызывающая, словно говорила: «Ладно, давайте покончим с этим клоунским фарсом». Видя, что её «напарница» уже движется к месту действия, Оди заставила себя пошевелиться. Ноги были ватными, почти не слушались. Она поднялась, ощущая, как все глаза снова прилипли к ней. Каждый шаг к той маленькой тёмной двери давался с огромным трудом. Она чувствовала биение собственного сердца в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Макс уже ждала у входа, скрестив руки на груди. Когда Оди поравнялась с ней, их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Макс Оди не увидела ни злости, ни насмешки — только усталое, скучающее терпение и, возможно, тень того же самого дискомфорта, который испытывала она сама, просто хорошо скрытого под маской равнодушия. - Заходи уже, Хоппер, — буркнула Макс, пропуская её первой. — Чем быстрее зайдём, тем быстрее выйдем. Оди переступила порог. Темнота и запах пыли, старого дерева и чьих-то забытых резиновых сапог обволакивали её. Пространство было крошечным — метра два на полтора. С одной стороны стояли лыжные палки и сдутая надувная лодка, с другой — стопка старых журналов. Свет из гостиной слабо пробивался через щель под дверью, выхватывая из мрака их ноги. Оди сжалась, прижавшись спиной к прохладной стене, стараясь занять как можно меньше места. В следующее мгновение Макс шагнула внутрь, и дверь с глухим, окончательным щелчком захлопнулась. Звук защёлки прозвучал громче любого хлопка. Их поглотила почти полная темнота, нарушаемая лишь тонкой полоской света у пола и едва заметным отсветом от какого-то далёкого уличного фонаря в крошечное запылённое окошко под самым потолком. Наступила тишина. Гул голосов снаружи стал приглушённым, неразборчивым. Музыка превратилась в отдалённый, басовый гул. Оди слышала только своё неровное, слишком громкое дыхание и, как ей казалось, бешеный стук собственного сердца. Макс стояла у двери, спиной к ней, несколько секунд не двигаясь. Потом она тихо, с раздражением выдохнула. - Ненавижу эту идиотскую игру, — произнесла она в темноту, и её голос, лишённый привычной брони сарказма, звучал неожиданно устало и по-настоящему. Джейн промолчала. Тишина в кладовке была не абсолютной. Она была густой, налитой темнотой, но пронизанной звуками из-за двери. И эти звуки внезапно изменились. Приглушённый гул голосов, который ещё минуту назад казался просто неразборчивым фоном, теперь прорвался резким, крикливым смехом. Кто-то — похоже, Дастин — захохотал слишком громко и неестественно, его смех был похож на лай. Затем чей-то голос, вероятно, Лукаса, рявкнул что-то насчёт «бутылки», и в ответ раздался возглас, полный возмущения и фальшивой бравады: «Да вы просто не умеете пить!» Кто-то другой что-то прокричал в ответ, и общий гул стал громче, агрессивнее, распаленнее. Музыка прибавила громкости, басы глуше ударили в тонкие стены кладовки. Вечеринка снаружи перешла на новый, более хаотичный и шумный виток. Эта перемена прозвучала как щелчок, окончательно отрезавший их маленькое тёмное пространство от того мира. Они были заперты не просто в кладовке — они были заперты в пузыре, где снаружи бурлил странный, чуждый шторм. Этот внезапный всплеск шума, казалось, разорвал последние нити, сдерживавшие Джейн. Она простояла, прижавшись к стене, ещё несколько секунд, слушая этот гам. Потом её ноги, и без того ватные, окончательно подкосились. Она не упала, а скорее сползла вниз, опустившись на какую-то низкую, покрытую пылью поверхность — оказалось, это был старый деревянный сундук или низкий столик. Дерево холодом просочилось сквозь тонкую ткань её платья. Она сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, уставившись в темноту между своими коленями. - Я тоже не хочу в это играть, - её голос прозвучал в темноте тихо, но не шёпотом. Это был сдавленный, ровный поток слов, будто прорвавшаяся плотина. - Я не понимаю, зачем это нужно. Зачем нужно запираться. Зачем нужно делать вид, что это весело. Это невесело. Это страшно. Я не знаю, что нужно делать. Я не знаю, чего от меня ждут. Все смотрят. Все ждут, что выйдем, и будут смотреть, чтобы угадать, что было. Я ненавижу, когда на меня смотрят и угадывают. Я не хотела заходить. У меня болела голова. И сейчас болит. И здесь пахнет пылью и грустью. Я не знаю, как просто сидеть и молчать семь минут. Что, если я скажу что-то не то? Что, если я дышу слишком громко? Я не… Она говорила. Говорила долго, мучительно, выплёскивая наружу клубок паники, который душил её с момента остановки бутылки. Это были не просто слова — это была исповедь, вымученная, лишённая пауз, полная детских, но оттого не менее острых страхов. Она говорила о том, как боялась сесть в круг, как дрожали её руки, как Майк пытался успокоить, но успокоить не получилось, потому что страх был глубже. Она говорила о том, как ненавидит быть центром внимания даже в такой извращённой форме. Её монолог лился в темноту, ударяясь о стены, заваленные хламом, и возвращаясь к ней же эхом её собственной уязвимости. Макс всё это время стояла у двери. Сначала она просто слушала, и её молчание было подобно натянутой струне. Потом, по мере того как поток слов Джейн продолжался, её плечи сначала напряглись, потом началась едва заметная дрожь — не от страха, а от сдерживаемого раздражения. Каждое слово Джейн, такое искреннее, такое беззащитное, било по её собственной броне, по её выстраданному равнодушию. Оно напоминало ей всё то, что она сама старалась загнать поглубже: неловкость, страх быть непонятой, яростное желание контролировать ситуацию, когда контроль невозможен. - Замолчи. Голос Макс прозвучал не громко, но с такой концентрированной, ледяной яростью, что Джейн аж вздрогнула и оборвала свою тираду на полуслове. Но она не замолчала. Истерическая потребность выговориться была сильнее. - Я просто говорю, что я не… - Я сказала, замолчи, Хоппер! Это был уже не голос, а рык. И в следующее мгновение в темноте что-то сместилось. Быстрый, резкий шаг. Запах пыли, смешанный с лёгким ароматом Максовых духов — что-то дерзкое, с нотками перца и кожи. Пальцы, сильные и горячие, впились в плечи Джейн. Макс нависла над ней, её силуэт в темноте казался огромным. Она не просто толкнула Джейн — она прижала её к деревянной поверхности столика всем весом, с такой силой, что старые доски жалобно скрипнули, а в воздух поднялась новая туча пыли. Джейн ахнула, почувствовав, как её лопатки упираются в твёрдое дерево, а дыхание перехватило от неожиданности и боли. - Ты уже достала меня своим нытьём, - прошипела Макс, её лицо было так близко, что Джейн чувствовала её прерывистое, гневное дыхание на своей коже. - Твои вечные испуганные глазёнки, твоё дрожание. Ты как мокрый цыплёнок, которого все боятся раздавить. Замолчи уже наконец. Джейн замерла. Весь её мир сузился до этого давления на плечи, до горячего дыхания в лицо, до пульсации крови в висках, которая теперь заглушала даже головную боль. Она боялась пошевелиться. Боялась издать звук. И в этой парализующей тишине, под гнётом Макс, её рука, лежавшая беспомощно на её собственном колене, будто сама по себе, помимо её воли, сжатой в комок страха, пошевелилась. Она поднялась. Не для того, чтобы оттолкнуть. Не для защиты. Она просто… переместилась. Её ладонь, холодная и влажная от пота, нащупала в темноте складку Максиной футболки, затем тёплую, упругую плоть под ней, обтянутую тонким материалом джинсовой куртки. И прилипла к её талии. Пальцы Джейн слабо вцепились в бок Макс, будто ища точку опоры в этом перевёрнутом мире, островок стабильности в шторме гнева. Этот жест, такой непроизвольный, такой лишённый всякого смысла, на мгновение ошеломил даже Макс. Она замерла, её дыхание споткнулось. Зачем? Что это? Мольба о пощаде? Желание оттолкнуть? Или что-то ещё, более тёмное, более простое, что не имело слов? Никто не знал. Даже сама Джейн не знала. Её мозг был пуст от мыслей, наполнен только шумом страха и этим необъяснимым тактильным импульсом — необходимостью коснуться. Для Макс этого хватило. Этот неловкий, детский жест стал последней каплей, спусковым крючком для всего, что копилось в ней годами: раздражения, невысказанного интереса, злости на саму себя, на ситуацию, на эту дурацкую игру, на весь мир. Её левая рука стремительно метнулась вниз, схватила запястье Джейн, оторвав его от своей талии с такой силой, что кости хрустнули. Она не просто отбросила эту руку — она пришпилила её к столику рядом с Джейн, прижав ладонью. - Не двигайся, - это был уже не приказ, а обетование чего-то неминуемого. И затем её губы нашли губы Джейн в темноте. Это не был поцелуй. Это было нападение. Это было вторжение. Губы Макс были сухими, твёрдыми, настойчивыми. Они врезались в губы Джейн, заставляя её сильнее вжиматься в пыльную деревяшку столика. Не было нежности, не было вопрошания. Была только требовательная, грубая подавляющая сила. Макс целовала её так, будто хотела через этот поцелуй передать всю свою ярость, всё своё раздражение, заглушить тот поток слов, что только что лился из Джейн. Джейн не ответила. Она оцепенела. Её губы оставались неподвижными, холодными под этим жгучим давлением. Она боялась. Они никогда не были друзьями. Их общение сводилось к редким, вынужденным фразам в компании общих друзей, к взглядам, которые они иногда случайно пересекали — взглядам, полным взаимного непонимания и смутной настороженности. Но они и не были врагами. Не было между ними той откровенной неприязни, что иногда вспыхивала у Макс с другими. Была просто пустота. А теперь эта пустота была заполнена этим грубым, всепоглощающим поцелуем. Макс, всё ещё не отрывая губ, её свободная правая рука, та самая, что не держала запястье Джейн, двинулась вниз. Её пальцы скользнули по колену Джейн, задев тонкую ткань простого синего платья. Движение было резким, целеустремлённым. Она захватила подол, и грубый хлопок материи прозвучал громко в тишине. Она не снимала платье, не искала застёжек. Она просто задрала его, смяв ткань у самого пояса Джейн, обнажив нижнюю часть её живота, бёдра и тёмную полоску простых хлопчатобумажных трусиков. Джейн издала сдавленный звук, попыталась дёрнуться, выгнуться, но прижатая рука и тяжесть тела Макс не давали ей ни малейшего шанса. Это была ловушка. - Я сказала, не двигаться, - прошептала Макс прямо в её губы, и в этом шёпоте сквозь гнев пробивалась какая-то тёмная, торжествующая нота. - Ты уже задолбала всех. И меня особенно. И тогда её пальцы, тёплые и шершавые от мелких царапин (от скейта, от драк, от жизни), нашли свою цель. Не снимая трусиков, просто через тонкую, уже влажную от её собственного страха ткань, большой палец Макс упёрся прямо в бугорок клитора Джейн и надавил. Не лаская, не исследуя, а утверждая. Давя. Джейн ахнула уже по-другому. Это был не крик, а короткий, перехваченный выдох, в котором смешались шок, боль и нечто острое, молниеносное, пронзившее её от таза до самого мозга. Это было как удар током, но не обжигающий, а странно разряжающий ту самую сковывающую панику. Её тело, всё ещё напряжённое в ожидании удара, дрогнуло, но уже не от желания убежать. Губы под губами Макс вдруг размякли. Сжатые зубы разомкнулись. И когда губы Макс снова двинулись, теперь уже не просто давя, а захватывая её нижнюю губу между своих, Джейн ответила. Её ответ был робким, неумелым, почти неосязаемым. Это было движение навстречу, тихое и предательское. Она перестала быть просто жертвой грубого поцелуя; она начала участвовать в нём. Её язык, пугливый, коснулся Максиного, и та тут же впустила его, захватила, вовлекла в свой агрессивный, властный танец. Макс ухмыльнулась — Джейн почувствовала, как её губы изогнулись в усмешку, не прерывая поцелуя. Её палец на клиторе не просто давил теперь. Он начал двигаться. Медленно, с непоколебимой уверенностью, он описывал маленькие, жестоко точные круги через ткань. Давление то усиливалось, то чуть ослабевало, выверяя реакцию. - Вот видишь, - прошептала Макс, отрываясь на миллиметр от её губ, её дыхание стало горячим и прерывистым. - А я ведь давно этого хотела. Посмотреть, что скрывается за этим испуганным фасадом. Её слова падали, как раскалённые угли, на кожу Джейн. Они не были признанием в нежности. Они были признанием в одержимости, в том самом раздражении, что годами копилось и наконец нашло этот извращённый выход. Палец продолжал своё движение, и тело Джейн начало отвечать помимо её воли. Тепло разливалось из точки под её пальцем, заполняя низ живота, растекаясь по внутренней поверхности бёдер. Она тихо застонала, звук был поглощён ртом Макс. Её свободная рука, та самая, что не была прижата, поднялась и неуверенно легла на Максину спину, вцепилась в материал её куртки. Она больше не пыталась оттолкнуть. Она держалась. И тогда Макс замедлила движения пальца. Она снова прикоснулась губами к её губам, но теперь этот поцелуй был другим — всё ещё властным, но с оттенком вопрошания, странной смеси вызова и ожидания. Её большой палец скользнул вниз, вдоль влажной уже ткани трусиков, к едва заметному шву, к входу. - Можно войти? - прошептала она. Её голос был хриплым, но в нём не было просьбы. Это был ритуал. Последняя формальность перед окончательным захватом. Джейн не сказала ничего. Она не могла. Её горло было сжато. Весь её мир сузился до темноты, до запаха пыли и Макс, до жгучего, нестерпимого ожидания в самой глубине её тела. Она лишь закинула голову назад, её шея выгнулась дугой, и она издала тихий, сдавленный звук, что-то среднее между стоном и рыданием. Этого было достаточно. Ткань трусиков оказалась не преградой. Макс просто отодвинула её в сторону одним грубым, уверенным движением пальцев другой руки. И тогда её указательный палец, скользкий от влаги самой Джейн, упёрся в её вход, нажал — и вошёл. Джейн вскрикнула. Коротко, резко. Это было чувство растяжения, наполнения, небывалого вторжения. Не болезненное, но ошеломляющее своей интимностью и решительностью. Макс вошла в неё не до конца, может быть, на одну фалангу, замерла, позволяя ей привыкнуть. - Дыши, цыплёнок, - пробормотала Макс, и её губы снова нашли её губы, но теперь этот поцелуй стал почти отвлекающим манёвром. И она начала двигать пальцем. Первый толчок был медленным, исследовательским. Второй — глубже, увереннее. Третий — уже с ритмом. Она не искала нежно, не ласкала. Она просто двигалась внутри неё, устанавливая свой темп, свою власть. Каждый толчок был точным, безжалостным, лишающим остатков мысли. - Ты уже вся мокрая, - прошептала Макс против её губ на одном из движений. - От одного только страха? Или от чего-то ещё? - Не… не знаю, - выдавила наконец Джейн, и её голос был разбитым, чужим. - Врёшь, - усмехнулась Макс и углубила движение. Она добавила второй палец. Теперь растяжение было сильнее, и Джейн зарычала, её ногти впились Макс в спину. Но боль смешалась с чем-то настолько ярким, таким пронзительным, что она перестала понимать, где заканчивается одно и начинается другое. Макс нашла внутри неё какой-то особый угол, какой-то чувствительный участок, и сфокусировалась на нём, чередуя глубокие, медленные толчки с короткими, быстрыми тычками. - Макс… - простонала Джейн, и это имя в её устах прозвучало как молитва и как проклятие одновременно. - Молчи, - приказала та, но её собственное дыхание стало срываться. - Просто… чувствуй. Оргазм накатил на Джейн не как волна, а как обвал. Внезапно, сокрушительно, без предупреждения. Всё её тело выгнулось дугой, отрываясь от столика, насколько позволяла прижимающая её рука Макс. Немой крик застыл у неё в горле. Внутри всё сжалось, потом разрядилось белым, ослепительным огнём, который смел всю боль, весь страх, все мысли. Её тело затряслось в конвульсивных спазмах, сжимая пальцы Макс внутри себя с такой силой, что та прикусила губу от неожиданности. И когда волна схлынула, оставив после себя только слабость и оглушительный звон в ушах, Джейн, вся дрожащая, вся в поту и собственной влаге, впервые за этот вечер сделала что-то совершенно осознанно. Она обвила Макс руками, прижалась к ней со всей силы, уткнувшись лицом в её шею, в воротник куртки. Она впилась в неё, как тонущий в спасительный плот. Не было стыда. Не было вопросов. Была только эта животная, всепоглощающая потребность в близости, в точке опоры после падения в бездну. И Макс… Макс не оттолкнула её. Её рука, та самая, что только что владела её телом, медленно, почти нежно, высвободилась. Она обняла Джейн в ответ. Крепко, молча. Её ладонь легла на затылок Джейн, её пальцы впутались в короткие, влажные волосы. Она не говорила ничего. Она просто держала её, пока та мелко дрожала, и её собственное дыхание постепенно выравнивалось. Потом, через несколько бесконечных секунд, она наклонила голову и поцеловала Джейн в лоб. Сухо, быстро. Затем ещё раз — в макушку, в её короткие волосы. Это были не поцелуи страсти. Это были поцелуи странного, невысказанного успокоения, грубого заверения. И тут из-за двери, сквозь всё ещё доносящийся гвалт, громко, нараспев прозвучал голос Лукаса: - Эй, райские птички! Время вышло! Выдыхайте! Реальность врезалась в их пузырь с силой тарана. Джейн вздрогнула, как от удара. Всё — стыд, страх, непонимание — вернулось к ней мгновенно, удесятерённым. Она отпрянула от Макс, её глаза в темноте были широко раскрыты от ужаса. Она заёрзала, пытаясь стянуть спутанное платье, поправить трусики, её движения были паническими, беспорядочными. Она снова была тем испуганным цыплёнком. - Я… они… что мы… Её пальцы в темноте наткнулись на руку Макс. И снова, как и вначале, вцепились в неё, но теперь уже не в поисках непонятной опоры, а в смертельном ужасе перед тем, что ждёт за дверью. Макс не одёрнула руку. Наоборот. Её пальцы сомкнулись вокруг пальцев Джейн. Хватка была твёрдой, почти болезненной, но в этой твёрдости была не грубость, а что-то иное. Якорь. - Тихо, - сказала Макс, и её голос был спокойным, низким, таким же уверенным, как и её движения минуту назад. - Теперь тебе точно бояться нечего. Она сказала это не как утешение. Она сказала это как констатацию факта. Как приговор. Как обещание. Потом она разжала пальцы Джейн, но не отпустила их, а просто переплела со своими. Одной рукой она потянулась к двери, к щеколде. Щелчок защёлки прозвучал так же громко, как и когда он запирал их. Дверь открылась, впуская в их тёмное убежище полосу яркого, резкого света из гостиной и новую, оглушительную волну смеха, музыки и криков. Они не вышли. Они просто перестали скрываться в темноте, стоя на пороге, пальцы всё ещё сплетённые, дыхание ещё не пришедшее в норму, а на губах — вкус друг друга, пыли и тайны, которая теперь навсегда останется в этой маленькой, душной кладовке.